Текст книги "Оружейникъ. 1795 - 1796 (СИ)"
Автор книги: Григорий Ясинский
Соавторы: Иннокентий Белов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Пока у русской армии будет солидное преимущество благодаря моим изобретениям, опережающим время.
Карта давала возможность рассуждать о победах, но не отвечала за судьбу человека, от которого зависели мои планы. В марте 1801 года Павла убьют. Прежде данная дата была для меня чисто историей. Просто записать его смерть как неизбежность и спокойно чертить затворы я уже не мог. Но и вмешиваться вслепую было опасно, ведь за пять лет изменятся люди, обстоятельства, обиды. Возможно, кое-что уже изменилось.
Теперь я открыл записи Гаскойна. На полях он однажды заметил, что прочность ствола ещё не делает хорошего орудия. Чем дольше я разбирался с пушками, тем больше понимал, что он имел в виду.
Начать можно было с того, за что конструкторы редко получают памятники. Одинаковые каналы стволов, ровные каморы, проверенные снаряды, исправные лафеты. Новые прицелы, понятные таблицы стрельбы, обучение прислуги. Каждая из этих вещей выглядела скучнее нарезного казнозарядного орудия. Зато, если снабдить ими сотню существующих пушек, результат армия почувствует гораздо раньше, чем мы изготовим один чудесный опытный образец.
Для Гаскойна я составил перечень опытов с полевыми орудиями – сравнить износ после одинакового числа выстрелов, разброс попаданий, удобство обслуживания и время смены позиции. Если новое орудие стреляет точнее, но для него требуется вдвое больше лошадей и мастер на каждый лафет, армии от него мало пользы.
Закончив, я всё-таки нарисовал на отдельном листе пушку, какой хотел бы увидеть русскую артиллерию через несколько лет. Ствол с нарезами. Продолговатый снаряд. Заряжание с казны. Нарезы требуют более тщательной обработки канала, продолговатый снаряд нового способа обтюрации, а казённое заряжание ставит вопрос о прочном затворе и прорыве газов. Вместо одной задачи получаются три, причём каждая способна погубить весь замысел. Пожалуй, разумнее всего было разделить работу. Гаскойн займётся качеством нынешних орудий и отдельно изготовит несколько опытных нарезных стволов. Берду поручим приспособления для их обработки и измерения. За механизм казённой части я возьмусь сам, но лишь после того, как станут известны нагрузки и возможности металла.
От орудий следовало перейти к снарядам. Шрапнель, сначала отдельные опыты на закрытом полигоне, затем проверка каждой партии. Плохая граната опасна прежде всего для того, кто её заряжает. И всё же, возвращаясь к османскому направлению, я понимал даже лучшие полевые пушки не решат за флот его задачи. Русская армия могла одержать на суше сколько угодно побед. Османская столица от этого не лишалась ни крепостей на проливах, ни флота. Пехотные штуцеры не заставят береговую батарею замолчать, а картечница, поставленная на берегу Босфора, не превратит Балтику в Средиземное море. Тут я снова вспомнил англичан. Их флот держал под угрозой всю морскую торговлю Европы, но в его могуществе обнаруживалась одна полезная для России особенность. Английские корабли строились и ходили в море в том числе благодаря нашему лесу, пеньке, льну, железу и смоле. За эти товары платили хорошие деньги. Торговля была выгодна обеим сторонам, но выгода получалась разной. Мы продавали материалы, зато английские корабли затем решали, кто сможет торговать на дальних морях и на каких условиях. Перестать торговать с англичанами было бы глупо: казна потеряет поступления, купцы покупателей, заводчики доход. Британия все равно найдёт замену, пусть даже не сразу. Лучше выяснить, сколько корабельных припасов она закупает в России, что заменить труднее всего и почему мы сами не продаём больше дорогих готовых изделий.
После смерти Екатерины к Павлу явятся посланники с разговорами о французской угрозе. Угроза реальна, Бонапарт уже проявил себя в Италии. Но если Россия даст армию, а британцы оплатят часть расходов, это ещё не значит, что нам достанутся понятные выгоды. Австрия потребует итальянских владений, Пруссия своей цены за нейтралитет. Успешная для союзников война может оказаться невыгодной тому, кто понёс главные потери.
Когда-нибудь Павел рассорится с Лондоном и замыслит поход на Индию. Я помнил этот эпизод скорее по бесславному финалу – казаки, бесконечные расстояния, попытка достать британские владения через половину Азии. Замысел понятен, угроза Индии ударит по англичанам сильнее дипломатической ноты. Но на карте нет ни болезней, ни гор, ни чужих государств, ни обозов, которым надо питаться месяцами. Если Павел заговорит об Индии, стоило сначала спросить, каким путём пойдут обозы, и кто прокормит армию. Возможно, вред британской торговле можно причинить иначе, не посылая людей умирать тысячами от болезней вдали от России.
Я посмотрел на исписанные листы. С Павлом стоило говорить не о сотне чудес из будущего, а о нескольких вещах, способных изменить исход войны и окупить затраченные средства.
Одним из таких направлений была картечница.
На память пришли французская митральеза Реффи с неподвижным пучком стволов и картечница Гатлинга с вращающимися стволами. Оба решения годились для опытов. Французский вариант проще для оружейников, умеющих делать хорошие стволы и общую систему заряжания. У Гатлинга сложнее механизм, зато можно распределить нагрузки между стволами. Нам предстояло проверить, какой лучше получится в металле, а не на бумаге.
Для начала я выбрал Гатлинга.
Я выбрал не поздний вариант Гатлинга с готовым металлическим патроном. Ранние машины пользовались отдельными каморами, которые снаряжали бумажным патроном и воспламеняли капсюлем. Нам такой способ был ближе. Правда, придумать вращение стволов проще, чем обеспечить исправную работу нескольких механизмов сразу, да ещё под действием пороховой грязи. Десять машин. Пусть каждая недолго даёт двести выстрелов в минуту: две тысячи выстрелов. За пять минут десять тысяч. Это уже целое производство боеприпасов. Каморы нужно возвращать, чистить, проверять и снова снаряжать. Приказом из воздуха их не изготовить. Значит, сперва считать стоимость минуты стрельбы, а потом обещать генералам чудеса. Представил десять машин перед наступающей османской пехотой. Вместе с казнозарядными штуцерами они могли бы за минуты сорвать атаку. Но противник не обязан бросаться на подготовленную позицию: есть артиллерия, конница, обходы. И пока султан станет перевооружать армию, он наверняка найдёт другой способ бороться с незнакомым оружием.
Закончив с картечницей, я вернулся к вещам, уже более близким нашей мастерской.
С капсюльными револьверами мы уже имели дело. Но оружие для офицера и оружие для тысяч кавалеристов разные задачи. Пыль, сырость, падения, неумелая чистка. Надо дать несколько экземпляров рядовым всадникам на длительное испытание.
Идем дальше, унитарный патрон и центральное воспламенение. Я знал устройство патронов следующего века, помнил принципы Бердана и Боксера. Но для этого нужны точные гильзы, исправные капсюли, надёжное извлечение и проверка хранения.
Дальше шли разработки, от которых легче всего было ждать слишком многого. Индийцы уже применяли ракеты в железных оболочках. Я помнил, что англичане вскоре займутся подобным оружием и добьются определённых успехов. Только наши первые ракеты должны были выдерживать хранение и сырость, пожалуй, стоило начать с нескольких опытных партий и сравнить их с обычными орудиями при обстреле крепостных укреплений.
Ещё интереснее было получить лёгкое навесное оружие для пехоты, пригодное против противника, укрытого за складкой местности. Ручные гранаты тоже не были новостью, но как сделать их достаточно надёжными для обычного солдата и не потерять половину людей ещё при перевозке. Опыты с воспламенением и взрывателями придётся вести отдельно.
Я также прекрасно помнил преимущества бездымного, однако и опасность его изготовления представлял. Здесь не обойтись ни одной подсказкой из будущего. Пока следовало добиваться постоянного качества обычного пороха и создавать лабораторию, которая сможет годами работать над новым.
Все эти замыслы упирались в станки. Берд справедливо требовал, чтобы я сперва уточнил, какое изделие, в каком количестве и с какой точностью собираюсь производить.
Нужны эталоны размеров, проверенные измерительные инструменты, станки с точной подачей, приспособления, которые удерживают изделие в одном положении при обработке. И люди, способные объяснить другим, почему деталь должна получаться именно такой.
Берду придётся предложить не просто очередную поставку станков, а образцовое инструментальное отделение. Сначала оно изготовит инструменты для наших мастерских, затем снабдит Сестрорецк, Гатчину и, если получится, остальные казенные артиллерийские заводы.
Первые антифрикционные сплавы Ловица и его коллег выглядели обнадеживающе, придётся открывать школы при заводах, учить людей читать чертежи и платить за квалификацию. Станки можно купить, а опытного мастера изготовить по чертежу не получится. Для крепостных работников потребуются особые условия.
Я записал фамилии. Гаскойну – сравнительные артиллерийские испытания, Берду – инструментальное отделение, Демидову – опытные плавки с проверкой свойств металла. Химикам – качество пороха и отдельную исследовательскую программу. Текущие казённые заказы нельзя задерживать ради новых проектов, какими бы заманчивыми те ни казались.
Павлу я хотел предложить особое опытное учреждение – не ещё один завод, а место, где заказывают исследования, проверяют результат и передают пригодные решения в производство, но сперва следовало выслушать Павла. Узнать, какие задачи он сам считает главными, но предлагать решения лишь там, где наши интересы действительно совпадают. Я уже не раз убеждался, что человек, который спрашивает первым, узнаёт гораздо больше, чем тот, кто приносит готовую речь на сорок страниц.
Я сложил бумаги и посмотрел на часы. На столе лежал футляр с медными колпачками, возможно шутка окажется жестковата…
Зорин приехал немного раньше назначенного часа, граф, войдя, сразу заметил разложенный у чернильницы лист.

– Вот как. Я ожидал увидеть капсюли, а попал, кажется, на военный совет. Вы уж скажите, Роман Андреевич, если мне следует заранее позаботиться о собственных владениях.
Я предложил ему сесть. Зорин снял перчатки, взглянул на карту ещё раз и кивнул на Каспийское море.
– После приезда Суворова вообще, чего только не рассказывают, конечно…
– А что рассказывают? – стало интересно мне.
– Вчера за ужином один господин уверял, что русские непременно пойдут воевать с французами. Другой сказал, что австрийцы справятся сами. А третий принялся считать цену лошадей, и вы знайте, с ним хотя бы было, о чём спорить.
– Вы полагаете, австрийцы и без нас справятся?
– Австрийцы пока отступают. Мне из Вены новости пришли недавно и обещают, что скоро соберутся с силами, а в газетах после этого опять пишут о французских победах.
– Австрийцы просят помощи. Но если Франция закрепится там окончательно, нам тоже придётся с этим считаться. Я бы сперва выяснил, чего от нас ждут и что готовы предложить взамен.
– Вот я и думаю, зачем нам их спасать. Если дело дойдёт до наших войск, кто будет за это платить? Только, пожалуйста, не говорите, что я рассуждаю, как какой-то купец. В своём имении я каждую зиму разбираю счета за овёс и знаю, как быстро исчезают деньги, когда нужно кормить много людей и лошадей.
Зорин помешал остывающий чай, но так и не стал пить.
– А англичане? Я всё время слышу, что мы должны быть им благодарны. Сказать спасибо всегда полезно, тем более оно ничего не стоит. Но зачем нам ради этого отправлять войска в Италию? – позиция Зорина мне нравится все больше.
– Лондон сам решает, когда и с кем воевать, а чужие армии хотел бы видеть занятыми подальше от своих портов. Нам стоит поступать так же осмотрительно, – задумался я.
– Простите, если спрашиваю лишнее. Вас в Гатчине принимают, я знаю. Но, чем вы там занимаетесь, кроме оружия?
– Пока главным образом оружием. Я не считаю себя вправе пересказывать наши разговоры.
– Разумеется. Я и не прошу. В Петербурге нынче слишком много желающих знать, о чём говорят в Гатчине. Вас расспрашивают, наверное, чаще меня. Ладно, мы с вами уже далеко забрались. Вы всё же скажите Роман Андреевич удалось по моей просьбе хоть что-то решить?
За день я не распорядился изготовить для него ни одного патрона. Приглашение было предлогом, а теперь я не знал, как про такое сказать. Я придвинул футляр и открыл крышку. На бархате лежали два ряда медных колпачков, пустых, без ударного состава.
Зорин взял один, заглянул внутрь и поднял на меня глаза.
– Простите, а это что такое? Учебные образцы?
– Ваши патроны.
– Я вчера, кажется, ясно объяснил, – тут же насупился Зорин.
– Нет, вы поняли правильно.
– Вы меня извините, Роман Андреевич, но зачем вы это достали? Я приехал за припасами, а вы показываете мне пустую медь.
– Мне нужно знать, куда уходили капсюли, которые вы у нас покупали, – решился я.
– Что? О чем вы вообще?
– Граф, долго мы будем ходить вокруг да около, вы все прекрасно понимайте… Вы знакомы с людьми в Туле?
– С некоторыми знаком. Что здесь необычного? И причем вообще тут Тула?

– На государственных испытаниях туляки представили капсюльное оружие и свой ударный состав. Я не понимал, как они так быстро этого добились. Теперь мой контакт утверждает, что им доставляли наши образцы. Поэтому я спрашиваю, знали ли вы об этом.
Граф отодвинул чашку, будто опасался задеть её локтем.
– Вы могли бы мне сказать все вчера. Я бы выслушал. Но вы словно нарочно сделали так, чтобы мне пришлось оправдываться.
– Ещё мне известно, что вы знакомы с людьми, имеющими доступ к делам нашего собрания, – решил выложить все свои обоснования я сразу.
– Вы к чему?
– После покушения на меня следствие так и не нашло заказчика. А некоторые из ваших знакомых могут знать, какие сведения имеются у следователей. Заметьте я не утверждаю, что вы нанимали этих людей.
Зорин долго смотрел на меня, несколько секунд сидел неподвижно, потом встал.
– Вы подозреваете меня в том, что я устроил нападение на вас?
– Я пытаюсь выяснить, кто мог быть причастен.
– Роман Андреевич, довольно!
Зорин оглянулся на дверь, собрал перчатки и не сразу сумел надеть первую. Отложил её и снова посмотрел на меня.
– Я не собираюсь давать вам отчёт обо всех моих знакомствах. Не после того, что вы устроили. Если вы действительно думали, что я имею отношение к нападению, то вы безумец! Вам следовало серьезно подумать, прежде чем говорить об этом. Вы даже не спросили, что я знаю, а уже решили, что я что-то скрываю.

Он взял шляпу и пошёл к двери. Я поднялся, опираясь о стол. Из окна я увидел, как Зорин вышел во двор. Я вспомнил о пустом дорожном ящике, который остался на стуле, поставил его на подоконник.
Гатчинцы, стоявшие во дворе, проводили его внимательными взглядами.
Мне следовало догнать его и еще раз попробовать объясниться, но что я мог теперь сказать?
Софья предупреждала меня, чем кончится разговор об убийцах без малейших доказательств. Я решил, что сумею провести его осторожнее, только добился ровно того, от чего она предостерегала. Я посидел ещё немного, потом подошёл к окну. Зорин уже вышел из двора. Кучер распахнул дверцу кареты, граф сел внутрь. Я видел, как кучер занял своё место и взялся за вожжи.

От окна я отошёл прежде, чем лошади тронулись. Мне нужно было умыться и отправляться в Сестрорецк. В соседнем помещении стоял таз с водой. Взяв трость, я вышел в коридор и толкнул дверь умывальной.

Кто-то схватил меня сзади за плечо. Я успел повернуться лишь наполовину. Незнакомый мужчина ударил меня о косяк, нож блеснул возле подбородка. Я вцепился правой рукой в его запястье, а он свободной рукой схватил меня за ворот и потащил в комнату. Боль в рёбрах заставила выпустить трость. Она с грохотом упала на пол. Я ударил его коленом, но больная нога не дала вложить в удар достаточно силы. Нападавший дёрнул нож вниз. Лезвие разрезало воротник, обожгло кожу у ключицы. Пришлось отпустить его руку, чтобы оттолкнуть от себя. Он ударился о столик с тазом, вода пролилась на доски. Я выскочил в коридор. До лестницы оставалось несколько шагов, но пройти их я уже не успевал. Нападавший догнал меня, толкнул в спину и прижал к стене. Я попытался добраться правой рукой до револьвера под жилетом. Он заметил движение, навалился всем телом, поэтому рука застряла между нами. Теперь я видел нож у самого лица. Удерживал чужое запястье левой ладонью, и от каждого рывка раненая кисть отзывалась такой болью, что темнело в глазах. Он был сильнее, да еще стоял твёрдо, тогда как у меня под ногами разлилась вода.
Мы упали, задев кресло. Я успел отвести лезвие в сторону, но он навалился сверху. Рука с ножом медленно опускалась. Я не мог оторвать его от себя.

В коридоре вдруг раздались шаги.
– Роман Андреевич! – услышал я гневный поначалу возглас.
Зорин появился так неожиданно, что я сперва решил, будто мне послышалось. Но граф уже бросился к нам. Обхватил нападавшего за плечи и рванул назад. Он вывернулся и замахнулся на него ножом. Зорин ударил его о стену, прижав вооружённую руку к деревянной обшивке.
– Держите его!
Я схватил чужой рукав и потянул вниз. Наёмник снова дёрнулся, Зорин потерял равновесие, мы оказались на полу. Граф грязно выругался. Нападавший бил его свободной рукой, пытался вытащить нож из-под прижатого к доскам запястья. Наконец я смог перехватить второе запястье обеими руками. Зорин навалился на плечо противника и ударил его по лицу. Нож выпал, проскользил по мокрому полу к умывальной.
Я освободил правую руку, достал револьвер и взвёл курок, приставил его к голове незнакомого мужчины. Наёмник сразу перестал сопротивляться. Зорин не сразу заметил оружие и продолжал удерживать его за воротник.
– Живым, граф. Мне нужен он живым, – прорычал я.
– Тогда велите кому-нибудь явиться сюда и помочь! Я не могу его так держать до ужина! – Зорин сплюнул на пол сгусток крови.
На шум и крики наконец прибежали гатчинские офицеры, ожидавшие меня около кареты. Один принёс верёвку, другой оттолкнул нож подальше. Мужчину связали, хотя он ещё несколько раз пытался вырваться. Я велел послать за полицией и лекарем.
Зорин сел на стоявшее у стены кресло. У него была рассечена ладонь, под губой темнел синяк. Я стоял рядом, держась за косяк, но никак не мог унять дрожь в правой руке.
– Не знаю, граф, что бы со мной было, не вернись вы, – выговорил я, чтобы не молчать.
– Я приблизительно представляю. Но вы уж не спешите благодарить меня новой порцией подозрений. Сейчас я подозрительно быстро вернулся, не так ли, Роман Андреевич? – не удержался от насмешки граф.
Я молча кивнул. Прежде следовало усадить его поудобнее и перевязать руку. Он позволил одному из служителей принести чистое полотно, но отказался покидать комнату.
Когда нападавшего увели под охраной, Зорин заговорил сам.
– Я ведь уже сидел в карете.
– Я видел.
– Долго сердился. Потом подумал, если сказанное вами о Туле правда, вам всё же следует узнать одну вещь. Вернулся, чтобы сообщить. А здесь, как выяснилось без меня интересных новостей хватает.
Он замолчал, пока служитель закреплял повязку. Лишь когда мы остались одни, граф продолжил:
– Вы спрашивали, кому я продал дуэльную пару. Никому. Я подарил её давнему приятелю. Пистолеты и запас капсюлей. Несколько лет назад он сделал для меня кое-что важное. Я решил отблагодарить его. Вот и вся моя сделка.
– Вы не знали, что пистолеты попадут к тульским мастерам?
– Нет. И, откровенно говоря, до сих пор не уверен, что они там. Не знаю, что вам сообщили и насколько можно верить вашему источнику. Но разобраться теперь хочу не меньше вас.
Я хотел расспросить графа, но остановился. Едва ли сейчас следовало выстраивать из его слов новую готовую версию событий. Я уже однажды так поступил.
– Я должен перед вами извиниться. За приглашение и за то, как вёл разговор. Вы были правы.
– Я знаю. Только не думайте, что мы уже всё уладили, – предупредил меня граф.
Он посмотрел на футляр, который я так и оставил на столе.
– И уберите наконец эту медь. Боюсь, ещё раз гляну и не переживу.

Глава 17
Перемены

Ужинали мы в нашем петербургском доме. Фёдор привёз вино и новости, Беляев появился следом за ним. Последним приехал майор Зубцов.
– На каторгу его прочат, – сказал Фёдор. – По крайней мере, всё теперь идёт к этому.
Беляев перестал резать мясо. Несколько мгновений он смотрел на брата, потом повернулся ко мне.
– Верейского?
Я кивнул. Мы то с Фёдором знали, как идет расследование, а вот для остальных всё услышанное за ужином оказалось новостью. Да, черт возьми, это был Верейский. Тот самый, который заключил с Фёдором пари из-за ружья, а потом стрелялся со мной. Я, признаться, успел о нём почти забыть. Сколько прошло с той дуэли? Около двух лет, пожалуй, чуть меньше. А он всё это время помнил и как выяснилось, продолжал добиваться своего. Пожалуй, мне было его даже немного жаль. Если он все эти годы прожил с такой обидой, ему вряд ли часто бывало спокойно. Интересно, что он чувствует теперь, когда всё стало известно? Наверняка пытается защищаться, ищет объяснения, надеется, что ещё удастся выпутаться. Но, думаю, и сам уже понимает, что на этот раз всё кончено.
– Господи, – сказал Беляев. – Честно говоря, даже не верится. Он, конечно, порой раздражал своими английскими замашками, но чтобы опуститься до такого…
– Да, характер у него и впрямь был скверный, – ответил Фёдор.

– Так кто его в итоге выдал? – спросил Беляев. – Как всё было? Нападавший сам назвал графа?
– Если бы, – сказал Фёдор. – Этот назвал только того, кто его нанял. Посредника искали недели полторы, видимо хорошо спрятался. Всё же разыскали, три дня допрашивали в Тайной экспедиции. Думаю, несладко ему там пришлось. Уже через него дошли до Верейского. Говорят, нашли то ли письмо, то ли деньги от графа. И ещё выяснилось что человек с ножом, который напал на Романа в собрании, оказался тем самым третьим, что ушёл тогда из Сестрорецка.
Беляев отложил вилку. Фёдор потянулся к бокалу и сделал глоток.
– А граф-то что? Сразу во всём сознался? – спросил Зубцов.
– Сначала всё отрицал, – сказал брат. – Потом начал уверять, будто хотел только напугать Романа. А потом знаете, что объявил? Что имя Романа Резникова впервые слышит. Кто ему после этого поверит, я не знаю. Одно ясно точно приплыл карась!
За окном шёл дождь. Служитель подал следующее блюдо и хлеб. Мы наполнили бокалы и ненадолго замолчали. Кажется, каждый пытался понять, что заставило Верейского зайти так далеко. А у меня из головы не выходила мысль о том, что Павлу Петровичу осталось совсем недолго ждать.
Беляев откинулся на спинку стула.
– Нет, я всё-таки не понимаю. Он ведь мог удовольствоваться дуэлью. Стрелял, получил своё, на том бы и разошлись. Да, лишился руки, обидно. Но так бывает, в этом и суть дуэли, оба ставят на кон свою жизнь. Хорошо ещё, что жив остался. Роман, а ты с ним после этого вообще виделся? – вдруг спросил он меня.
– Видел несколько раз, но издалека. Кажется, у Софьи в игорном доме. Мы с ним не разговаривали.
– А он два года носил это в себе, – сказал Беляев. – Что уж у него в голове творилось, не знаю.
Фёдор невесело усмехнулся.
– Вы только подумайте: пятьдесят рублей. Всего пятьдесят рублей! С этого ведь всё началось. Я поспорил с ним из-за ружья, представляете? А потом несчастный случай на охоте…
– Да, точно, господа. О какой дуэли речь? Мы ведь на охоту ездили. Прошу не забываться, – напомнил я.
Беляев улыбнулся и покачал головой.
– Знавал я одного помещика, – продолжил Беляев. – Нанял людей избить соседа из-за лесного участка, а те перепутали его с братом. Брат остался калекой, а сам сосед потом не мог смотреть на него без стыда. И что вы думаете? Помещик откупился деньгами и продолжал очень гостеприимно принимать гостей.
– Вы сами его знали? – спросил Зубцов.
– Знал, конечно. Приятелем он мне не был, но пару раз доводилось сидеть с ним за одним столом. Весёлый был человек, всем нравился. Вот уж о ком я не подумал бы, что он способен на такое.
– По лицу ведь не догадаешься, – заметил Зубцов. – Кстати, Павел Петрович просил передать, что при первой возможности сам вас навестит. После Сестрорецка он видел, в каком вы были состоянии. А когда узнал о новом нападении… Господи, вы не представляете, что там было. Уж и плаху поминал, говорил, что, когда найдут виновных, одной каторгой они не отделаются.
– Да, понимаю, – сказал я. – Поблагодарите его за заботу.
– Непременно. И сообщу, что убедился в вашем здоровье лично.
За следующим блюдом Беляев опять нашёл повод придраться к вину, которое привёз Фёдор. Они спорили уже без раздражения, как старые знакомые и приятели.
– К слову о людях, которым пора прекращать ссориться, – сказал Беляев, осушив бокал. – Вы слышали, что испанцы совсем переметнулись к французам?
– Договор-то подписали ещё летом, – ответил Зубцов. – У нас теперь только и разговоров, что о британских кораблях в Средиземном море.
– А как им там быть? – оживился Беляев. – Испанские порты, их флот, французские гавани… Прежде англичане хотя бы знали, откуда ждать неприятностей. Теперь будут гоняться за чужими кораблями от Гибралтара до Леванта.
– Зато во Франции им не пришлось искать новых неприятностей, – сказал Фёдор. – Там их и так достаточно.
– И всё же англичане отправили к Директории человека договариваться о мире, – заметил майор. – Мальмсбери, кажется. Слышал об этом ещё перед отъездом.
– Мир? – Беляев поставил бокал. – Пока испанцы вооружаются против них?
– Британцы, как всегда, рассчитывают поссорить французов с их союзниками, – сказал я.
– Может быть. Только я не стал бы судить по одному посланнику, – возразил Зубцов. – Пока они разговаривают, корабли всё равно выходят в море.
Фёдор повернулся к Беляеву.
– Кстати, что с вашим сукном из Англии? Выходит, теперь придётся подождать?
Беляев усмехнулся.
– Фёдор, ну вам ли не знать? Купцы продолжают торговать даже тогда, когда монархи обещают друг другу погибель. Войны идут, а деньги зарабатываются. Вот доставить его будет, конечно, дороже, чем я рассчитывал. Страховщики уже уверяют меня, что любой тюк может закончить свои дни на дне моря. Они ужасно любят войны.

– А что вы скажете про пруссаков? – спросил Беляев. – Эти-то зачем стоят в стороне? Французы хозяйничают в Германии, а Фридрих Вильгельм бережёт своих солдат, словно они сделаны из стекла.
– Пруссия заключила мир, – сказал Зубцов. – И теперь старается не допустить войны на севере Германии. С французами они даже границу нейтральных земель согласовали.
– Прекрасный способ сохранить солдат, – сказал Фёдор. – Особенно если за тебя воюют соседи.
– Зато Пруссия не обязана каждый раз спрашивать Вену, куда ей вести полки, – ответил майор. – После польских дел у обоих дворов есть причины недолюбливать друг друга.
В Европе всё менялось быстрее, чем успевали скрепить печатями вчерашние соглашения. Считанные месяцы отделяли Пруссию от новых расчётов, Австрию от следующего похода. При каждом дворе находили достаточно причин считать собственные решения единственно разумными.
– Но австрийцам-то на Рейне удалось собраться, – сказал я. – Эрцгерцог Карл заставил Журдана отступить, за ним и Моро пришлось уходить из Германии. Ещё недавно все говорили, будто французов там уже ничто не остановит.
– С Карлом я бы не спешил спорить, – заметил Зубцов. – Он, по крайней мере, понимает, где у армии тыл. А французы разошлись по Германии и решили, что противник будет стоять на месте и смотреть, пока они занимаются своими делами.
– Вена, наверное, празднует, – сказал Фёдор.
– Вена празднует всякий раз, когда для этого находится повод, – ответил Беляев.
Я поймал себя на том, что уже не слушаю его. В голову пришла мысль, которую захотелось тут же обсудить. Вино уже давало о себе знать, и мне стало любопытно, что скажут остальные.
– Господа, а давайте на минуту представим одну вещь. Просто теоретически: англичане лишились своих земель и доходов в Индии. Что тогда будет с ними и с их войной против французов?
Беляев отпил из бокала и уставился на меня. Я посмотрел на Фёдора, который тоже не сводил с меня глаз. Зубцов сперва даже не понял, обращаюсь я к нему или продолжаю рассуждать вслух.
– А с чего вдруг они должны лишиться Индии? – спросил майор.
– Пока ни с чего. Я просто предложил представить.
– Удобное ты выбрал начало для рассуждений, Роман, – заметил Беляев. – Если завтра какой-нибудь раджа заберёт у них соседнюю деревню, никто, полагаю, не бросится искать мира с Францией.
– Они успели взять Бенгалию, укрепились в Мадрасе и Бомбее, но вокруг ещё достаточно государств, которые не считают себя британскими владениями. Лет через двадцать расстановка сил может оказаться совсем другой, – сказал я. – Только держатся англичане там на деньгах. Компания собирает налоги с индийских земель, содержит на них войска и покупает новые владения. А английский король может сколько угодно уверять, что всем этим занимаются почтенные частные люди. Что корона здесь ни при чём, чиновники не его, а Ост-Индская компания вообще самостоятельное государство. Все мы прекрасно понимаем, чего стоят такие уверения.
– И кто же отнимет у них эти владения? – спросил Зубцов. – Французы туда уж явно не доберутся. У нас на Кавказе своих проблем достаточно, чтобы трижды подумать, прежде чем посылать войска ещё дальше. Уж не знаю, кому вообще может прийти в голову подобная идея.

– А что, если не воевать с Персией до последнего города? – спросил я. – Предложить шаху после нынешней кампании мир и временный союз, который будет прежде всего выгоден нам и немного ему?
– Персидскому шаху, которому мы прямо сейчас мешаем вернуть Кавказ? – переспросил Зубцов. – Он, должно быть, сильно обрадуется.
Я помнил, что Ага-Мухаммеда убьют следующим летом. Его преемник будет занят собственной властью, а Заман-шаха тоже ждёт переворот.
– Роман, позволь уточнить: на Персии мы остановимся или собираемся покорить всё до Индийского океана? – спросил Беляев.
– В том-то и дело, что покорять всё не нужно. За Персией есть афганский шах. И знаете что? Поговаривают, он сам смотрит в сторону Индии. В Пенджабе у него свои интересы, а с англичанами ему явно не по пути. Уговорить его действовать вместе с нами было бы очень полезно. Можно, конечно, потратить годы на его покорение, но какой смысл?
– Итак, мы только что заключили союз с персами, – заметил Фёдор. – А теперь хотим привести к ним афганцев. Насколько я понимаю, эти двое друг друга недолюбливают.
– Они спорят из-за Герата, – ответил я. – И не только из-за него. Значит, прежде придётся договориться, кому что достанется. Или хотя бы удержать их от драки, пока идёт общая война с британцами.



























