Текст книги "Повесть о неподкупном солдате (об Э. П. Берзине)"

Автор книги: Гунар Курпнек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

4

Берзин пришел в Кремль по вызову коменданта Малькова. Бывший матрос деловито осведомился о состоянии батареи. Узнав, что орудия, только по спискам числятся боевыми, а на самом деле не имеют ни снарядов, ни лошадей, – стал кричать, что не потерпит саботажа, отдаст кого-то там под суд и расстреляет по всей строгости революционного закона.

Берзин молчал. Этот человек с его напористой хваткой, горячим темпераментом нравился ему все больше и больше. И хотя Мальков с пылу, с жару накричал и на Берзина, тот понимал, что крыть ему нечем, и только улыбался, слушая ветвистые ругательства коменданта.

– И чего ты расшумелся, Павел Дмитриевич? – услышал Эдуард Петрович позади себя спокойный, с хрипотцой голос Петерса. – Кричишь так, что все вороны над Кремлем повзлетали.

Мальков машинально взглянул в окно. Верно, над колокольней Ивана Великого с гомоном вилась стая воронья. Шутка Петерса пришлась к месту. Весело рассмеявшись, Мальков сразу заговорил спокойно:

– Летают, дери их корень! Латыши патронов на них извели – не счесть. А кричу я на эту детину, – комендант ткнул пальцем в Берзина, – оттого, что дивизион у него ни тпру ни ну, а командир только молчит и, знай себе, ухмыляется в бороду.

– Не понимаю тебя, расскажи толком.

– Мне нечего рассказывать. Ты, Яков Христофорович, от имени Чека спроси у него: почему дивизион не приведен в полную боевую готовность?

Петерс живо обернулся к Берзину.

– В самом деле, почему?

Берзин взглянул сначала на Петерса, потом на Малькова, подошел к окну и указал на видневшуюся вдали царь-пушку:

– Как по-вашему, что получится, если из этой пушечки пальнуть горохом?

– Ты нам загадок не загадывай, – начал было снова кипятиться Мальков, но, увидав предостерегающий жест Петерса, замолк.

– Только у нас получается наоборот, – продолжал Берзин. – Дивизион у нас легкий, гаубичный. А снаряды прислали тяжелые…

– Не по калибру? – Мальков стал что-то писать на листке бумаги. – Что ж ты молчал? Пошел бы к Вациетису, так, мол, и так – давай снаряды.

– Был я у командира дивизии. Рапорт подал.

– Ну?

– Прислали снаряды.

– Вот видишь! – обрадовался Мальков.

– Прислали, да не те.

– Велики?

– Нет. Малы!..

Все трое рассмеялись. Громче всех – Мальков. И Берзин почувствовал, что не ошибся в этом простом, по-русски открытом и добром в сущности, несмотря на грозный вид, человеке.

– Вот, возьми, – Мальков протянул ему листок бумаги. – Пойдешь в арсенал и получишь снаряды.

– А лошади? Где взять лошадей?

– У тебя, Эдуард, растет аппетит, – Петерс усмехнулся. – Получил снаряды, подавай лошадей…

– А как иначе? Две недели обивал пороги комиссий и подкомиссий, комитетов и подкомитетов – черт их совсем задери.

– Дали? – Мальков хитро прищурился.

– Как же – дали! Кляч каких-то дохлых. Они сквозь нашу сбрую со всеми четырьмя ногами пролезают.

– Ишь ты? – удивился Мальков. – Не подошли, выходит, хомуты?

– Именно! Запряжем, тронем с места…

– Подожди, подожди, Эдуард. – Петерс подмигнул Малькову. – Снаряды, выходит, велики, а лошади – малы?

– О том и толкую.

– Масть неподходящая, – съязвил Мальков.

– Да не масть, а… – Берзин махнул рукой. – В общем нам нужны настоящие артиллерийские лошади, а не извозчичьи клячи.

– Где мы их тебе возьмем, битюгов-то? Съели их! Понимаешь? На колбасу пустили! Бери, каких дают! – Мальков встал, подал Берзину руку. – Бывай здоров!

Яркое весеннее солнце пылало жаром на куполах Кремля. Голубизной светились лужи, и в их призрачных глубинах отражались пуховые облака.

Еще в первый свой приход в Кремль Эдуард Петрович поразился царящему здесь запустению. Знакомые по репродукциям Успенский собор, Грановитая палата, Иван Великий и другие архитектурные шедевры выглядели бедными, обшарпанными. Во дворе арсенала громоздились кучи битого кирпича и мусора. В октябрьских боях сгорел верхний ряд казарм, тянувшихся от Троицких ворот до здания Судебных Установлений, где теперь размещался Совнарком. С тех пор окна зияли слепыми провалами.

Но главное – люди. По Кремлю бродили какие-то мрачные фигуры, казавшиеся Берзину загадочными и непонятными. Похожие на монахов только внешним обликом, они ощупывали взглядами каждого человека, просили милостыню и гнусавили себе под нос не то молитвы, не то ругательства.

Выйдя от Малькова, Берзин спросил Петерса, что за странные личности бродят по Кремлю.

– Именно – личности! – Петерс усмехнулся. – Помнишь в «Борисе Годунове» юродивого, у которого мальчишки отняли копеечку? Я как увидел их – сразу вспомнил. Эти вот, – Петерс кивнул на группу людей, отбивавших поклоны у Чудова монастыря, – похлеще того юродивого.

– Они что, живут здесь?

– Забили все щели! Как тараканы… – Он помолчал. – Ох и дряхлый же нам мир достался! Юродивый! И уродливый! Ну да Павел Дмитриевич с товарищами наведут здесь порядок.

Когда проходили мимо бревен, наваленных как попало у Боровицких ворот, Яков Христофорович спросил:

– Ты очень торопишься?

– В арсенал надо, за снарядами…

– Может, посидим, покурим? – И, не дожидаясь ответа, сел на бревно, достал кисет с махоркой, протянул Берзину. – Сворачивай!.. Аркадия видел?

Берзин молча кивнул.

– Значит, все в порядке. Главное – не подавай виду, что ты подозреваешь в них врагов.

Некоторое время сидели молча. Потом негромко, будто разговаривая сам с собой, Яков Христофорович стал рассказывать, как тяжело приходится сейчас молодой республике.

Окончилась короткая мирная передышка. Снова заговорили пушки. Вопреки Брестскому миру кайзеровская Германия оккупировала Крым, вторглась в Донские степи, высадила десант в Тамани. Немецкие агенты спровоцировали наступление турецких войск на Баку. Краснов двинулся на Царицын. Англичане и французы высадились в Мурманске. Потом японские дивизии захватили Владивосток. Интервенты сделали попытку проникнуть в глубь страны, но получили отпор. В ожидании благоприятного момента командование интервентов с помощью своих агентов принялось плести заговоры и интриги, устраивать провокации внутри страны. Вспыхнул мятеж чехословацкого корпуса. В Томске возникло «Сибирское правительство» во главе с эсером Дербером. Новоявленного «властителя» активно поддерживают дипломатические представители США, Великобритании и Франции.

– Эти мне дипломаты! – сквозь зубы проговорил Петерс. – Обнаглели и действуют в открытую. Не помню, рассказывал я тебе об англичанине Кроми? Морском атташе?

– Он встречался с Рейли на конспиративной квартире в Петрограде?

– Значит, рассказывал… Так вот, по заданию этого Кроми белогвардеец Веселаго начал готовить почву для высадки в Мурманске английского десанта. Пока Веселаго действовал на севере, здесь, в Москве, коллеги Кроми по дипломатическому корпусу вербовали офицеров и отправляли их в Мурманск.

– Трудное будет лето, – говорил Петерс. – Огненное кольцо фронтов окружает нас со всех сторон. Мурманск на севере, чехословацкий фронт – на востоке, Туркестан, Баку и Астрахань – на юге… Добавь к этому еще невидимый фронт здесь, в Москве, Петрограде, Вологде, Ярославле. Заговоры, мятежи, шпионаж, диверсии. Савинков становится все сильнее и сильнее. Все это дело рук дипломатов. А тут еще левые эсеры воду мутят, что-то затевают.

– Да, я знаю. Они вышли из правительства.

Яков Христофорович поднялся, с улыбкой взглянул на друга.

– Ну, просветил я тебя, пора и за дело браться. Да и тебя ждут в арсенале.

Записка Малькова возымела магическое действие. Снаряды нужных калибров были получены быстро и так же быстро доставлены в Замоскворечье.

Уставший, но довольный Эдуард Петрович шел через территорию Кремля. Как тени, то тут, то там мелькали подозрительные обитатели этих мест. Сейчас, на закате, фигуры монахов и нищих казались особенно зловещими. На какой-то миг Эдуарду Петровичу показалось, что вот-вот ударят в колокола и тихий вечерний звон разольется по Москве.

И именно в эту минуту Берзин увидел сценку, которую юн долго вспоминал, как помнит человек светлые, радостные часы.

Он шел через Соборную площадь, когда на краю ее, ближе к Москве-реке, увидел необычную картину: поставив раскладной мольберт, не обращая внимания на любопытных, спокойно работал художник. Одетый в длинно-полую кавалерийскую шинель, в небрежно сдвинутой на затылок фуражке, он весь будто светился в лучах заходящего солнца.

Длинная тень Ивана Великого – тень, падавшая на площадь четыреста с лишним лет, – оканчивалась там, где поставил свой мольберт художник. Острым чутьем Эдуард Петрович воспринял всю необычайность, всю новизну представшей перед ним-картины. И ему страшно захотелось взяться за кисти и краски, написать эту выхваченную из жизни картину, передать ее сокровенный, глубокий смысл. Достав из кармана клочок бумаги, огрызок карандаша, он стал быстро рисовать, боясь, что неизвестный художник сейчас уйдет и исчезнет чудесное видение. Но карандаш оказался твердым, бумага – обычная оберточная – рвалась под грифелем, и набросок не получился.

Разругав себя за то, что не догадался захватить блокнот– шел не куда-нибудь, а в Кремль – он, ссутулившись, зашагал прочь. Ему было мучительно больно, что он не может вот так же, отбросив все дела, взяться за кисть и писать, писать, писать. Он тут же отогнал эту мысль, понимая, что это невозможно сделать.

И не подозревал Эдуард Петрович, что это чувство – чувство ответственности перед большим делом становится чертой характера, чертой, которая будет сопровождать его всю жизнь.

5

Они сидели на берегу тихой и мутной Яузы. Савинков был настроен иронически. Заложив руки за голову, он уставился в бездонное небо и воркующим баритоном рассуждал:

– Покончим со всеми этими революциями и контрреволюциями, бросим все дела земные и укатим с вами на юг, к морю Черному. Пусть ласкают нас ветры южные, пусть услаждают наш слух лютни и арфы. Построим виллы, станем ходить Друг к другу в гости и жить, как все – простой, животной жизнью…

– Вы мещанин, Борис Викторович, – Рейли не понял иронии Савинкова: что это на него нашло сегодня?

– Все мы, батенька, в душе мещане. Всех нас тянет к уюту и красивым женщинам…

– И поэтому вы сошлись с Дагмарой?

– Вас это шокирует? Не ожидал! – Савинков громко рассмеялся.

– Плевать я хотел на бабье! – Рейли бросил в воду камешек. – Муть сплошная! Трясина.

– Да вы, оказывается, женоненавистник! – Савинков хохотнул, но, прочитав в глазах Рейли ярость, примирительно добавил. – Не будем сводить счеты.

– А почему бы нет? Почему бы нам не свести эти самые счеты? Не бабьи, конечно, а деловые. – Рейли презрительно поморщился. – Недавно мне довелось беседовать с одним… с одним бухгалтером. Он, знаете, любит подводить баланс. Два плюс два, три плюс три…

Савинков приподнялся с земли, оторвал стебелек, задумчиво погрыз его, выплюнул:

– Тьфу, горечь какая! Два плюс два, значит? Арифметика… А по-моему, политика – высшая математика. В ней имеешь дело с двумя и тремя неизвестными… В одном вы правы, Константин Георгиевич: подсчитать свои силы никогда не мешает.

– Вот и займемся подсчетом. Предлагаю начать с вас, Борис Викторович. Возражений нет?

И они принялись переставлять пешки в игре, которую затеяли. Оба они не подозревали, что сами были только пешками в этой игре.

С самого начала Октябрьской революции Савинков выступил как один из ее яростных противников. Установив тесные связи с контрреволюционными генералами – Корниловым, Красновым и Алексеевым, Савинков принял самое деятельное участие в создании добровольческой армии. Через шесть лет он предстанет перед судом народа и признается: «Моя упорная, длительная, не на живот, а на смерть, всеми доступными мне средствами борьба не дала результатов. Раз это так, значит, русский народ был не с нами, а с РКП». С немалой дозой театральности Савинков задаст вопрос: «Что было?» Ответит на него так: «На Дону – интриги, мелкое тщеславие, «алексеевцы» и «корниловцы», надежда на буржуазию, тупое непонимание положения, подозрительность к каждому демократу и тайное «боже, царя храни».

Он считал себя демократом и революционером. И включил в руководящее ядро «Союза Защиты Родины и Свободы» махровых монархистов: генерал-лейтенанта Рычкова и полковника Перхурова. Превратил свой «Союз» в эпицентр контрреволюции, шпионажа, террора.

Сидя на берегу Яузы, Савинков и Рейли прикидывали свои силы, намечали: кого, куда и каким путем отправить, где начать новую акцию, где временно скрыться в подполье. Савинков рассказал, что его «Союзу» удалось создать крепкие боеспособные организации в Ярославле, Калуге, Муроме, Рыбинске, что его люди только ждут приказа выступить. И еще он сказал, что, как всегда, не хватает денег.

– Не прибедняйтесь, Борис Викторович, – усмехнулся Рейли. – Мне досконально известно, что вы получили кругленькую сумму от французского посла Нуланса.

– Капля в море эти французские деньги. Мы их съели в один миг.

– Охотно верю и искренне вам сочувствую. Но помочь пока ничем не могу. Мы сами испытываем большие затруднения в деньгах… Крупная сумма нам бы очень понадобилась. Но где ее взять? Разве что потрясти московских толстосумов?

– Попробуйте.

Рейли откинулся на спину, лениво наблюдая, как высоко в небе носятся неугомонные стрижи.

– Отличная штука, жизнь! А, Борис Викторович? Вот сидим мы с вами на тихом берегу тихой речки, а за нами, по нашей воле, людишки идут в атаки, стреляют, жгут, обманывают друг друга. Хорошо чувствовать себя всесильным, Борис Викторович?

– Наверное. Я не задумывался. Просто я дал себе слово уничтожить большевистскую опасность и во имя этой цели готов на все.

– Зачем такие громкие фразы? В джунглях, знаете ли, действуют молча.

Солнце спряталось за ближайшей колокольней, когда они, не торопясь, двинулись вдоль берега.

– Вчера вечером один из моих агентов сообщил, что левые эсеры собираются отбить у вас хлеб, Борис Викторович, – будто невзначай произнес Рейли. – Готовится крупная террористическая акция, которая должна сорвать мир с Германией.

– Знаю. Акция против графа Мирбаха. Пока что это только план.

– Но он может стать реальностью.

– Не отрицаю. Когда мне станет ясна его неотвратимость– вот тогда мы будем действовать. И докажем всему миру, что большевизм – химера.

– А нельзя ли поторопить ваших левых братьев?

– Это уже делается, Константин Георгиевич. К убийству графа Мирбаха мы хотим приурочить выступления в Ярославле, Рыбинске, Муроме и других местах. Для этого я на днях уезжаю из Москвы.

Некоторое время шли молча. Каждый думал о своем. Рейли – о том, что Савинков, при всей его любви к фразе, обладает несомненным талантом организатора. Савинков же, со свойственным ему сарказмом, размышлял о том, что иностранные дипломаты и разведчики ни черта не понимают во внутренних делах России, и, если бы не их деньги и оружие, давно бы следовало выдворить их за границу.

Но ни тот, ни другой не подозревали, что их, как им тогда казалось, глубокомысленные наблюдения и выводы построены на простейшем субъективизме, от которого Савинков сумеет избавиться в конце жизни, а Рейли – никогда. Наивно представляя, что им дано право управлять историей, английский разведчик и русский террорист не могли знать, что уже тогда история приготовила им скорую политическую, да и физическую смерть.

Савинков – тот хоть перед смертью признает свою вину перед народом, которому причинил столько горя и страданий. Рейли же готов будет предать всех и вся, лишь бы сохранить себе кусочек жизни. Точнее – призрак жизни.

6

Ни Петерс, ни Берзин в тот день не знали, что первое звено из длинной цепи событий, которыми ознаменовалось лето восемнадцатого года и участниками которых им довелось стать, что это звено находилось в Денежном переулке. Именно отсюда начала распрямляться пружина…

Все началось с того, что у дома германского посольства остановился автомобиль. Двое в кожаных куртках приказали шоферу не выключать мотор и направились к парадной двери. На резкий продолжительный звонок вышел бородатый швейцар:

– Кого надо? Господа не принимают…

– Мы из ВЧК!

Лицо швейцара вытянулось. Но он привычно раскланялся и пропустил посетителей в вестибюль. После минутного ожидания на лестнице появился тайный советник посольства доктор Рицлер.

– К сожалению, – сказал он елейным голосом, – господин посол обедает и не может вас принять…

– Мы из Чека, – требовательно повторил один из посетителей и протянул господину тайному советнику мандат. Тот растерянно пробежал его глазами: «Всероссийская Чрезвычайная Комиссия уполномачивает ее члена Якова Блюмкина и представителя Революционного трибунала Николая Андреева войти в переговоры с Господином Германским Послом в Российской Республике по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к Господину Послу. Председатель Всероссийской Чрезвычайной Комиссии: Ф. Дзержинский, Секретарь: И. Ксенофонтов».

Доктор Рицлер некоторое время раздумывал, какой предлог выбрать, чтобы выпроводить непрошеных посетителей, и на всякий случай спросил:

– Какое же дело имеет непосредственное отношение к графу?

– Передайте послу, что его брат Роберт Мирбах арестован как шпион и враг мировой революции.

– Брат? Но у господина посла нет брата!

– Вы недостаточно осведомлены. Вот документы, – из портфеля достается пачка бумаг и доктор Рицлер вынужден их рассмотреть. Опытный канцелярист, он знает великую силу бумаг! И если на листках то и дело повторяется фамилия шефа – значит… Значит, как говорят русские: нет дыма без огня.

– Хорошо. Я доложу господину послу о вашем желании. Следуйте за мной.

Поднявшись на второй этаж, посетители оказались в роскошной гостиной.

– Прошу подождать, – сухо произнес доктор Рицлер и исчез за массивной дверью.

Андреев распахнул окно, и в комнату донеслось урчание автомобиля. Блюмкин хотел что-то сказать, но в это время открылась дверь и на пороге появился молодой, щеголеватого вида человек.

– Лейтенант Мюллер. Фоенный атташе, – представился он, щелкнув каблуками. – Укотно, коспота, сесть, пока Herr посоль обетайть?

– Ничего, мы постоим.

– Как гофориться ф русский нарот: прафта ноки колейт…

– Правда глаза колет, а в ногах правды нет, – поправил его Андреев.

– Фот, фот! – лейтенант радостно улыбнулся. – Я думайт…

Но что думал лейтенант Мюллер, посетителям узнать не пришлось. В гостиную вошел граф Мирбах. Плотного телосложения, с надменным взглядом белесых глаз, он слегка кивнул посетителям и застыл в выжидательной позе. Граф довольно свободно владел русским языком, но говорил на нем с какой-то брезгливостью, будто касался губами слизняков. Впрочем, этот потомственный дворянин презирал и своих соотечественников, если они не были выходцами из его благословенной Пруссии.

– Господин тайный советник доложил мне, что у вас имеются документы, компрометирующие мое имя, – заговорил он слегка гнусавым голосом.

– Вот они. – Блюмкин вручил графу пачку бумаг.

Мирбах присел к столу, двумя пальцами перелистал их, потом небрежным жестом отбросил в сторону.

– Это грязная инсинуация. У меня нет родственников, проживающих в России. – Посол встал, холодно взглянул на Блюмкина. – Я подозреваю, что цель вашего прихода совсем иная…

Молчавший до сих пор Андреев прервал посла:

– Вы правы. Эти бумажки, – он кивнул на стол, – только предлог, чтобы увидеть вас.

– Вот как! – привычным движением граф вставил в глаз монокль и свысока посмотрел на Андреева.

– По-видимому, господину послу угодно знать меры, которые могут быть приняты против него?

– Разумеется, – подтвердил Мирбах.

– Это я вам сейчас покажу, – сказал Блюмкин и, выхватив из портфеля револьвер, выстрелил сначала в посла, потом в Рицлера и Мюллера.

Граф, как подкошенный, упал на пол и со стоном полез к двери, оставляя на текинском ковре следы крови. Ему вдогонку Блюмкин послал еще несколько пуль, а Андреев, перед тем, как выпрыгнуть в окно, бросил бомбу. Она гулко взорвалась, окутав гостиную пеленой дыма.

Для Блюмкина прыжок в окно оказался неудачным – повредил ногу. Превозмогая боль, он с помощью Андреева кое-как дотащился до машины.

– Скорее! Гони! – приказал он шоферу.

Так закончилось событие, упоминаемое в истории тремя словами: «убийство графа Мирбаха».

Непосредственный исполнитель террористического акта– левый эсер Яков Блюмкин был из тех «революционеров», которые никогда не имели никакого отношения к революции, но в чьи руки контрреволюций вложила оружие и приказала: убивай! И они убивали, не в состоянии осмыслить ни причин, ни последствий убийства.

Таково уж свойство крохотной шестеренки: порой без нее не сдвинется с места огромный механизм. Не думали, не гадали Блюмкин и Андреев, что этот механизм раздавит, расплющит и их самих, и их руководителей.