444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Ясинский » Оружейникъ. 1795 - 1796 (СИ) » Текст книги (страница 11)
Оружейникъ. 1795 - 1796 (СИ)
  • Текст добавлен: 7 ноября 2026, 15:30

Текст книги "Оружейникъ. 1795 - 1796 (СИ)"


Автор книги: Григорий Ясинский


Соавторы: Иннокентий Белов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– У этих людей есть казённые подряды? – спросил я.

– У одного были. Другой рассчитывал получить часть нового заказа. Не получил, насколько мне известно.

– Скажите прямо, мистер Брэддок. Вы полагаете, что эти люди наняли убийц? – прямо спросил я.

– У меня нет оснований так полагать, – твердо ответил Бреддок.

– Выходит, вы не знаете, кто напал на меня. И ничего не знаете о людях, которые в прошлом году пытались забрать из моего подвала записи об ударном составе, – спросил я его еще раз.

Брэддок помолчал.

– Этого я тоже не знаю, поэтому лишь предлагаю вам проверить сведения, которыми располагаю.

– Что ж, – сказал я. – Мы договорились. Я дам Демидову знать.

Брэддок выпрямился.

– Большего я сейчас и не прошу.

Он аккуратно сложил оставшиеся письма, обвязал папку шнурком и убрал её под сюртук. Мне удалось заметить, что руки у него всё-таки дрожали. Пожалуй, он волновался больше, чем хотел показать. Я не испытывал к нему внезапно возникшего доверия, но небольшое проявление человеческой слабости почему-то раздражало меньше обычной его учтивости. Я оставался для него последним шансом хоть как-то не совсем разорительно поправить свои дела.

Он уже собирался выйти, когда задержался с рукой на дверце.

– Роман Андреевич, помните, если вам вдруг станет тесно в России, то ваш талант найдет большой простор в Англии.

Дверца открылась. Брэддок выбрался наружу, отступил от экипажа и ещё раз поклонился. Офицер дождался, пока тот отошёл к своей карете, потом подошёл ко мне.

– Всё благополучно, Роман Андреевич?

– Да. Поедем домой.

Он не спросил, с кем я разговаривал и что именно узнал. Мне понравилось его сдержанное поведение. Во всяком случае, ни перед кем не приходилось оправдываться за встречу с Брэддоком.

Пока ехали обратно, я держал бумаги на коленях. Прочёл письмо дважды, хотя не обнаружил в нём ничего нового, затем убрал во внутренний карман. Содержимое я уже запомнил. Гораздо труднее было решить, что делать с ним дальше.

Брэддок не назвал ни одного человека, связанного с покушением. Он честно признался, что ничего не знает об убийцах. Но я всё равно возвращался мыслями к лесной дороге. Тульские подрядчики теряли выгодные заказы, но именно через Зорина получали наши изделия. Стоило, однако, попытаться доказать хоть что-нибудь из этой связи, как она распадалась на отдельные обстоятельства. Зорин мог перепродать купленную пару и ничего не знать о чужих намерениях. Тульские оружейники могли хотеть повторить наше производство, вовсе не помышляя об убийстве. Я вспомнил день охоты. Медведь появился внезапно, Зорин оказался ближе к нему, чем следовало. Потом мы сидели за столом, а он благодарил меня за выстрелы, которыми я спас его от зверя. Он выглядел тогда совершенно искренним. Впрочем, за такое я и сам благодарил бы от души, даже если бы за день до того торговал чужими пистолетами. Одно другому никак не мешало.

Софья наверняка сумела бы проверить клубную сторону дела быстрее меня. Она помнила покупателей, знала, кто кого рекомендовал, еще могла выяснить, откуда Зорин узнавал о предстоящих продажах. Но сведения о составе могли вообще не иметь отношения к клубу. Чтобы разбираться в них, потребовалось бы поднимать старые следственные бумаги, говорить с поставщиками и проверять, не расспрашивал ли кто-нибудь наших работников. Начать одновременно везде означало предупредить людей, чьих имён мы пока даже не знали.

Но Софья непременно спросит, откуда возник интерес. Я не хотел лгать ей. О встрече с Брэддоком она рано или поздно всё равно узнает, а объяснять, зачем я скрывал её от компаньонки, будет неприятно. Если же сказать сразу, Софья, конечно, захочет действовать. Я не мог предсказать, чем она займётся: отправится ли расспрашивать знакомых, обратится к членам клуба или попробует встретиться с Зориным сама. После второго покушения она и без того была готова подозревать всех, кто находился возле наших дел. Подбрасывать ей имя, пока у меня имелись только чужие письма, казалось сомнительной затеей.

Фёдору я мог рассказать почти всё. Он умел хранить тайны, когда понимал, для чего это требуется. Только теперь я как раз не сумел бы объяснить, почему сам не намерен идти к Зорину немедленно. Брат вспомнит охоту, оценит, сколько денег получили за штуцер, рассердится на мысль, что покупатель мог передать его в Тулу, а потом наверняка решит лично потребовать объяснений. Ещё мне пришлось бы выслушать, что я отправился на завод вопреки его запрету и тайком принял в карете Брэддока. Последнего он едва ли простил бы мне так же легко, как сегодняшнюю поездку.

Алфёров подходил для подобных дел больше всех. Он мог выяснить, кто имел доступ к описи после нападения на дом, заодно узнать, не расспрашивали ли кого-нибудь из заводских людей о капсюлях. Но стоило отдать ему письма, и встреча с Брэддоком сразу же перестала бы быть моей тайной. Начнутся расспросы, поездки, возможно, задержания. Если у посредников действительно есть свой человек, его могли предупредить раньше, чем мы поймём, что ему известно. Самому же установить всё подобное я был едва ли способен.

Вот только как долго я собирался действовать один? Нога едва выдержала короткую прогулку по заводу, левая рука всё ещё не слушалась, в Петербурге у меня были дела. Даже сегодня, когда следовало всего лишь проверить, как строят новые корпуса, мне понадобилась помощь нескольких человек. А тут я рассуждал о тайном расследовании, будто собирался лично разъезжать по тульским конторам и расспрашивать купцов.

Я усмехнулся собственной предусмотрительности, но настроение от этого не улучшилось.

Скорее всего, придётся выбрать кого-то одного. Рассказать столько, сколько потребуется для проверки, но строго предупредить, чтобы с Зориным не разговаривали раньше времени. Я только не решил, кому довериться и какие сведения оставить при себе. Особенно после того, как в последние недели ловил себя на подозрениях даже к людям, которых знал много месяцев.

У дома экипаж остановился. Гатчинский офицер подошёл к дверце. На этот раз я не стал отказываться от его помощи. Когда правая нога коснулась земли, стало ясно, что прогулка по стройке не прошла даром. До крыльца я добрался медленнее, чем утром. Офицер поддерживал меня под локоть и старательно смотрел куда-то в сторону, словно был занят исключительно двором и вовсе не замечал, как тяжело я иду.

Из Петербурга Фёдор должен был приехать через два дня. Софье можно написать уже сейчас. Алфёров, если отправить человека, возможно, сумел бы приехать завтра. Я достал лист и чернильницу. Некоторое время сидел с пером, раздумывая, с чего начать письмо, потом всё-таки отложил его. Не нравилось мне новое занятие выбирать, что утаить от собственных людей, а что сказать. Особенно когда сам ещё не знал, каким из полученных сведений можно верить.

В конце концов я убрал письма Брэддока в ящик стола и повернул ключ. Едва успел, как в дверь постучали, уже принесли ужин. Я попросил поставить поднос у окна, а сам вернулся к чертежу. Несколько минут старательно вглядывался в обозначенные на нём стены, прежде чем понял, что уже третий раз читаю одну и ту же подпись.

Я отодвинул лист. Требовалось обдумать все это, а голова гудела от потока мыслей…

Глава 14

Генерал Вперед

За завтраком я размышлял о вчерашнем разговоре.

Значит, Зорин сливает информацию с образцами нового оружия тулякам, это хорошо объясняло его заработок, но убивать то зачем, моя смерть, наоборот, только создаст проблем. Тульским подрядчикам моя смерть, возможно, помогла бы, если бы для них расширили казенные заказы или может даже привлекли сюда выпонять большой заказ. Только выдумывать мотив, однако, было плохим способом проверить чужой рассказ.

– Особенно рассказ Брэддока, которому самому грозила высылка и позарез требовалась помощь, – напомнил я себе.

Проще всего было отказать Зорину в доступе к новым образцам. Для этого даже не требовалось знать, кто нанял убийц, просто подтвердим торговлю сведениями и закроем перед ним двери. Только что данный шаг решает? Рано или поздно объявится кто-то похожий на него, будет делать все тоже самое, а если я подозреваю его напрасно, то получу обиженного влиятельного человека, возможно, даже серьезный скандал. Если же угадаю, он успеет предупредить остальных.

Без Софьи здесь всё равно не обойтись, ее взгляд на подобную возможность был мне необходим. Я отложил записи и позвал Захара.

– Распорядитесь насчёт кареты. Сегодня мне надо съездить в Петербург.

– К какому часу прикажете её приготовить?

– Как только так сразу. Я уже собираюсь.

Я допил остывший кофе. Беседа предстояла не самая неприятная, сначала объяснить, зачем я вообще выслушал Брэддока, потом рассказать о Зорине.

Во дворе загремели колёса. Я поднялся, взял записи и подошёл к дверям, полагая, что карету уже подали. Только мой кучер ещё стоял у конюшни, его помощник затягивал ремень. К крыльцу ехала знакомая пара гнедых, я узнал экипаж Демидова прежде, чем увидел его самого.

Он распахнул дверцу, не дождавшись подножки, неудачно поставил ногу и выругался вполголоса. К крыльцу уже шёл быстро, на ходу поправляя шляпу.

– Роман, слава богу, застал! Ещё немного, и вы бы разъехались со мной!

– Я как раз выезжал в Петербург. Что у вас стряслось?

– Придётся вам задержаться. Суворов будет здесь к полудню.

Я не сразу понял, что он сказал.

– Александр Васильевич Суворов?

– А у нас много Суворовых? – Демидов усмехнулся.

Я так и остался стоять у открытой двери.

Суворов. За полтора года в этом мире я успел повидать немало людей, знакомых мне прежде исключительно по учебникам. Разговаривал с императрицей, гостил у наследника престола, спорил с людьми, чьи имена пережили два столетия. И всё же известие о приезде Александра Суворова застало меня совершенно врасплох. Нет, даже не так, оно совершенно ввело меня в ступор, я немало читал о его походах. Рымник, Измаил, победы над турками, которые и спустя двести лет разбирали в военных академиях.

Еще я знал, что ждало его впереди. Итальянский поход, сражения с французами, переход через Альпы.

Правда, теперь будущее уже не обещало повториться в точности. Я сам приложил к этому руку. И вот человек, которому ещё предстояло совершить всё подобное, собирался приехать в Сестрорецк, прямо ко мне. Меня вдруг охватило такое нетерпение, какого я давно за собой не замечал. Хотелось увидеть Суворова, услышать, как он разговаривает, расспросить о походах, да просто послушать. Не каждый день получаешь возможность поговорить с человеком, чьё имя через два столетия будут знать даже дети.

– Роман Андреевич?

Я обнаружил, что Демидов ждёт ответа.

– Простите. Вы сказали, он будет здесь к полудню?

– Именно. Вернулся в Петербург по делам предстоящего похода. Мне прислали известие совсем недавно.

В дверях столовой появился Захар с докладом, что карета готова. Я подозвал его поближе.

– Петербург отменяется, будем здесь ездить.

У крыльца Демидов было направился к своему экипажу, поэтому я окликнул его.

– Николай Никитич, поедемте со мной. Хочу вас кое о чём попросить, – попросил его.

– О чём же? – не понял он.

– По дороге расскажу.

Мы устроились в моей карете. Когда выехали со двора, я повернулся к Демидову.

– Вы ведь знакомы с Брэддоком?

– Боже мой, Роман! Англичанин? Я ему ни на одно письмо не ответил. Вы то с ним вообще зачем разговаривайте⁈ – поразился Демидов.

– Он смог заинтересовать меня, – признался я сам.

Демидов смотрел на меня с явным удивлением.

– Вы, должно быть, шутите…

– Нисколько.

– После всего, что произошло?

– Поверьте Николай… У меня были причины его выслушать.

– Надеюсь, достаточно веские. Я бы на вашем месте даже порога ему не открыл, – настроен Демидов вполне однозначно.

– Не стану сейчас вдаваться в подробности. Но хочу попросить вас об одной услуге. Примите его, Николай Никитич, – попросил я.

– Зачем? У меня своих дел хватает, чтобы ещё выслушивать предложения человека, которому я совершенно не доверяю, – Николай Никитич не хочет меня даже слушать.

– Вот именно потому, что вы ему не доверяете, и стоит хотя бы выслушать. Брэддок сейчас полностью загнан в угол. Государыня велела ему покинуть Россию, здесь у него связи, интересы, дела, которые он явно не намерен бросать. Он ранен, Николай Никитич, если можно так образно сказать. И как всякий раненый хищник, опасен вдвойне. Только сейчас ему нужна помощь, а не наоборот. Я предлагаю вам посмотреть, сколько он готов заплатить за возможность с вами договориться. Прежде он мог сам диктовать условия. Теперь, полагаю, станет гораздо сговорчивее. Если вы с ним о чем-то договоритесь на своих условиях, императрица не будет против того, чтобы английские знания остались в России. Его еще можно обязать делиться новыми знаниями с его родины, как мне кажется, – показываю я опытному купцу полезные возможности всего одного разговора.

Демидов задумался, слушая мою речь.

– Вы хоть знаете, что он собирается предложить?

– Пока нет. Но у него остались английские знакомства, поставщики, люди. Может, ничего стоящего он все равно не предложит. Тогда потеряете какой-то час и поругаете меня. А если предложит?

– Вы рассуждаете, как купец, Роман Андреевич, – заметил Демидов.

– Приходится учиться у лучших, – улыбнулся я.

– Льстите, чтобы я согласился?

– Разумеется. Пока, кажется, безуспешно.

Демидов рассмеялся.

– Ладно. Только ради вас. И, Роман, такие услуги оказываются крайне редко, настанет час, когда я попрошу вас о чём то, надеюсь вы не забудете этой минуты. Все-таки англичанин в серьезной опале, нужна определенная смелость, чтобы замолвить за него слово перед самой императрицей.

– Разумеется. Если он сам сможет заинтересовать вас, Николай Никитич. Большего я и не прошу.

– Вот и хорошо. А теперь расскажите, как у нас дела с расширением?

Демидов наконец натянул перчатку и переменил разговор. Спросил о вчерашней стали, затем о цене станочных частей. Я отвечал с облегчением, хотя ни сталь, ни поставщики ничего радостного не обещали. Когда мы прибыли, по количеству людей было понятно, что Суворов уже здесь. У заводской конторы собрались солдаты, офицеры и приказчик с книгой приёмки. Мартынов встретил нас у ствольного корпуса.

– Александр Васильевич приехал раньше. В контору не пошёл. Сказал, там ему делать нечего, пока завод не увидит.

– Так где он сейчас?

– Внутри. С офицерами о французах спорит. Я дважды пытался доложить о вас, да они всё с одного разговора не сойдут.

Из-за открытой двери доносился знакомый металлический стук. Мы вошли, вдоль верстаков быстро шёл невысокий сухощавый человек в старом мундире. За ним поспевали двое офицеров, один с картой под мышкой. У второго был вид человека, который с самого Петербурга безуспешно защищает австрийскую армию.

– Вы мне опять предлагаете ждать, капитан. А Бонапарте ждать не станет. Он уже дважды показал австрийцам, что бывает с генералом, который велит неприятелю вести себя по уставу.

– Ваше сиятельство…

– А вот и Резников. И Николай с вами. Прекрасно! – обрадовался знаменитый полководец возможности сменить тему разговора.

Суворов подошёл к нам. Лицо я узнал сразу, хотя на гравюрах оно было куда торжественнее. Живой фельдмаршал смотрел внимательно и быстро. Заметил трость, перевязанную левую руку, задержался взглядом на моей ноге.

– Слышал о ваших неприятностях. А ловко вы управились, может к нам все-таки? А то такой талант пропадает. Да шучу я Роман Андреевич, вы тут нужнее, – сразу огорошил меня Александр Васильевич.

Он поздоровался с Демидовым и, не дожидаясь ответных любезностей, повернул к ближайшему проходу.

– Государыня дала согласие на поход против французов. Время короткое, поэтому ваши штуцеры мне нужны раньше, чем вы рассчитывали. У вас то господа какое мнение? Поделитесь, что слышали?

Суворов шёл рядом, немного сбавив шаг. Офицеры держались позади.

– Французы показали, что умеют быстро передвигаться и собирать силы там, где противник их не ждёт, – вспомнил я.

Суворов повернулся к капитану.

– Вот! А вы всё про мосты и диспозиции. Человек в Италии не бывал, а понял, отчего там армии наших союзников бьют.

– Я лишь хотел сказать, ваше сиятельство, что Вурмзер обладал значительным превосходством перед последним наступлением.

– Обладал. Потом разделил его между несколькими дорогами и перестал обладать. Бонапарте ему в этом не мешал. Напротив, помогал, чем мог. Вурмзер теперь в Мантуе. Город держит, а войска у него тают. Австрийцы всё имели, кроме времени. Француз же нашёл время у каждого из них и прибрал к рукам. Он ещё все время заставляет неприятеля ошибаться. Показывает одно направление, а бьёт в другом. Прежде, чем австрийцы это поймут, уже становится поздно. Договариваться, конечно, с ними придётся. Только я не стану за каждого из них воевать по его собственному разумению. Один попросит прикрыть мост, другой город, третий свой обоз. Так они любую армию по дорогам растаскают. Потом удивятся, отчего у француза всё войско оказалось в одном месте.

В сборочном корпусе продолжали работать, хотя мастера то и дело оглядывались на гостя.

Теперь Суворов обратил главное внимание на меня:

– Ваши штуцеры у меня давно. Пробовали егеря, мушкетёры, гренадеры. Сперва донесения приходили о чудесах. Потом чудеса кончились, началась служба. Вот тут стало интересно. Раньше нередко так выходило: выстрелил, заряжает, от товарищей отстал. Теперь проще. Часть стреляет, часть идёт. Подтянулись, поменялись. В нужную минуту ударили все вместе. Неприятель ещё решает, стоит ли нам подходить, а мы уже подошли. Но ружей ваших мало. В одном полку есть, в другом нет. А я не выставку устраивать собираюсь. Не хочу собирать оружие по десятку со всей армии, когда наступать пришла пора, – требует фельдмаршал.

– Если отложить часть заказа на обычные капсюльные ружья, выпуск штуцеров увеличится. Но для этого придётся менять порядок работы, – объясняю я имеющиеся возможности.

– Вот за этим я и приехал. Государыня разрешила. Не только переменить очередь заказов. Людей тоже дала.

– Каких людей? – не сразу понял я.

– Из Колпина, с Ижорских адмиралтейских заводов, возьмём кузнецов и тех, кто с железом искусно обходится. Из Петербургского арсенала пришлют слесарей. Вы думали, я потребую новых ружей, а вам оставлю искать мастеров по кабакам? – усмехнулся Александр Васильевич.

– Морское ведомство уступило работников? – не поверил уже Демидов.

– Уступит. С государыней я об этом говорил, предписания уже отправлены. Не всех заберём, корабли тоже сами себя не строят. Но нужные руки будут. Вы, Николай Никитич, поможете их разместить и снабдить инструментом. И ещё. Две смены, Роман Андреевич. Нынешний месяц и весь ноябрь завод прежде всего делает казнозарядные. Государыня разрешила сдвинуть прежний наряд. Я вас не спрашиваю, удобно ли. Спрашиваю, сколько исправных штуцеров вы успеете дать до выступления, – продолжает поражать уже лично меня своим натиском Суворов.

Я промолчал. Две смены выглядели разумным решением, пока речь шла о цифрах. На деле я прекрасно представлял, чем всё закончится, если не проследить самому. Помню, как меня едва не стошнило, когда Демидов впервые поделился своими соображениями о том, как работать должен рабочий. Он рассуждал совершенно спокойно. Для него люди были частью производства, поэтому ничего дурного в таком отношении он не видел. Впрочем, как и большинство здешних фабрикантов и заводчиков.

Но я с самого начала старался устроить всё иначе. Следил за оплатой, добивался нормальных условий, разговаривал с мастерами напрямую. Когда впервые встал рядом с ними к станку, на меня смотрели так, словно я вздумал лично разгружать навозные телеги. Теперь привыкли. Могли даже поспорить со мной о работе, чего прежде не осмелились бы. И вот теперь предстояло увеличить выпуск почти любой ценой. Я понимал, для чего Суворов торопится. Но слишком хорошо знал и то, на ком в конце концов скажется подобная спешка.

– Две смены можно поставить не всюду. К вечеру у сборщиков слишком темно. А если заставить одних людей работать без отдыха, погубим и людей, и оружие.

– Справитесь! Куда денетесь!

Суворов заглянул во двор через открытое окно, затем повернулся ко мне.

– Побеждают люди, а не имена. Потом один ошибся, другой не успел, третий струсил, и вот уже вчерашнего победителя несут с поля на плаще.

– Вы считаете, что Бонапарте непременно ошибётся? – понял я его намек.

– Разумеется. Я тоже ошибаюсь. Всякий ошибается, кто быстро действует. Разница в том, сколько неприятель даст времени ошибку поправить. Австрийское командование. Оно уже помогло ему больше, чем хотело бы. Но я о другом. Французы воюют несколько лет, терпят нужду, меняют начальников. Сколько у них генералов вышло из людей, которых при прежнем дворе и к столу бы не пустили! Если должности давать лишь за родословие, хорошо будет родословию. Войску не всегда.

– Выходит, революция принесла французской армии пользу?

– А вы думали, неприятель глупеет оттого, что нам его правительство не нравится? Короля казнили. Я им этого не прощу. Но не стану уверять, будто французский солдат после того разучился ходить и стрелять. Способных людей подняли наверх, а прочие государи теперь расплачиваются за то, что не желали видеть, как быстро те учатся.

– У новой Франции есть преимущество перед старой Европой тогда?

– В некоторых вещах, конечно. Только попробуйте на одном преимуществе войско построить, увидите и обратную сторону. Сегодня человек за храбрость генералом стал, завтра уже считает, что ему и государством распоряжаться надлежит.

– Вы полагаете, Бонапарте опасен для собственных правителей? – решил я понять намек фельдмаршала.

– Не знаю его настолько, чтобы судить. Может верный слуга своей республики. Может завтра пойдёт против тех, кто сегодня ему рукоплещет. А вы что думаете?

Я знал, что республика ещё сама станет искать защиты у этого молодого генерала. Но, как сейчас объяснить Суворову то, чего не знал даже сам Бонапарте?

– Думаю, победоносному генералу трудно вернуться к обычной жизни. Привыкает побеждать.

– Неплохо сказано. Только не всякому трудно. Я бы охотно вернулся к обычной жизни, если бы кто-нибудь согласился наконец вести войну как следует, – заметил Александр Васильевич.

– Вы ведь не только против французов хотите выступить, чтобы война наконец получила определённый конец. А Бонапарте, возможно, ещё не решил, какого конца желает сам.

Суворов остановился возле раскрытой двери.

– Опасная мысль. Когда военачальник начинает сам для себя назначать цель войны, государю остаётся либо согласиться с ним, либо убрать его с дороги. Но вы, Роман Андреевич, не торопитесь отдавать французу все дурные намерения только оттого, что знаете, на что он способен. Пока он служит своей республике и хорошо служит. Другое дело, что хорошая служба иной раз рождает дурные желания.

Я все знал, как Бонапарте станет императором, но решил промолчать, ведь разговор пошел слишком откровенный.

Мартынов вернулся с ведомостью. Я попросил его составить новый распорядок двух смен. Часть начатых капсюльных ружей следовало закончить, чтобы не оставлять на складах бесполезных заготовок. Остальное переводили на штуцеры. Демидов обещал поговорить с Бердом о станках и принять участие в размещении присланных мастеровых.

Мы вышли во двор, ветер нёс с близкого залива сырость. Под навесом стояли готовые ящики, ожидавшие отправки.

– Время Роман – самая дорогая вещь на войне. Порох, хлеб, лошадей ещё достанешь. Упущенного часа никто не привезёт. Вы сделали ружьё, которое время мне возвращает. Ради этого я сейчас здесь, а не в Петербурге, где рассуждают о европейском равновесии.

У склада Мартынов развернул ведомость отправок. Суворов выслушал наш расчёт молча, хотя карандашом на полях уже отметил сроки для отдельных частей. Когда Мартынов ушёл, Суворов обратился ко мне.

– Вас что-то тревожит, Роман Андреевич? Не сам же Бонапарте. Вы на его дороги смотрите так, будто уже знаете, чем всё закончится.

– Скорее думаю, что начнётся после победы.

– А вы думаете, после хорошей войны наступает покой? История того не обещает. Одну армию разбили, другая за ней выросла. Пока люди помнят, отчего дрались, обещают больше не начинать. Потом вырастает новое поколение, ему приходится всё объяснять заново.

– Значит, победа ничего не решает? – спросил я Суворова.

– Решает. Иногда больше, чем надеялся. Но не всё. Кабы одним сражением можно было человеческую глупость исправить, я давно остался бы без службы. Свою славу нужно держать в строгости. Поверишь каждому, кто твердит, что тебе всё удаётся, тогда перестанешь слушать тех, кто замечает твои ошибки. И вы, Резников, не считайте свои штуцеры последним словом в оружейном деле. Французу понравятся, другой мастер сделает свои. Может даже лучше. Что тогда?

– Тогда придётся сделать следующие, еще лучше, быстрее, метче.

– Верно. Преимущество живёт, пока неприятель не научился тому же. Человек сегодня придумал, как побеждать, а завтра снова учится.

Офицер сообщил, что карета готова.

– После ноября приезжайте к войскам. Посмотрите, как мои люди с вашим оружием ходят, – почти приказал мне фельдмаршал.

– Постараюсь выбраться, Александр Васильевич.

– Не старайтесь. Приезжайте. А пока здесь старайтесь. До января времени мало.

Он пожал мне руку и двинулся к экипажу. Демидов проводил его до дверцы, а я задержался у крыльца. Дорога под ногами была неровной, спускаться по ней без трости оказалось бы затруднительно.

– И ещё, Роман Андреевич. Не приписывайте французу побед, которых он пока не одержал. Вы его умным считаете, и я считаю. Но мы ещё не встречались. Пусть попробует со мной управиться, – услышал я последние слова полководца.

Карета тронулась. Я смотрел ей вслед, пока за воротами не стих стук колёс.

Мартынов подошёл с ведомостью.

– С чего начнём, Роман Андреевич?

– С тех, кто будет руководить второй сменой. Соберите старших. Приготовьте места для людей из Колпина и Арсенала. И посчитайте, сколько штуцеров сможем отправить до декабря. Не изготовить, а отправить. И еще… Люди отдыхать должны, помните об этом. Я сам лично у них спрошу, коли что не так будет.

– Как прикажите, Роман Андреевич.

Когда Демидов уехал, я остался у навеса. По высочайшему распоряжению люди с двух других предприятий готовились к переезду в Сестрорецк, наши мастера переходили на вторую смену. А в Италии генерал, имя которого здесь ещё недавно почти не знали, готовил следующий удар.

До шестого ноября оставались совсем мало времени. В прежней истории смерть Екатерины остановила подготовку к походу, затем Павел удалил Суворова от службы. Но там не было наших штуцеров, новых распоряжений и сегодняшнего разговора. Я не знал, сколько ещё других событий успело сойти со своих, прежде положенных мест.

Из конторы вышел Мартынов с несколькими листами под мышкой. Он хотел что-то спросить, но увидел, что я смотрю на пустые ворота, и подождал.

– Пойдёмте, Андрей Петрович, – сказал я. – До вечера ещё есть время.

Когда мы закончили, на дворе уже светились сторожевые фонари. По дороге к карете я заглянул в сборочную. Четверо мастеров сверяли детали на утро, один передавал другому проверенное, следующий сверял размер. Они не обернулись на дверь. Я постоял, не вмешиваясь, и тихонько вышел, если задержусь здесь, опять начну задавать вопросы, на которые лучше ответить завтра.

Вернулись мы поздно. За день моя карета так и не побывала в назначенном Петербурге. Теперь кучер уводил лошадей на ночь, а Захар спрашивал, понадобится ли экипаж утром.

– Поездку к Софье Александровне завтра постараемся не отложить, – решил я.

После ужина я занялся делами. На чистом листе я записал для Мартынова, что потребуется, готовые затворы, оружие на приёмке, мастера, и капсюльный запас. Эти числа хотя бы удастся получить, даже если они мне не понравятся. На заводских расчётах пометил срок до января и вернулся к записям о графе.

Судьбу Зорина в собрании мы должны решить вместе с Софьей. Чтобы поговорить с ней, надо наконец доехать до Петербурга. Я закрыл заводскую папку, утром Мартынов снова принесёт ведомости, останься я их ждать, карета опять не выедет со двора.

Глава 15

Идея

На лестнице оружейного собрания я остановился перевести дух. От входа до второго этажа было всего ничего, но для меня подобные расстояния приобрели совершенно новое значение. В Сестрорецке я уже научился не замечать чужих взглядов. Здесь, среди людей, с которыми совсем недавно ездил на охоту и пил вино до полуночи, такое удавалось хуже. Не хотелось, чтобы всякий встречный первым делом спрашивал, не пора ли мне обратно в постель.

Сверху доносились громкие голоса. Оболенский что-то доказывал с таким увлечением, что его было слышно даже из коридора, и я невольно улыбнулся. За время моего отсутствия собрание обзавелось собственными привычками. У дальнего окна стоял стол, которого раньше не было, теперь на нём разложили карту, трое господ, наклонившись над ней, обсуждали какую-то предстоящую поездку. Возле оружейного шкафа спорили о пистолетах. Ладыгин, заметив меня, поднял руку, но продолжил говорить, даже не дожидаясь ответа на приветствие. Меня это позабавило. Теперь всем здесь было вполне удобно уже и без нас. В целом этого мы и добивались, хотя по большей части все заслуга Софьи и Фёдора. Однако все равно обнаружить, что затея прекрасно живёт даже без твоего участия было чуть обидно. Фёдор сидел за небольшим столом возле дверей своей комнаты и разбирал бумаги. В отличие от прочих, он меня заметил сразу. Отложил лист, посмотрел на трость, потом на лицо и кажется, решил оставить замечания при себе.

– Боже мой, какие люди! Братец, рад тебя видеть. Ну… Это правда⁈ Про Суворова, ходят слухи что вы уже с ним в поход идете!

– Правда. Про Суворова, конечно, о походе речи не шло.

– Ну, и как он? – спросил Фёдор, отложив перо.

– Хочет получить к январю всё, что мы обещали, а если удастся, то ещё сверху.

– Демидов, должно быть, счастлив. Он ещё неделю будет рассказывать, как спас русскую армию от французов, – расплылся в довольной улыбке брат.

– Пусть рассказывает.

Фёдор рассмеялся, а потом всё же посмотрел на меня внимательнее.

– Ты ведь не ради этого приехал. Про завод мог написать. Что-то с Павлом Петровичем?

– Нет. Мне нужно поговорить с Софьей. Она здесь?

– У себя. Я видел, как она поднялась минут двадцать назад. С утра её донимали с расчётами, так что если услышишь дурное слово, не принимай на свой счёт. Но ко мне потом вернись. Я хотел показать тебе, сколько заказов мы приняли за октябрь. Пришлось даже отказывать некоторым людям, ты ещё пожалеешь, что не был здесь, чтобы делать это самому.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю