Текст книги "Повесть о неподкупном солдате (об Э. П. Берзине)"

Автор книги: Гунар Курпнек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

10

Шальной ночной ветер гонял по московским улицам мусор. Качались на ветру растревоженные тусклые фонари.

Пусты глазницы окон.

Лишь в некоторых – свет.

У одного из таких освещенных окон стоял матрос. Слушал, как нестройные голоса выводили один и тот же тягучий куплет:

 
Скучно жить на этом свете,
В нем отсутствует уют…
Ветер воет, на рассвете
Волки зайчиков жуют…
 

Прослушал раз, другой. Не выдержала матросская душа:

– Эй! Контрики! Кончай скулить!

Окно захлопнулось. На какое-то время замерла ночная улица. Матрос сделал несколько шагов и вдруг…

С противоположной стороны улицы раздался пронзительный свист. Матрос резко обернулся, схватился за кобуру маузера и увидел, как напряженно, с пьяной сосредоточенностью в два пальца свистит высокий бородатый солдат. Он стоял под фонарем. У ног – потрепанный портфель.

– Ты что, сдурел? – крикнул матрос и на всякий случай перешел улицу. – Хватит, говорю! Так-то вот. – Матрос принюхался. – Глотнул лишку? – он снова принюхался. – Дух непонятный. Сивуха? Нет! И на денатурку непохоже…

– Мар… Мартини, – с трудом выдавил из себя бородатый.

– Ого! Сподобился, выходит! – завистливо произнес матрос. – Где это ты, браток?

Берзин вялым жестом указал куда-то в темноту.

– А топаешь куда? Может, помочь?

– Нет, я сам, – сказал Берзин и нетвердой походкой отправился прочь.

Матрос посмотрел ему вслед и вдруг заметил забытый портфель. Схватил его, догнал Берзина.

– Имущество оставил! «Мартини»…

Берзин на какой-то миг пришел в себя, остолбенело посмотрел на матроса. Затем схватил портфель и крепко прижал его к груди. Этот жест не ускользнул от матроса.

– Ишь ты! Вещички-то, видать, ценные, – пристально всматриваясь в лицо Берзина, со злостью сказал он. – Хапнул? Вижу, вижу, что ты за птица! «Скучно жить»… Уюта требуют, а сами… Ух, гнида! Задавил бы тебя!

До сознания Берзина начала доходить ругань матроса. Чего доброго арестует, сведет куда-нибудь. «Портфель» получит огласку…

Нет, нельзя! Надо избежать этого. А он кто – матрос? Анархист, наверно! Черт его поставил тут на дороге.

– Анархия – мать порядка? – негромко, зондируя почву, произнес Берзин.

– Анархия, говоришь? Мать порядка? – рассвирепел матрос. – Вы гады, бандюги, паразиты… – И тут последовала такая ругань…

Где, в каких закоулках памяти хранил матрос этот цветистый набор слов? По мере того, как распалялся матрос, все шире и шире улыбался Берзин. Плутоватопьяная улыбка его наконец остановила щедрый поток ругани.

– Чего щеришься? – недоуменно бросил матрос.

– Здо… здорово! – восхищенно произнес Берзин и, широко распахнув руки, попытался обнять матроса. – Большевик! Свой!

Матрос на всякий случай отступил на шаг.

– Ты это брось! Брось, говорю! Я-то большевик. А вот ты…

– Латыш я! Ла-тыш!

Это слово произвело на матроса магическое действие. Лицо его потеплело. Он придвинулся к Берзину и, все еще не веря, спросил:

– А не врешь?

– Не вру!

– Вот что! Ты мне что-нибудь по-своему, по-латышски, брякни.

– Лудзу! – восторженно крикнул Берзин. – Лай дзиво Октобра социалистиска революция!

– Революция? Это я понимаю! Это на всех языках: одинаково – революция! Здорово!

– Ре-во-лю-ция! – кричит Берзин.

11

Вот так, вдвоем, они и ввалились в квартиру Карла Петерсона. Видавший и не такие виды комиссар только усмехался в усы, глядя, как Берзин страшно деловито принялся убирать со стола солонку, стаканы, пузатый чайник. Стоявший в дверях матрос подмигнул Петерсону:

– Сейчас начнет закуску вы…

И не договорил, вытаращив глаза. Пришел черед и Петерсону удивиться: раскрыв портфель, Берзин вытряхнул из него на стол огромную кучу денег.

– Вот, пожалуйста… Прошу получить, – с пьяной старательностью выговаривая слова, произнес Берзин. – Все сполна… До копейки…

Петерсон сразу понял, откуда деньги. Но вида не подал. Зато матрос просто остолбенел.

– Эх-ма! За всю жизнь столько деньжищ не видывал.

Только теперь Петерсон сообразил, что матрос, в сущности, не должен был ни видеть этих денег, ни знать, откуда они попали на этот стол.

– Я – комиссар латышской дивизии. А вы кто? – спросил Петерсон. – Предъявите документы.

– Свой он! Свой! Большевик! – Берзин жадными глотками пил воду из чайника.

Петерсон проверил документы матроса.

– Вижу – большевик. Прошу вас, товарищ Никаноров, об этом случае никому ни слова! Деньги эти казенные, принадлежат народу, революции, – и, нахмурив брови, добавил – Спасибо, что помогли довести забулдыгу. Мало ли что могло; случиться.

– Да какой он забулдыга? Хватил лишку – с кем не бывает…

– С ним, – Петерсон кивнул в сторону Берзина, – не должно быть. Утром я ему задам перцу! Что он вам говорил по дороге?

– Много говорил.

– Много? – Петерсон нахмурился. – Жалкий болтун! Судить такого по всей строгости революционного времени!..

– Да вы не сомневайтесь, товарищ комиссар, – успокоил его Никаноров. – Ничего такого, – он подчеркнул последнее слово, – он мне не говорил. Всю дорогу стихи читал.

– Стихи! – повеселел Петерсон. – Пушкина? Лермонтова?

– Райниса я де… декла… Тьфу! – Берзин снова принялся пить из чайника. – Не выговаривается!

– Райниса? По-латышски? – Петерсон раскатисто захохотал. – И вы, товарищ Никаноров, поняли?

– А как же! Хорошие стихи! Правильные! Про революцию.

Потом матрос ушел. Петерсон проводил его до лестницы, еще раз поблагодарил и, возвратившись в комнату, увидел, как громоздкий Берзин пытался улечься на составленные стулья. Стулья разъезжались, и Эдуард Петрович с грохотом валился на пол, чтобы тут же встать и снова лечь на неподатливое ложе.

– Хорош! Ничего не скажешь! – Петерсон постелил ему на диване, сел рядом.

– Двое… двое – на одного! Споили, гады! Рейли и эта… как ее… Елиза… нет… Елена Николаевна. Прекрасная Елена!

– Какая еще Елена?

– Красивая гадина! Шлюха! Я, говорит, с самим Распутиным спала. Теперь латыша запо… заполучила. Только, скажу… я тебе… комиссар… ничего она… Ну да ладно… Завтра расскажу… Я все, все запомнил… Все!

И заснул, как будто провалился в черную, бездонную пропасть.

А Петерсон долго сидел рядом и думал о том, что встают и будут вставать на пути безмятежно спящего сейчас Берзина призраки прошлого, облаченные в дипломатические фраки и кургузые поддевки спекулянтов, в офицерские френчи и меховые манто.

Петерсон вспомнил, как два дня назад к нему пришел Берзин. Свою взволнованность он пытался прикрыть нарочито шутливым тоном. Петерсон как раз заканчивал телефонный разговор с Петерсом, который просил поддержать Эдуарда Петровича в его нелегком деле, по возможности освободить от текущих забот по дивизиону. Петерсон повесил трубку и, чувствуя некоторое смущение от того, что речь шла о человеке, который стоял перед ним, сделал вид, что занят просмотром бумаг, разбросанных по столу.

– Заходи, заходи! Рассказывай…

– О чем рассказывать? – бодро проговорил Эдуард Петрович и уселся напротив комиссара.

– Вот чадушка! – Петерсон отложил бумаги в сторону. – Ведь это ты ко мне пришел – тебе и рассказывать. Как настроение, как…

– А про погоду можно? – с иронией спросил Берзин.

– Можно и про погоду. – Петерсон словно не понял иронии.

– Ну, тогда не буду… Я лучше тебе про деньги расскажу…

– Давай, давай!

Берзин заглянул в глаза комиссара – лучистые, с веселыми искорками.

– Скажи, Карл, ты когда-нибудь миллион видел?

– Миллион? Нет, не видел… Два – видел, – Петерсон явно подыгрывал Берзину.

– Где? – с живым участием спросил Берзин.

– Во сне. Лет пятнадцать назад. А что?

Игра начинала нравиться и Берзину. Он сделал озабоченное лицо:

– Да вот, понимаешь, какая штука… Хотел я тебе миллион рублей предложить… Золотом, конечно, – он притворился расстроенным. – Да раз ты два миллиона видел, то не знаю, как и быть…

– А ты предлагай, предлагай! – сдерживая улыбку, попросил Петерсон.

– Может, мало – миллион?

– Два – лучше. А три – так и вовсе будет в самый раз.

– Три? – удивился Берзин. – Это ты хватанул лишку! Хотя, если вдуматься, за целую дивизию и три не жалко… Дивизия-то какая! Молодец к молодцу! Ребята – орлы! Верно? – Берзин встал, прошелся по комнате. – Продадим, значит, латышскую дивизию за три миллиона? Полтора тебе, полтора мне. Идет!

– Нет! – Петерсон решил «поторговаться». – Два мне, один тебе.

Берзин сокрушенно вздохнул:

– Жадность, Карл, это самое отвратительное человеческое качество. Так и в Библии сказано… Полтора миллиона тебе, полтора мне. Больше никак не могу. Самому деньги нужны. По рукам?

– Ладно, черт с тобой! Только деньги вперед.

Так закончилось шутливое вступление к серьезному разговору. Разговору, во время которого Берзин четко и подробно рассказал о своей беседе с дипломатами. «Этот человек – прирожденный чекист», – подумал тогда Петерсон.

…Утром Берзин ничуть не обиделся, когда Карл Андреевич как следует всыпал ему за вчерашнее. Сказал только, что чертовски трудно было перепить ирландца, но что в следующий раз он постарается уклониться от таких питейных соревнований. Петерсон уловил в этих словах не формальное оправдание или извинение, а решимость действовать иным путем.

Приехал Петерс, и Берзин неторопливо, не упуская деталей, рассказал о вечере в ресторане, «визите» налетчиков. (Петерс о нем знал из ночной оперативной сводки, знал он и о том, что под утро главаря налетчиков – Геннадия Рыхлина, известного под именем барона Брамбеуса – арестовали и доставили в ВЧК.) Потом объяснил, какие задания получил от Рейли.

– Через неделю мне надо представить ему командиров воинских подразделений, перешедших на сторону англо-французов.

– Списки командиров? – уточнил Петерс.

– Нет, так сказать, в натуральном виде.

– Хорошо! Мы подберем тебе людей. Проинструктируешь их сам. Что еще?

– Узнать, какие части охраняют золотой запас на станции… Вот черт, забыл!..

– Митино? – подсказал Петерс.

– Совершенно точно – Митино.

– Зачем это нужно?

– Пока не знаю. Предполагаю – хотят подкупить охрану.

– Ясно.

– И еще. Пьяный Рейли бахвалился, что вместе с ним в Москве работают, как он выразился, «зубры» французской и американской разведок. Я будто бы видел их на совещании в миссии…

– Ты их действительно видел? – поинтересовался Петерсон.

– Не… не знаю. Может быть. Ведь фамилий своих они мне не называли.

– А Рейли назвал?

– Да! Американец Коломатиано.

– Мы о нем знаем. Имеет документы на имя Серповского Сергея Константиновича. Правая рука Де Витт Пуля. Опасный тип. Кого еще назвал Рейли?

– Француза Вертамона. Его специальность – диверсии. Постойте, постойте! В какой связи он его называл. – Берзин задумался. – Ага! Взрывы на железных дорогах… Вокруг Москвы… Чтобы отрезать пути подвоза продовольствия…

– А Коломатиано? Его обязанность?

– Кажется, экономическая разведка. Но надо уточнить.

– Сделай это осторожно.

– Само собой… Теперь вот что: они сняли для меня конспиративную квартиру…

– Адрес!

– Сейчас вспомню… Грибоедовский переулок, дом пять, – перед глазами Берзина промелькнула картина, как он спрашивает у женщины адрес. Грибоедовский, пять… А квартира? Что она ответила? Ничего! Нет, нет! Она назвала и… Нет, не назвала, а показала, точнее – замахала у него перед лицом растопыренной ладонью… – Квартира тоже пять! Вспомнил!.. Зовут Еленой Николаевной.

– А какое отношение она имеет к Распутину? – спросил Петерсон и, увидев, что Эдуард Петрович не понял его вопроса, уточнил. – Вчера ты говорил, что она хвалилась, будто спала с Григорием Распутиным…

– Возможно, – согласился Берзин. – Очень возможно. Это на нее похоже.

– Фамилия женщины известна? – спросил Петерс.

– Нет. Просто – Елена Николаевна. Вот пока и все. Петерс сложил блокнот, в который записывал сообщения Берзина.

– Начало неплохое. Уясни себе одно, Эдуард! Существует крупная контрреволюционная организация, и чем глубже ты врастешь в нее – тем лучше. У нас есть сведения, что Рейли, Вертамон, Коломатиано имеют разветвленную сеть агентов в среде офицерства. Эту сеть мы должны узнать и обезвредить. И еще одно – офицерство крайне неоднородно. Одни пошли против нас из-за лютой ненависти. Другие – по глупости, мальчишеству. Третьи – колеблются. Вот их-то и пытаются перетащить на свою сторону Рейли и компания… Нельзя допускать этого! Понимаешь? Ведь речь идет не только о том, что в стане врагов станет десятком или сотней офицеров больше или меньше. Надо бороться за каждого человека! Вот почему нам очень важно обезвредить агентуру Рейли.

Петерс замолчал, подошел к сидевшему на диване Берзину, сел рядом.

– Говори, чем тебе помочь? Я уже просил комиссара, – он кивнул в сторону Петерсона, – освободить тебя от текущих дел в дивизионе. Может, еще надо…

– Нет! Пока все в порядке, – Берзин замялся. – Вот только…

– Ну, ну, говори, – подбодрил его Яков Христофорович.

– Чуть было не влип вчера… С пропуском. Налетели эти бандюги. Обыск… А у меня в кармане – пропуск в ВЧК…

– Мд-аа! Случай неприятный, что и говорить. Но, думаю, он научит тебя и в крупном деле не забывать о мелочах… Кстати, не забудьте, когда будем подбирать командиров для представления Рейли, распределить роли, чтоб комар носу не подточил. А теперь, – он протянул руку Берзину, – будь здоров. Отдыхай!..

12

Но отдыхать в этот день Берзину не пришлось.

Часа через два, после того как он вернулся в казарму, его позвали к телефону. Хрипловатый, простуженный голос, в котором он с трудом узнал голос Рейли, попросил его немедленно явиться в кафе «Трамбле».

Повесив трубку, Эдуард Петрович сразу подумал, что Рейли каким-то путем узнал о его сегодняшней встрече с Петерсом, и вот теперь… Глупости! Откуда он мог узнать… Нервы сдают… А может быть, вчера ночью нас выследили, а утром видели, как в тот же дом пришел Петерс…

Хлебнув горячего морковного чаю, Эдуард Петрович немного успокоился. На всякий случай, доложил Петерсону, что отправляется в «Трамбле», долго и старательно чистил сапоги… И все-таки где-то в глубине души щемила неосознанная тревога.

Рейли с первого взгляда заметил, что Берзин «не в себе».

– Что с вами, полковник? – был его первый вопрос. – Неприятности?

– А как вы думали? Всю ночь бражничать – это, я вам скажу, нешуточное дело. Утром явился в казарму– сразу вызывают к комиссару. – Берзин на всякий случай решил не скрывать, что был у Петерсона. – Ну и началось святое причастие. Где был да с кем? Что делал? На какие шиши пил? В общем – нудь!

– Обошлось?

– Да как вам сказать… Обещал упечь под домашний арест…

– Не ко времени, не ко времени, – Рейли был явно раздосадован. – Сейчас вы нам очень нужны. Обстановка изменилась, – он налил бокал вина, спросил: – Пить, конечно, не будете?

– Ни, ни!

– Понимаю. А я вот опрокину рюмочку. Голова кругом идет.

Рейли наклонился над столиком, глухо заговорил:

– Сегодня утром я, как и вы, получил нахлобучку. Не знаю, что там случилось у Локкарта, но он был ужасно зол… Хотя зачем я вам это рассказываю?.. В общем, я получил команду действовать немедленно. Локкарт вбил себе в голову, что местом проводимой нами операции должен стать Большой театр. Не знаю, какие военные действия он намеревается открыть на его сцене… Как бы там ни было, завтра утром я должен ему передать подробный план здания…

– Вы найдете его в любой книжке по истории русского оперного искусства…

– Вот как? – Рейли исподлобья взглянул на Берзина. – Эта мысль не приходила мне в голову… Как бы там ни было, прошу вас сегодня же устроить мне встречу с комендантом театра. Мне надо свободно пройтись по фойе, залу, кулисам…

– Одному? Он меня спросит, зачем…

– Придумайте! У меня есть мандат Петроградского угрозыска.

– Это уже лучше… Но я должен знать…

– Узнаете! Все узнаете. – Рейли допил остаток вина. – Говорите, прямо, полковник: знакомство с комендантом реально или…

– Или?..

– Или придется искать другой вариант операции.

– Не– знаю, о какой операции идет речь, но с комендантом я вас познакомлю.

– Вот и отлично! – повеселел Рейли. – Другого ответа я от вас и не ждал. Когда я смогу встретиться с этим латышом? Ведь он ваш земляк, не правда ли?

– Да.

– Вечером? Успеете договориться?

– Лучше ночью, сразу после двенадцати. Ждите меня на Петровке, у второго театрального подъезда со стороны Кузнецкого моста.

– Договорились!

Рейли раскланялся и исчез.

Он очень хорошо умел исчезать, этот английский разведчик.

Эдуард Петрович некоторое время посидел в задумчивости, соображая, о какого конца подойти к выполнению задания Рейли. «Зачем им понадобился Большой театр? Рейли, конечно, врал, когда говорил, что не знает о плане Локкарта… Очевидно, они уже кое-что успели пронюхать. Комендант – латыш… Неужели они и его думают завербовать?» Один за другим задавал себе вопросы Эдуард Петрович, но так и не смог ответить на них.

Возвратился в казарму. Позвонил Петерсу. В двух словах рассказал ему о встрече с Рейли. Яков Христофорович долго молчал, потом отрывисто бросил:

– Не уходи из казармы. Скоро приду.

Приехал он в сопровождении высокого, несколько сутуловатого мужчины во френче и широченных бриджах с лампасами. Продолговатое, острое лицо с большим носом и узкими щелями глаз, негромкий приглушенный голос– все выдавало в нем человека спокойного и, как показалось Эдуарду Петровичу, даже флегматичного. Он протянул Берзину длинную жилистую руку:

– Аболинь.

Петерс, видимо, очень торопился.

– Только что был у Дзержинского. Решили так: заместитель коменданта Большого театра товарищ Аболинь впустит вас в театр в ноль часов тридцать минут. – Он повернулся к Аболиню, спросил: – Вы запомнили: второй подъезд, говорить будете только по-латышски вот с ним, – Петерс кивнул в сторону Берзина. – Узнаете его в темноте?

– Так точно, товарищ Петерс.

– Хорошо. Можете идти. Подождете меня в машине.

Когда Аболинь вышел, Петерс присел на колченогий стул.

– Предвижу твой вопрос, Эдуард. Аболинь – действительно заместитель коменданта. Человек наш, надежный. Не знаю, как говорить, а молчать он мастер. Полчаса с ним толковали, пять-шесть слов сказал, не больше.

– Это хорошо. Но зачем, скажи, Рейли понадобилось вдруг обследовать Большой театр?

– Если бы ты получил это задание от Рейли на сутки… нет, даже на полсуток раньше – я бы удивился не меньше тебя. А сейчас, – Петерс вздохнул. – Умеют работать, черти! Ничего не скажешь.

– Ты о чем? Не понимаю.

– Сейчас поймешь… Сегодня утром было принято решение – шестого сентября созвать пленарное заседание ЦИК и Московского Совета. Заседание, как всегда, будет проходить в Большом театре. Теперь понял?

– Чуть-чуть… Что же дальше?

– А дальше – сплошная муть, фантазия, туман… Прояснить это можешь только ты. Любой ценой надо узнать, что они готовят. Дело, очевидно, нешуточное. В театре будут Ильич, правительство…

Хорошо, Яков Христофорович, сделаю все возможное…

– И невозможное! Желаю успеха! – уже в дверях он обернулся. – Помни, Эдуард, мы ждем!

После ухода Петерса Эдуард Петрович приказал дежурному никого к нему не впускать и прилег на скрипучую койку. Лежал, устремив взгляд в сероватый, весь в трещинах потолок.

Как далек от него сейчас тот – иной мир, где были и парк Аркадия, и счастливые вечера у Бастионной горки, и ставший неожиданно понятным говор сосен на дюнах… Двое в бесконечном, огромном мире, который принадлежал им. Только им! Ему и Эльзе!

«Увижу ли я когда-нибудь тот далекий мир? И каким он окажется? Чужим? Холодным? Или… или…» Эдуард Петрович закрыл глаза и явственно увидел бесконечно дорогое и бесконечно милое лицо со взметанными крыльями бровей и прозрачными завитками у висков.

И еще подумал он: хорошо бы написать большое полотно, на котором тот – иной, но очень близкий мир стал миром сегодняшним… Стал придумывать сюжет картины, но так и не додумал.

– Эдуард! Хватит спать! – услышал он голос Петерсона. – Двенадцатый час. Надо собираться. Петерс приказал как следует накормить тебя. Посмотри, что я принес…

Он протянул оторопевшему Берзину солдатский котелок, до краев наполненный духовитой ячневой кашей, от запаха которой у Эдуарда Петровича перехватило дыхание.

– Ячневая! Вот здорово! – он вскочил, принялся лихорадочно шарить по столу. – Ложка! Где-то тут была ложка.

– Да вот она! – Петерсон протянул ему большую деревянную ложку. – Физиономию хоть бы сполоснул, чадушка!

– Верно! Верно, надо умыться! Я сейчас, – говорил он, стремительно стягивая с себя гимнастерку. – Ячневая каша! Бывало, мать наварит вот такой котел, – Берзин развел руки, показывая, какой огромный котел, и, уловив скептический взгляд Петерсона, добавил – Честное слово! Не меньше! А каша… ммм! Со шкварками! Мечта!