Текст книги "Оружейникъ. 1795 - 1796 (СИ)"
Автор книги: Григорий Ясинский
Соавторы: Иннокентий Белов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
– Признаться, государыня, я действительно хотел воспользоваться случаем.
– Ах, Николай Никитич, если бы вы хоть однажды поступили иначе, я начала бы беспокоиться о вашем здоровье.
Она улыбнулась и наконец посмотрела на меня.
– Подойдите, Роман Андреевич. Я давно собиралась с вами познакомиться.
Я сделал несколько шагов и поклонился.
– Благодарю вас за оказанную честь, ваше величество.
– Оставьте благодарности господину Демидову. Он произнесёт их за вас обоих и поверьте, справится гораздо лучше. А мне хотелось бы взглянуть на человека, который доставил столько хлопот нашей казне, – произнесла императрица.
– Надеюсь, государыня, подобные хлопоты принесли некоторую пользу, – поклонился я еще раз.
– Некоторую? Как скромно! Прежде мне говорили, что молодые люди бывают тщеславны. Должно быть, мои собеседники не были знакомы с вами, – улыбнулась она.
Екатерина пригласила нас сесть. Демидов дождался её повторного жеста, прежде чем опуститься в кресло, а я постарался устроиться с той непринуждённостью, какую только мог изобразить под её внимательным взглядом.
– Мне известно, что вы начинали с весьма скромной мастерской, – продолжила она. – Удивительная перемена за столь короткое время.
– Мастерская осталась, ваше величество. Просто дел у неё стало значительно больше, – пришлось признаться мне.
– И друзей тоже, насколько я понимаю. И врагов разумеется… – теперь императрица вспомнила историю с ограблением, закончившуюся реками пролитой крови.
– Мне посчастливилось встретить людей, которые поддержали мои начинания.
– Вот именно. Посчастливилось, – подтвердила она.
Екатерина поднесла к губам чашку, сделала небольшой глоток и поставила её на стол. Я не знал, следует ли мне поддержать разговор или ждать следующего вопроса. Демидов явно предпочитал второе, поэтому я последовал его примеру.
– Как поживает Павел Петрович, Роман Андреевич? – вот сейчас я даже не удивился ее вопросу.
– Когда мы встречались в последний раз, великий князь был здоров и весьма занят, ваше величество, – почтительно ответил сам.
– Занят он всегда. Только доволен бывает редко, – матушка не может не ущипнуть своего сына даже сейчас.
– В последнее время у него немало поводов для удовлетворения, – заметил я.
– Неужели? Объясните.
Я рассказал, что Павел продолжает заниматься со своими людьми и уделяет много внимания подготовке офицеров. Еще разрабатывает новую тактику для использования скорострельных штуцеров на своей егерьской роте и добился с ней заметных успехов. Государыня выслушала меня, не перебивая.

– И всё это доставляет ему удовольствие?
– Насколько могу судить, да, ваше величество. Весьма изрядное.
– Прекрасно. Я всегда полагала, что человеку следует заниматься тем, к чему у него лежит душа. Разумеется, если обстоятельства позволяют.
Последние слова она произнесла, обращаясь скорее к Демидову, чем ко мне. Тот ограничился почтительным кивком.
– Мне говорили, Роман Андреевич, что вы сумели переубедить моего сына в некоторых вопросах, – задала она, как по мне, довольно коварный вопрос.
– Не уверен, что это моя личная заслуга, государыня, – выставлять себя человеком, который может влиять на наследника престола, я все же не собираюсь ни в коем случае.
Можно тогда легко получить такое задание, что придется ссориться или с Павлом Петровичем, или нарываться на немилость самой императрицы. Ни то, ни другое мне не требуется, особенно если вспомнить довольно близкое будущее.
– Нет? Как жаль. Я уже собиралась просить вас поделиться своим искусством.
Екатерина положила ладонь на подлокотник кресла.
– Удивительное свойство человеческих отношений. Один человек оказывает другому услугу, а затем оба до конца жизни спорят о том, кто кому больше обязан.
– Не могу не согласиться, государыня, – отозвался Демидов. – В делах подобное случается постоянно.
– В делах? Ах, если бы только в делах, Николай Никитич!
Она вновь посмотрела на меня.
– А вы, Роман Андреевич, кому больше обязаны своими успехами?
Вопрос был настолько неожиданным, что я едва не ответил первым пришедшим на ум именем. Павел предоставил мне возможность начать опыты. Софья спасла предприятие от разорения. Демидов помог превратить небольшую мастерскую в серьёзное производство по прямому распоряжению императрицы. Теперь государыня собиралась разрешить его дальнейшее расширение. Перечислять всех было бы нелепо, только выбрать кого-то одного ещё хуже.
– Многим людям, ваше величество. Но прежде всего тем, кто согласился доверить мне работу, с которой я прежде никогда не сталкивался, – проявил я чудеса дипломатии.
– Как дипломатично. Вы сумели поблагодарить всех и никого не назвать, – заметила государыня.
– Не хотел бы обидеть тех, кого случайно забуду, – у меня есть, чем ответить.
– А ведь кто-нибудь непременно обидится. Вы ещё молоды, Роман Андреевич, но со временем обнаружите, что люди куда охотнее прощают прямое оскорбление, чем недостаточную благодарность, – констатировала государыня.
Она произнесла эти слова с неподдельным весельем, а затем кивнула Демидову.
– Впрочем, Николай Никитич, вас я могу успокоить. Господин Резников, кажется, умеет ценить своих благодетелей.
– Мне известно это из собственного опыта, государыня, – сразу же согласился Демидов.
– Тем приятнее слышать.
Разговор снова изменил направление. Екатерина осведомилась о моих занятиях в Петербурге и упомянула закрытое оружейное общество.
– Мне рассказывали, будто вы вместе с графиней Разумовской устроили весьма занимательное заведение. Оружие, охоты, изысканное общество. Господа приходят туда, чтобы стрелять, а остаются, как я понимаю, больше ради бесед.
Вот сейчас я еще раз осознал, как правильно наследник отказался от посещения нашего собрания. Иначе бы вопросы императрицы оказались гораздо менее приятные.
– Софья Александровна много сделала для нашего собрания, ваше величество. Без неё оно едва ли приобрело бы нынешнюю известность. Она им руководит, а гостей принимает мой брат, умеющий общаться, – решил я отдать должное обоим.
– Умная женщина. Мне всегда нравились дамы, способные устраивать собственные дела, не ожидая указаний от мужчин. Хотя мужчинам это редко доставляет удовольствие, – сейчас императрица имеет в виду прежде всего себя, как мне кажется.
Она отложила письмо, которое до сих пор держала возле себя.
– И всё же шестьдесят достойных людей в одном помещении представляются мне предприятием уж очень интересным…
Демидов рассмеялся, Екатерина улыбалась.
– Столько обычно не собирается, государыня, обычно в два раза меньше.
Но я то знал, что при дворе оружейный клуб вызывал интерес не только своими дорогими изделиями. Каждого нового участника проверяли государственные люди, поэтому списки принятых наверняка попадали на столы, куда мне самому никогда не позволили бы заглянуть.
Екатерина отпила чаю. размышляя о чем-то своем. Я начинал понимать, отчего Демидов с такой осторожностью относился к каждому своему слову. Екатерина переходила от одного предмета к другому совершенно непринуждённо, словно беседа доставляла ей чистое удовольствие. Однако всякий раз оказывалось, что ей уже известно почти всё, о чём она спрашивала.
– У вас немало интересных знакомых, Роман Андреевич. Великий князь, господин Демидов, графиня Разумовская, теперь ещё и Платон Александрович. А я по рассказам было решила, что вы предпочитаете обществу компанию станков и железа.
– Во всяком случае, с ними гораздо проще договариваться, государыня, – тут же согласился с ней я.
– О, в этом я с вами совершенно согласна! Железо, по крайней мере, не обижается, когда ему отказывают.
Демидов воспользовался паузой, чтобы вернуть разговор к делу, ради которого мы приехали.
– Ваше величество, я позволил себе представить бумаги о строительстве новых корпусов. Если вы пожелаете ознакомиться с ними…
– Я уже ознакомилась, Николай Никитич. Неужели вы думаете, что я пригласила вас сюда лишь затем, чтобы посмотреть, как ловко вы разворачиваете свои чертежи?
Он поклонился.
– Ни в коем случае, государыня.
– Тогда поберегите их до встречи с чиновниками. Уверяю вас, там они окажутся гораздо полезнее.
Екатерина указала на лежавшее перед ней прошение.
– Мне известно и о ваших новых компаньонах, Роман Андреевич. Господа Берд и Гаскойн, если не ошибаюсь? Вы нашли себе весьма деятельных товарищей.
– Да, ваше величество. Мы уже успели добиться некоторых заметных результатов совместными усилиями.
– Не сомневаюсь. И всё же меня занимает одна вещь. Оба господина прибыли к нам из Англии, вы же русский подданный. Я охотно пользуюсь способностями иностранцев, когда они приносят пользу России. Однако мне было бы досадно обнаружить однажды, что русские заводы не могут обойтись без людей, которые в любой момент пожелают вернуться на родину.
Я не сразу понял, намерена ли государыня получить от меня какие-то обязательства по поводу шотландцев или всего лишь испытывает любопытство. Демидов чуть повернул голову в мою сторону.
Сам я знал про их заведомую нелюбовь к английскому государству, что не стоит путать шотландцев с англичанами, когда пятьдесят лет назад они едва не захватили Лондон во время последнего восстания против британской короны. Но напоминать про подобное сейчас все же не решился, поэтому ответил сугубо нейтрально.
– Мы уже обучаем собственных мастеров, ваше величество. Наше товарищество занимается не только изготовлением новых машин, но и подготовкой людей, которые смогут впоследствии работать с ними самостоятельно.
– А если господа Берд и Гаскойн завтра передумают? У англичан, говорят, бывают весьма переменчивые настроения, – не отступает императрица.
– Нам будет очень жаль лишиться столь способных компаньонов. Но мастерские все равно останутся здесь, вместе с машинами и людьми, которые научились ими пользоваться. Ведь свои знания они не увезут с собой, они будут и дальше приносить пользу России. Очень большую пользу, государыня, – подчеркнул я данным факт.
– И вы не опасаетесь, что иностранцы унесут с собой ваши секреты? – удивилась государыня.
– Унести чертежи значительно проще, чем целое производство, государыня. Мне кажется, что господа Берд и Гаскойн в достаточной степени уже обрусели, чтобы не опасаться подобного.
– Какое утешительное обстоятельство!
Она помолчала.
– Надеюсь, вы не слишком доверчивы, Роман Андреевич. Молодому человеку, который быстро добивается успеха, начинают предлагать дружбу люди, прежде не замечавшие самого его существования. Некоторые бывают весьма убедительны.
– Я стараюсь отличать дружбу от деловых интересов, ваше величество.
– И вам удаётся?
– Не всегда, – признался я.
Екатерина посмотрела на меня с неожиданным одобрением и обратилась к Демидову:
– Николай Никитич, я вижу, что вы нашли себе компаньона, которого ещё не успели окончательно испортить успехи. Прошу вас, постарайтесь сохранить его в таком состоянии.
– Приложу все усилия.
Императрица несколько мгновений разглядывала нас обоих. Потом сдвинула бумаги в сторону и заговорила совсем другим тоном.
– Знаете, господа, мне нередко приходится выслушивать людей, которые уверяют, будто желают исключительно пользы государству. Их бывает трудно отличить друг от друга. Все необыкновенно преданны, все готовы пожертвовать собственным состоянием ради общего блага. Удивительно только, что после подобных жертв многие почему-то становятся ещё богаче.
Она слегка приподняла брови.
– А вы, Роман Андреевич, чего вы желаете? Едва ли человек станет посвящать всё своё время заводам, имея возможность жить в своё удовольствие, если не рассчитывает получить нечто большее.
Вопрос показался мне гораздо более неприятным, чем прежние. Я действительно мог бы давно оставить большую часть дел на управляющих, заняться частными заказами и жить вполне обеспеченным человеком. Но стоило представить, сколько ещё можно было сделать с теми возможностями, которыми я располагал, как сразу подобная частная жизнь теряла всякую привлекательность.
– Мне хотелось бы довести начатое до конца, ваше величество, – ответил поэтому я.
– А где же этот конец?
Я невольно улыбнулся.
– Боюсь, пока не могу его разглядеть. Очень не близко, как я чувстую.
– Вот как? Значит, вы и сами не знаете, когда остановитесь.
– Вероятно, что нет, государыня.
Екатерина неторопливо кивнула.
– Понимаю. С подобными людьми я знакома довольно хорошо.
Она взяла лист с пометками.
– Что ж, господа, думаю, мы достаточно поговорили о ваших занятиях. Теперь можно вспомнить и о моих.
Демидов выпрямился.
– Я разрешаю начать подготовительные работы в Сестрорецке. Осмотрите место, определите, что потребуется для строительства, потом представьте окончательный проект с расходами.
Демидов поднялся и склонился перед государыней.
– Благодарю вас, ваше величество. Мы приложим все старания, чтобы оправдать оказанное доверие.
Я тоже поднялся и поклонился.
– Благодарю вас, государыня.
– Постарайтесь оправдать его делом, Роман Андреевич. Благодарности Николай Никитич и впрямь лучше вас произносит.
Она протянула Демидову бумагу, но не сразу отпустила её.
– И ещё одно. Я полагаю, вы достаточно хорошо понимаете разницу между частным предприятием, государственным заводом и придворной мастерской?
– Разумеется, ваше величество.
– Мне бы хотелось, чтобы её понимали и все прочие. Особенно те, кому вы станете рассказывать о новом строительстве.
Она разжала пальцы.
Я невольно вспомнил Гатчину. Но Демидов, судя по тому, как осторожно складывал бумагу, подумал о чём-то своём. Екатерина не назвала ни одного имени, тем не менее продолжать этот разговор не хотелось никому из нас.
– Надеюсь, оснований для недоразумений не возникнет, – сказал Демидов.
– Буду весьма рада, если вы окажетесь правы.
Она вновь села и подняла взгляд на меня.
– Я рада, что Павел нашёл себе столь способного знакомого, Роман Андреевич. Он редко рассказывает мне о своих занятиях. Надеюсь, когда вы вновь увидитесь, вы сумеете передать ему, что я рада его успехам.
Сейчас императрица заметно удивила меня, но она не стала продолжать дальше подобную тему:
– Ой, что-то я все говорю и говорю. Вы ведь собирались сегодня на бал? Надеюсь, мы не отняли у вас слишком много времени. Николай Никитич, я буду ждать окончательного проекта.
Мы поднялись и поклонились. Демидов направился к двери, а я последовал за ним, стараясь не оглядываться. Демидов шёл рядом, не торопясь нарушать молчание.
– Поздравляю, Роман Андреевич, – сказал он наконец, когда мы вышли за двери. – Вы произвели хорошее впечатление.
В приёмной Фёдор сразу заметил, что Демидов выглядит довольным. Он подождал, пока тот договорит с камергером, и лишь тогда подошёл.
– Получилось?
– Начинать приготовления разрешено. До первого камня ещё нужно пройти через ведомство. Зато сегодня у нас есть право требовать рассмотрения проекта, а не милостиво умолять, – я решил, что брата можно обрадовать высочайшим повелением.
– Тогда, пожалуй, нам всем действительно стоит выпить. Завтра вы опять станете такими же неприятными собеседниками, как прежде, – получил я язвительное замечание в ответ от него.

Демидов, до этого абсолютно серьезный, рассмеялся. Когда мы прошли в бальный зал, оркестр уже играл. У дверей толпились те, кто хотел лучше видеть прибытие гостей, вдоль стен неторопливо перемещались группы кавалеров. Но почти всякий разговор прекращался на мгновение, когда мимо проходил человек достаточно известный, чтобы его стоило обсудить после. В центре разворачивались танцы. Сбоку придворные следили за шведскими гостями, разговоры о возможном браке молодого короля с великой княжной были сейчас предметом не меньшего внимания, чем итальянские победы французов. Рядом стояли Беляев и незнакомый офицер, Фёдор мне представил ротмистра Климова.
Мы вошли в зал. Свечи отражались в зеркалах и драгоценностях дам. За распахнутыми дверями виднелись другие комнаты, полные света и гостей. Оркестр заиграл, мужчины поспешили к партнёршам, толпа вдруг приобрела определённый порядок.

Фёдор предложил выпить за государыню и за то, что его брат, наконец, проведёт вечер в приятной компании, а не среди холодного металла. Беляев счёл второе событие достойным двух тостов. Климов заметил за нашими спинами княгиню Вельскую и поспешил прочь. Оказалось, что княгиня уж очень хотела, чтобы он непременно женился на одной из её дочерей, но в планы Климова подобное, как видимо, не входило.
– Боюсь, до утра мы его не увидим. – вздохнул Федор.
– Зато завтра узнаем, на ком он женится.
Демидова увела танцевать дама в жемчугах, Фёдор проводил их взглядом.
– А ведь уверял, что явился исключительно по делам.
– Дела у человека могут быть разные, братец.
Вскоре брата окликнули знакомые. Мой же взгляд пал на Софью. В тёмно-зелёном платье с золотой вышивкой она беседовала с пожилой графиней. Софья представила меня, и та немедленно осведомилась, не собираюсь ли я перебраться в Петербург.

– Боюсь, занятия удерживают меня в Сестрорецке, ваше сиятельство – достаточно правдоподобно вздохнул я.
– Ах, какие теперь все занятые! Софья Александровна, вы должны непременно исправить вашего компаньона.
– Я стараюсь, графиня. Сегодня он хотя бы явился на бал. Было бы жестоко требовать большего настолько сразу.
Когда графиню отвлекли, Софья улыбнулась иначе. Но к нам уже приближались новые знакомые.
– Позволите пригласить вас на танец, Софья Александровна?
– С удовольствием, Роман Андреевич.
Музыка началась. Мы разошлись в первой фигуре и вновь встретились.
– Поздравляю с сегодняшним вечером.
– Вы уже четвёртая, кто меня поздравляет. К утру уже буду купаться в лести, – улыбнулся я.
– Тогда не запоминайте слов. Запоминайте только людей. – услышал я.

В соседнем ряду кавалер наступил на шлейф своей дамы. Та не сбилась с шага и даже не перестала улыбаться. Он поклонился так низко, что едва не столкнулся с другой парой. У Софьи дрогнули губы, но, когда дама повернулась к нам, она ответила ей безукоризненным поклоном.
– Вы могли бы предупредить беднягу, – догадался я.
– И лишить его возможности самому заслужить прощение? Ни за что.
Мы рассмеялись, но тут прошла знакомая графиня. Софья приветствовала её с прежней сердечностью, а мне осталось поклониться. Следующая фигура вовремя увела нас прочь. Вспомнился прежний маскарад и незнакомка, которая смеялась над важными господами, не боясь, что завтра ей напомнят каждое слово. Здесь лица были открыты, едва мы с Софьей оставались вдвоём на несколько шагов, кто-нибудь спешил приветствовать её или разглядеть её кавалера.

– Вы задумались, Роман Андреевич.
– Вспоминал один танец.
– Надеюсь, не настолько неудачный, как этот. Он рискует им стать, если вы пропустите следующий поворот.
Я вовремя исправился. Софья удержала улыбку, мы закончили фигуру без новой ошибки.
Когда музыка стихла, графиня уже спешила к нам, обмахиваясь веером.
– Благодарю вас за танец, Софья Александровна.
– И я вас, Роман Андреевич. Надеюсь, вы ещё позволите себе немного развлечься.
Фёдор нашёлся у стола с напитками. Беляев требовал признать, что два танца с одной дамой не считаются двумя победами. Демидов предложил вызвать свидетелей, а Климов, наконец, избавившийся от княгини Вельской и вернувшийся к Федору, сообщил, что жениться пока не намерен, но уже приглашён к воскресному обеду.
Беляев протянул ему бокал.
– Положение ваше вполне безнадёжное. Просто признайтесь, ротмистр.
Мы ещё пили, смеялись и слушали препирательства Фёдора с Беляевым. Когда у лестницы появились первые отъезжающие, брат возмутился, когда самое весёлое, по его мнению, только начиналось. Я не стал с ним спорить, ведь сегодняшний вечер явно удался.

Глава 11
Жан-Батист Удри, Нападение на волка

Бал обошёлся мне двумя днями головной боли, и всё же, допивая за завтраком вторую чашку кофе, я вынужден был признать, что не пожалел ни о едином часе, проведённом во дворце. Отчего-то прежде мне казалось, что подобные вечера существуют исключительно для людей, которым нечем занять собственное время. Теперь я охотно согласился бы ещё раз послушать оркестр, посмотреть, как Фёдор проигрывает совершенно нелепое пари, и потанцевать с Софьей. Правда, от последнего бокала вина я бы наверняка отказался. Возможно, Даже от двух последних, по пути назад я с трудом переносил стук колёс, поэтому дорога до Сестрорецка ощущалась как настоящая пытка.
На столе рядом с тарелкой лежало письмо Демидова. Я раскрыл его, пока разрезал булку, испачкал край листа маслом и поспешил отложить подальше от завтрака. Демидов писал о новом строительстве, он был встревожен и уже хотел знать примерную дату окончания работ. Вел себя, как типичный заказчик, впрочем его торопливость была понятна. Нельзя было позволять чиновникам опомниться и придумать ещё десяток причин, почему это не нужно.

Я закончил есть, допил уже остывавший кофе и поднялся к себе. В дорожную сумку отправились записная книжка, бумаги с планами заводского двора. Подаренный Павлом Петровичем револьвер я взял с письменного стола, проверил и вложил в кобуру под левой рукой. В один из свободных вечеров я набросал её чертёж и заказал местному кожевнику.


После нападения на петербургскую мастерскую привычка носить оружие перестала казаться мне излишней осторожностью. Новая гатчинская вещица была удобной, хотя при случае я по-прежнему находил в её устройстве недостатки, которых, по мнению Павла, никто, кроме меня, не замечал.
Конюшню я завёл при доме почти сразу после того, как окончательно обосновался в Сестрорецке. Поначалу держал там только пару упряжных лошадей, чтобы не зависеть от заводских экипажей. Потом в ней появился гнедой мерин, а за ним ещё один верховой конь, дело неожиданно увлекло меня сильнее, чем я мог предположить. Прежде я видел в лошади способ добраться из одного места в другое. Теперь, прежде чем выйти из дома, нередко заглядывал к ним без всякой надобности, замечал, кто начал линять, а кто опять сумел развязать привязь и добраться до соседнего стойла.

У дверей меня встретил гнедой. Он просунул голову через перегородку и принялся обнюхивать рукав, прекрасно зная, что я иногда приношу ему морковь. Не обнаружив ничего съестного, мерин отступил и посмотрел на меня с таким спокойным неодобрением, словно я нарушил принятое между нами соглашение. По соседству молодой вороной жеребец бил копытом и нетерпеливо перебирал зубами край кормушки. Его приобрели недавно, но я ещё не решил, что именно в нём привлекает меня сильнее – великолепная стать или совершенно несносный характер.
Гнедой никогда не устраивал представлений. На него можно было положиться и в тесной слободе, где из ворот без предупреждения выезжали телеги, и на лесной дороге. Он не любил, когда его торопили, зато не терял головы из-за всякой глупости. Вороной же воспринимал едва ли не всё происходившее вокруг как личный вызов: новую лошадь во дворе, незнакомую собаку, даже собственного конюха, если тот слишком медлил. При этом двигался он легко, охотно брал ход и словно обижался, когда его придерживали. Мне нравилось, что с ним не удавалось забыть о верховой езде и просто думать о заводских делах. Но для предстоящего дня я выбрал все-таки гнедого.
Если бы Фёдор увидел, как внимательно я осматриваю подпругу и проверяю стремена, он, пожалуй, напомнил бы мне нашу погоню за Хейлом. Тогда мне дали чужого серого мерина, с которым я толком не умел обращаться. Я тянул повод, хватался за седло и всякий раз, когда животное переходило на рысь, думал исключительно о том, как удержаться сверху. Закончилось всё падением на обледенелой дороге, Фёдор до сих пор находил повод надо мной посмеяться.
Уже здесь, в Сестрорецке, я решил научиться ездить как следует. Нужно было становиться настоящий местным дворянином и уметь рассуждать о лошадях. Я надеялся, что мои знания и идеи помогут мне когда-то в будущей жизни ездить не только на лошадях, но сейчас без них было никак.
Конюх сначала отнёсся к моему желанию без особенной веры, но согласился заниматься со мной по утрам. Сперва мы часами ходили шагом по ровному месту, потом он научил меня не цепляться за поводья и не мешать лошади всяким движением собственного тела. Рысь долго оставалась моим личным проклятием. К вечеру после занятий болели такие мышцы, о существовании которых прежде я даже не догадывался. Зато однажды я обнаружил, что могу думать о дороге, а не о седле, уже тогда занятие, начавшееся из упрямства, стало наконец приносить удовольствие.
В Петербурге у меня редко находилось время даже на прогулку. В Сестрорецке же после окончания работы оставались книги, чертежи да собственные мысли, от которых не всегда удавалось отдохнуть. Съездить к Разливу, обойти лесную дорогу, посмотреть, как на закате темнеет вода, оказалось для меня куда приятнее, чем снова сидеть над бумагами при свечах. Я стал разбираться в лошадях, спрашивал конюха об их нравах и достоинствах, иногда сам чистил гнедого, хотя слуги всякий раз принимались отнимать у меня щётку. Дошло до того, что, покупая вороного, я уже выбирал не только по словам продавца и не позволил себя торопить. Месяцем раньше я и представить не мог, что стану тратить столько времени на осмотр чужих копыт.
Гнедого оседлали, пока я разговаривал с конюхом. Мерин подождал, пока я устроюсь, фыркнул и вышел со двора с видом животного, которое лучше хозяина знает дорогу. Мы прошли мимо домов, где уже трудились женщины с корзинами, пропустили подводу, нагруженную железом, а у кузницы нас остановила маленькая процессия из трёх гусей. Они переходили улицу столь важно, что возчик впереди даже придержал лошадь. Я подождал вместе с ним и поехал дальше, улыбаясь собственному терпению.
Осень уже хозяйничала вовсю, берёзы по берегам желтели, среди сосен то и дело мелькали рябины, на которых ещё держались красные гроздья. Вода выглядела тяжелее летней, ветер оставлял на ней длинные полосы, видные даже с дороги. Солнце временами пробивалось через облака и освещало то дальний берег, то лодку рыбака, который упрямо возился со снастями, несмотря на холод. Я пустил мерина рысью, когда закончились последние дворы, и с удовольствием почувствовал знакомое движение под седлом.
На заводе нашлись обычные для этой поры заботы. Для второго большого заказа требовалось освобождать место под новые станки, а в одном из отделений уже успели так расставить верстаки, что заготовки приходилось носить мимо людей, занятых окончательной подгонкой. Я прошёл этот путь вместе с рабочими, посмотрел, где они вынуждены разворачиваться с тяжёлыми деталями, и потом распорядился перенести часть оборудования к дальней стене. Решение не требовало ни особенного таланта, ни новой машины, зато освобождало середину прохода и избавляло людей от бесконечных остановок.

Затем мы отправились к месту предполагаемого строительства. Подрядчики присмотрели низкую площадку возле старой дороги, но весной там стояла вода, и мне не понравилась сама мысль возводить новые стены в надежде, что кто-нибудь потом удачно решит вопрос с отводом талой воды. Я велел измерить другой участок, повыше, пусть ради него и придётся переделать проезд. Выбирать окончательно следовало после расчётов, однако к вечеру стало ясно, от каких двух-трёх затей можно отказаться заранее. Остаток дня ушёл на сверку деталей для казнозарядных механизмов и бумаги, которых за моё отсутствие на заводе накопилось неприлично много.
Домой я возвращался уже без спешки. Гнедой шёл ровно, время от времени пробуя повернуть к знакомой тропе, которая выводила к воде. Я дважды не позволил ему этого сделать, а на третий уступил. День сегодня выдался ясным, на заводе больше не ждали моего возвращения, поэтому лишний круг ничего не менял, не было ни чиновников, ни подрядчиков, ни людей, требовавших немедленно определить сроки работ. Там даже моему коню, кажется, нашлось больше занятий, чем мне: он с большим интересом изучил берег и долго не желал отходить от воды.
На другое утро всё началось столь же обыкновенно. Я позавтракал, выпил кофе, пролистал записки, оставленные со вчерашнего дня, и сложил бумаги в ту же дорожную сумку. На столе лежали ещё две ведомости, но с ними можно было разобраться вечером. Сегодня я собирался тщательно осмотреть отдельные капсюльные мастерские. После увеличения заказов там стало тесно, только перенести часть работ в свободные помещения требовалось без спешки и опасных импровизаций. Я проверил револьвер, вложил его в плечевую кобуру и вышел во двор. Ни сопровождающих, ни кареты мне не требовалось. До мастерских можно было добраться верхом гораздо приятнее, чем трястись в экипаже по размытой лесной дороге.
В конюшне гнедой уже повернул голову к двери, рассчитывая, вероятно, на вчерашнюю прогулку. Но я остановился перед соседним стойлом. Вороной поднял морду от кормушки и тут же отступил на шаг, будто решил сначала выяснить мои намерения. Он был моложе гнедого, выше в холке и ещё не привык к нашему распорядку. Конюх говорил, что жеребец слишком горяч для каждодневных поездок, но сам я считал, что ему прежде всего не хватает работы и терпеливого всадника. За последние недели мы несколько раз выбирались вместе, я уже успел убедиться, что резкие движения ему не помогают.
Когда конюх подвёл его к выходу, жеребец попробовал ухватить зубами рукав моего кафтана. Я вовремя убрал руку и погрозил ему пальцем. Вороной вскинул голову, совершенно не впечатлённый замечанием, затем нетерпеливо ударил копытом о порог. Конюх покачал головой и подал мне поводья. Я проверил подпругу, дал коню сделать несколько шагов, ещё раз подтянул ремень и сел в седло. Жеребец попытался тронуться, не дожидаясь разрешения. Пришлось осадить его и только потом отпустить вперёд. После этого он пошёл охотно, словно всего происшедшего и не было.

В слободе я держал его шагом. У ворот мастерской возились с подводой, у лавки спорили две женщины, мальчишки катили по улице обруч, который с грохотом отскакивал от камней. Конь поводил ушами и иногда прибавлял шаг, но не пугался и не делал глупостей. Выехав за последние дома, я позволил ему перейти на рысь. Он сразу вытянул шею и пошёл так размашисто, что мне пришлось приспособиться к его движению, прежде чем мне стало удобно. Гнедой предпочитал спокойный, размеренный ход. Этот же явно полагал, что любое открытое место существует для того, чтобы воспользоваться им без промедления.
Я придержал его возле берега. По воде шли короткие волны, камыш у кромки клонился в одну сторону, а вдали темнел лес, потерявший ещё часть листвы. Слева за заборами оставались заводские дворы, справа тянулись редкие огороды и лодочные сараи. Дальше начиналась лесная дорога к капсюльным мастерским, где колёса за лето успели пробить глубокие колеи. Я выбрал полосу ближе к соснам, по которой ездил уже не один раз.



























