Текст книги "Оружейникъ. 1795 - 1796 (СИ)"
Автор книги: Григорий Ясинский
Соавторы: Иннокентий Белов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Софья выполнила обещание с обычной своей основательностью. Договорилась о людях, лошадях, еде и ночлеге, после чего предоставила нам самим проводить время среди собак, дождя и порохового дыма.
Из леса показался ловчий с двумя собаками на сворке. Одна рвалась вперёд, хрипела и мотала мокрой мордой, вторая ступала осторожно, низко опустив нос.
– Через болото ушёл, – сообщил ловчий Глинскому. – К старой дороге. Там след свежий. Ещё одного подняли, да тот кругом повернул.
– Расставляй людей на второй просеке, – распорядился Глинский. – И скажи своим, чтобы никто не шёл поперёк линии. Пуля ведь не спрашивает, кому принадлежит лес.
Мы двинулись к новой линии, оставив лошадей с конюхами. Беляев держался рядом. Он нёс простое добротное ружьё и то и дело посматривал на мою двустволку.

– Я думал, Роман Андреевич, что после вашей памятной дуэли вы перестанете любить загородные прогулки с оружием, – сказал он.
– На дуэли меня особенно раздражала одна подробность. Заранее было известно, кто станет в меня стрелять, – ответил я.
– Здесь такой уверенности нет. И всё же я предпочитаю волка Верейскому. Волку хотя бы не требуется секундант, – пошутил Беляев.
На второй просеке меня поставили возле заросшего оврага, Беляева немного дальше. Пока загонщики обходили участок, я проверил два патрона, вложил их в патронники и закрыл стволы. Механизм сел без ощутимого люфта. В мастерской его можно было разбирать и подгонять хоть до вечера. Здесь оставалось только надеяться на проделанную работу.
Собаки подняли шум внезапно. Сначала раздался визг, затем низкий, злобный лай, тут же по лесу прокатились окрики загонщиков. Справа хрустнула ветка. Я повернул голову, увидел движение в папоротнике и только потом различил серую спину.
Волк летел вдоль оврага, не по дну, а по самому краю. За ним выскочила собака, повисла у хвоста и тотчас отпрянула от пасти волка. Зверь рванул в сторону, где стоял Беляев. Тот уже поднимал ружьё, но волк переменил направление ещё раз, прыгнул через корни и оказался прямо передо мной.

Выстрел ударил в плечо так сильно, что я на мгновение потерял зверя за собственным дымом. В боковом просвете мелькнула тень. Я отвёл стволы, нашёл её снова и нажал второй спуск.
Волк перевернулся на склоне, съехал по влажным листьям и замер, уткнув морду в траву. Подбежавшая собака обнюхала тушу, отскочила и залаяла так яростно, будто именно она только что закончила погоню.
Пока два выстрела ещё отдавались в ушах, подошли Беляев, ловчий и двое охотников. Старик перевернул зверя, осмотрел раны и удовлетворённо кивнул.
– Готов. Второй пулей, должно быть, добрали. Первая тоже попала.
Ловчий сказал это буднично. Меня же больше занимала гильза, не желавшая выходить из правого патронника. Я опустил стволы, подцепил основание ногтем и осторожно извлёк его. Бумажный корпус потемнел от влаги возле края, но остался целым. Левая гильза вышла свободно.
Мы вернулись к месту сбора, когда загонщики закончили прочёсывать чащу. Кроме моего волка, охотники взяли ещё одного. Его застрелил один из молодых дворян на противоположной стороне оврага. Третий все-таки ушёл, оставив на мху пятна крови. Поэтому граф распорядился выслать за ним собак и двух егерей. Раненого зверя бросать не собирались.
У ручья для нас разложили небольшой огонь. Слуги выставили походные скамьи, развернули полотенца, принесли горячее вино и хлеб с холодным мясом. Над сапогами поднимался пар. Я снял перчатки и увидел, что на указательном пальце содрана кожа, должно быть, задел о край запора, когда торопился открыть ружьё. Маленькая ранка жгла почему-то сильнее, чем следовало ожидать.
Там же Демидов попросил посмотреть двустволку. Я протёр колодку и передал ему разряженное оружие. Николай вскинул штуцер к плечу, потом принялся разглядывать запор. На его лице ещё держался румянец от ходьбы.

– За такое ружьё люди станут платить не только ради охоты. Я сам едва ли догадался бы, насколько оно удобно, пока не увидел вас в лесу, – заметил он потом.
Гаскойн попросил показать гильзу. Он покрутил латунное основание между пальцами и что-то сказал Бёрду по-английски. Тот засмеялся, но переводить нам все же не стал.
– Не торопитесь прятать ружьё, господин Резников, – обратился к нам один из гостей.
Говоривший, граф Зорин, приехал из своих псковских владений. За завтраком он почти не рассказывал о себе, а в лесу держался с уверенностью человека, который охотится не первый год. На его ружье не было дорогих украшений, только потемневший кожаный погон.
– Фёдор Андреевич говорил, что вы пока не собираетесь с ней расставаться. Если дело только в цене, вы напрасно лишаете себя удовольствия узнать, сколько она стоит, – весомо произнес он.
– Удовольствия? – переспросил Демидов.
– Господин Резников несколько месяцев провёл за сложной работой, а мы явились проверить, умеет ли он убивать волков. Между тем ружьё понравилось всем. Предлагаю предоставить лесу решить, кому оно достанется, – предложил Зорин.
– Каким образом? – удивился я.
– Каждый из двенадцати вносит по тысяче рублей, – сказал Зорин. – Все деньги получает Роман Андреевич, а ружьё забирает тот, кто сегодня окажется лучшим охотником. При равном результате пусть решает наш уважаемый хозяин, граф Глинский вместе со своим ловчим.
Фёдор сначала с немым вопросом посмотрел на меня. Я помнил каждую испорченную деталь, каждый вечер, потраченный на подгонку запора, еще испытания патронов, которых никто, кроме меня, толком не умел изготавливать. Расставаться с ружьём не хотелось, но для нашего частного оружейного дела двенадцать тысяч рублей значили куда больше одного красивого экземпляра. Еще я представил лицо Софьи, ведь она мне весьма откровенно намекала, что в собрание придется вложить еще немало денег.
С подобной суммы вопрос можно было закрыть окончательно.
– Согласен, господа, – ответил я. – При условии, что сам в состязании не участвую. Если мне придётся стрелять, моя добыча в счёт не пойдёт.
Кареев потребовал определить, что считать лучшей добычей. Фёдор предложил учитывать только зверей, взятых после объявления пари, ловчий настоял, чтобы добычу непременно находили его люди. Глинский напомнил о свежих медвежьих следах, тут все согласились, что медведь будет стоить нескольких волков. За кем признать зверя при спорном выстреле, решали хозяин и ловчий, поэтому возражений не нашлось. Фёдор занёс имена и обязательства в дорожную книжку. Ведь наличными тысячи с собой никто не возил.
За ручьём в лесу было очень тихо. Между соснами стояли старые осины, земля под ногами пружинила, словно под мхом лежали мокрые тюфяки. Сапоги проваливались по щиколотку. В отдалении стучал дятел, с листьев капала вода, хотя дождь прекратился.
Ловчий велел говорить тише. Накануне его люди нашли возле старой вырубки медвежий след и разорённый трухлявый пень. Зверь мог уйти далеко, но лесник уверял, что видел его утром возле ручья. Глинский разделил стрелков. Одни обошли вырубку с запада, других поставили вдоль сырой низины. Я оказался снова возле Беляева, впереди, за зарослями ольхи, занял место Зорин. Между нами оставили просвет для стрельбы. Я зарядил оба ствола и проверил, что курки спущены на предохранительные взводы.
Лесник указал на широкую борозду в глине. Я нагнулся и увидел отпечатки длинных когтей. В лесу раздался первый далекий крик загонщика. Ему ответил собачий лай, сначала глухой, будто сквозь стену, затем всё ближе. Несколько мгновений я видел только качающиеся ветви. Птицы сорвались с ели, теперь над просекой потянуло запахом раздавленной хвои.
Внезапно из чащи показалась широкая тёмная спина. Медведь продирался между деревьями с поразительной скоростью, почти не обращая внимания на сучья. Мокрая шерсть сбилась на боках в тяжёлые пряди.
Зверь остановился и поднял голову на несколько секунд, услышав собак.
Я прижал приклад к плечу, но стрелять не стал. Между мной и зверем проходила линия, за которой находился Зорин. Один неосторожный выстрел мог оказаться хуже любого промаха.
Медведь двинулся влево. Где-то впереди громыхнуло ружьё. Зверь вздрогнул всем телом, поднялся на задние лапы, зацепил когтями ветку и рухнул обратно на землю. Из пасти вырвался звук, от которого у меня неприятно свело живот. Он не походил на медвежье рычание в рассказах охотников. Скорее на кашель огромного больного человека.
Впереди, за ольхой, мелькнул Зорин с ещё дымящимся ружьём. Медведь снова пошёл, теперь уже прямо на нас.
Дальше всё происходило слишком быстро, зверь продрался через ольшаник, сбил плечом тонкое деревце и выскочил к сырой низине. Я увидел кровь на его левом боку. Зорин стрелял не зря, но ранение все равно не остановило медведя.
Беляев шагнул в сторону, освобождая себе место для выстрела. Под его сапогом хрустнул гнилой корень, земля съехала вместе с ним. Беляев попытался ухватиться за берёзу и упал на колено, ударив ружьём о землю. Медведь находился от него уже в каких-нибудь двадцати шагах.
Беляев вскинул голову и отвёл ружьё, с его позиции за зверем стоял я. Это было правильное движение, единственно возможное, но оно отняло у него последний миг. Ведь медведь повернул к нему.
Я бросился вдоль берёзы, чтобы уйти с линии выстрела. Левая нога поехала по мокрому склону, сапог набрал грязи, я схватился за шершавый ствол, удерживая штуцер другой рукой. В этот момент зверь поднялся над Беляевым. Я увидел на его груди липкую шерсть и светлый, почти голый участок кожи под горлом.

Мгновенно вскинул двустволку.
Первый выстрел пришёлся туда, куда я целился. Медведь дёрнулся, опустился на передние лапы, но не упал. Беляев перекатился в сторону, упираясь локтем в землю. Зверь снова пошёл вперёд на него. Я успел перевести стволы и выстрелил второй раз, уже почти не видя мушки.

Звук ударил так близко, что на мгновение заглушил всё вокруг. Тяжёлое тело качнулось, лапа скользнула по мокрой траве. Медведь свалился поперёк низины, несколько раз судорожно потянул землю когтями и затих.
Я держал пустое ружьё перед собой и никак не мог заставить пальцы разжаться. Под языком стоял кислый вкус порохового дыма, из колючих кустов выбежала собака, бросилась к туше, шарахнулась от неё и залаяла, все время пятясь.
Вслед за ней появился ловчий, потом прибежал Зорин и ещё трое охотников. Кто-то громко звал Беляева. Тот уже сидел на земле. Правая нога была подвернута, на щегольском сапоге зияла прореха от корня, в которую набилась чёрная грязь. Беляев поднял ладонь, показывая, что жив, только после этого попробовал встать, но не смог. Ловчий опустился рядом с ним и осмотрел ногу.
– Оставьте, – сказал Беляев сквозь зубы. – Пока не переломана, не трогайте.
Я подошёл к нему и опустился рядом. Под ногтями темнела земля, из содранного пальца шла кровь. Рука заметно дрожала, к собственному раздражению я не мог с этим ничего поделать.
– Где болит?
– В лодыжке. И в моем самолюбии, Роман Андреевич, если требуется полный перечень. Я собирался стрелять, а не кувыркаться перед медведем, – негодующе выдохнул Беляев.
– Попробуйте пока помолчать. Так мы быстрее поймём, что с вашей ногой.
Он поморщился, когда ловчий стянул с него сапог. Нога быстро наливалась припухлостью, но крови почти не было. Один из слуг принёс плащ, его сложили и подложили Беляеву под спину.
Глинский и Зорин подошли к туше. Ловчий раздвинул шерсть на боку, указав на входное отверстие первой пули. Зорин ранил зверя позади плеча, серьёзно, но не настолько, чтобы тот сразу остановился. Старик оглянулся на лежавшего Беляева и тихо произнёс, что ещё немного и медведь добрался бы до него.
Фёдор появился вместе с графскими людьми. Он оглядел тушу, потом меня, но сразу направился к Беляеву. Не стал даже спрашивать, чьей пулей убит медведь. Присел, помог ловчему устроить ногу и распорядился принести жерди для носилок.
– Поздно вы явились, Фёдор Андреевич, – сказал Беляев. – Тут уже без вас всё кончилось.
– Вижу. И меня это вполне устраивает. Вы ведь обещали обедать с нами, а не заставлять нас искать вас по лесу до темноты.
У Беляева дёрнулись уголки губ, но ответить он не успел. Ловчий туго перевязал ему щиколотку, тот схватил меня за запястье. Я почувствовал его пальцы даже через мокрый рукав.
– Благодарю, Роман Андреевич, – произнёс он, когда боль немного отпустила. – За выстрелы, разумеется. Но больше за то, что стреляли сбоку. Я до последнего боялся, что окажусь у вас прямо перед стволами.
– Да, мы с вами друг у друга оказались под прицелом, – согласился я с ним. – Хорошо, что я успел уйти с прострела.
Пока готовили носилки, я открыл штуцер. Правая гильза вышла туго. Я отвёл стволы до упора, тогда экстрактор подцепил донце. Два маленьких изделия из бумаги, латуни и капризной химии. На заводе я сравнивал время перезарядки и точность подгонки. Сейчас думал лишь о том, сколько шагов успел бы сделать медведь, будь у меня только один выстрел. Ружьё я разрядил, проверил патронники и убрал в чехол. Дальше охотиться мне вообще не хотелось.
К дому Глинского вернулись далеко за полдень. Беляева устроили в тёплой комнате, куда вскоре прибыл лекарь из соседнего имения. Он ощупал щиколотку, выслушал жалобы на боль и объявил, что кость, по всей видимости, цела. На несколько дней ходить Беляеву запретили.
На дворе уже разделывали добычу. Возле сарая топили воду, собаки лежали под навесом, вытянув лапы и измазав морды кровью от брошенных кусков. Пахло кровью, дымом и мокрой шерстью. Из кухни шёл иной, куда более приятный запах. Когда мы наконец вошли в столовую, там уже стояли блюда с жарким, горячий хлеб и кувшины вина. Я снял верхнюю одежду и с удивлением обнаружил, что рубаха прилипла к спине. В лесу я этого почти не замечал.
За столом охота выглядела удачнее, чем в лесу. Гаскойн уверял, что никогда не встречал такого огромного медведя, в ответ Глинский вспоминал зверя, добытого его отцом. Кареев с достоинством рассказывал о собственном промахе. Демидов задавал ловчему вопросы об охотничьих местах и, кажется, уже обдумывал новую поездку.
Я почти не участвовал в общих разговорах. Сначала меня мучила жажда, затем навалилась усталость. Тело словно запоздало сообщало обо всех неудобствах разом – натёртые пятки, содранный палец, ноющее плечо, холод в пояснице. Бокал вина помог только отчасти. Стоило закрыть глаза, как передо мной снова вставала широкая медвежья грудь, а под ней Беляев, пытавшийся выбраться из скользкой низины.
Фёдор заметил моё состояние, но расспрашивать при всех не стал. Он завёл разговор о пари, попросил Глинского подвести итог и разложил перед ним дорожную книжку. Охотники тотчас замолчали, хотя ещё минуту назад двенадцать тысяч рублей казались им едва ли не шуткой. Глинский посоветовался с ловчим. Тот подтвердил, что первый выстрел в медведя сделал Зорин, след ранения сохранился, никто из стрелков не оспаривал, что зверя подняли именно на его месте. Последние два попадания были моими. Поскольку я в состязании не участвовал, а добычу с первого выстрела признали за графом, победителем называли Зорина.
Кареев возразил, что добитого чужой пулей зверя нельзя безоговорочно признавать за первым стрелком. Но Глинский напомнил, что решение спорного случая поручили ему и ловчему. Зорин действительно ранил медведя, а я не участвовал в состязании. Поэтому остальные охотники согласились с решением хозяина.
– Если господа сочтут иначе, я приму их решение, – произнёс Зорин. – Не хотелось бы, чтобы мы поссорились за столом из-за правил, которые только сегодня сами согласовали. Но прежде всего мне следует поблагодарить Романа Андреевича. Без него сегодняшняя добыча могла обойтись нам гораздо дороже.
Фёдор закрыл книжку.
– В таком случае победитель определён. Все обязательства остаются в силе. Сергей Аркадьевич, после обеда попрошу вас осмотреть футляр и принять ружьё, – произнес он.
После обеда Зорин подошёл ко мне у окна. За стеклом дождь просеивал двор, где люди грузили вещи в экипажи. Мой футляр стоял на скамье возле дверей.
– Не стану изображать, будто не рад удаче, Роман Андреевич. Я давно хотел хорошее охотничье ружьё, а получил вещь, о существовании которой ещё месяц назад даже не подозревал. Когда сделаете вторую такую же, прошу сперва написать мне.
– Вы часто охотитесь на медведя? – спросил я.
– С отцом ездил с юности. Он считал, что мужчина должен хотя бы иногда оставаться без людей, способных за него решить любую неприятность. Сегодня я, признаться, наконец-то понял, где предел такой самостоятельности.

Он попросил показать, как открывать стволы и извлекать гильзы. Я повторил правила обращения с необычным патроном, предупредил о выступающей шпильке и велел не перевозить ружьё заряженным. Зорин выслушал, сам проверил разряженный механизм и уложил штуцер в футляр. Беляева я нашёл возле камина, с вытянутой ногой на скамье. Он держал в руках книгу, но читать, судя по всему, не собирался. На столике стоял нетронутый бокал.
– Федор Андреевич уже заходил, – сообщил он. – Велел не пить вина, пока лекарь не позволит. Теперь, боюсь, мои развлечения на сегодня окончательно исчерпаны.
– Федор такое сказал? – удивился я. – Он сильно изменился.
– Я тоже не ожидал услышать от него подобного запрета, – признался наш раненый.
– Знаете, что неприятнее всего, Роман Андреевич? Я помню, как увидел зверя и понял, что могу стрелять. Помню, почему опустил ружьё. А как упал, не помню вовсе. Только земля вдруг очутилась возле самого лица. На дуэли с Верейским, наверное, было похоже?
– Тогда я хотя бы знал, откуда ждать выстрела. Вы тоже успели, – сказал я. – Не стали стрелять, когда я оказался у вас за спиной.
– Разумеется. Убить собственного спасителя было бы непростительной неучтивостью, – засмеялся Беляев. – А ружьё ваше кому досталось?
– Зорину. По решению хозяина и ловчего. Двенадцать тысяч за ружьё, которым он ещё не стрелял, – заметил я.
– Не только за ружьё, – ответил Беляев. – Зорин приобрёл историю, которую все будут много раз пересказывать в Петербурге. Он внёс тысячу и получил штуцер, из которого при нём застрелили медведя. Именно вторым и третьим выстрелами. Не уверен, что вы сами сумели бы продать его лучше.
К вечеру мы собрались уезжать. Лекарь разрешил перевезти Беляева, если устроить ногу на мягком. Фёдор сам проверил, положили ли в экипаж тёплые пледы. Демидов задержался на крыльце с Гаскойном, они обсуждали увиденное, поглядывая на футляр в руках слуги Зорина. Зорин попрощался с хозяином и пожал мне руку. Поблагодарил ещё раз, обещал появиться на ближайшем собрании и уехал. Фёдор проводил его до экипажа и вернулся, когда на дворе уже начали зажигать фонари.
– Доволен? – спросил он, догнав меня на крыльце.
– Если Беляев завтра сможет подняться, тогда буду доволен.
– Поднимется. И ещё неделю будет рассказывать всем, что медведь сбил его с ног нечестным приёмом, – ответил Фёдор. – А насчёт штуцера можешь больше не тревожиться. После сегодняшнего дня желающих обязательно хватит.
– Не тревожусь, братец, сегодня все звезды сошлись для нас, – ответил я ему.
Дождь усилился, когда мы выехали за ворота. Карета качнулась на разбитой дороге. Я вытянул затёкшие ноги, а в темноте за окнами скользили мокрые стволы деревьев. От усталости глаза закрывались сами. Завтра мне предстояло возвращаться в Сестрорецк, где никто ещё не знал, сколько стоит одно охотничье ружьё.

После охоты я почти перестал бывать в Петербурге. Новый казённый заказ требовал всего моего внимания, поэтому большую часть времени я проводил в Сестрорецке. Две с половиной тысячи капсюльных ружей и пятьсот штуцеров означали совсем иной размах производства. Мы расширяли мастерские, устанавливали новые станки, набирали рабочих, меняли порядок приёмки деталей. Я мог лично довести до совершенства один штуцер или десяток ружей, но теперь предстояло добиться, чтобы тысячи изделий выходили с завода одинаково исправными, независимо от того, чьи руки их собирали.
За этими заботами незаметно пролетели остаток лета и сентябрь. А в октябре до Петербурга дошли известия о вторжении персидских войск в Грузию. Признаться, новость застала меня врасплох. Я прекрасно помнил устройство винтовки Мосина, но совершенно не представлял, что творилось на Кавказе за столетие до её появления.
Да уж, в оружии я разбирался куда лучше, чем в истории. Только теперь начинал об этом жалеть.

Глава 9 – 1796
Дербент

Клим Лисицын сидел на корточках и соскребал с обшлага засохшую кровь. Пробовал мокрой тряпкой, потом песком. Сукно становилось светлее вокруг пятна, а пятно все равно оставалось. На третьей попытке над головой загрохотала батарея. Клим выронил тряпку, поднялся и посмотрел на Дербент.
За городскими стенами круто уходила вверх гора. Внизу, отдельно от крепости, стояла башня – та самая, куда три дня назад посылали воронежских гренадер. После неудачного приступа Клим помогал относить раненых. Один, с раздробленной ногой, всё спрашивал, сняли ли с него сапоги. Клим солгал, что не сняли, хотя один сапог пришлось разрезать. Гренадер умер ещё на пути к лекарям. Осталась кровь на рукаве и непонятное чувство, будто за солганные слова теперь ему не будет покоя.
– Оставь, – сказал рядом Савка Мохов. – После боя ототрёшь.
– После какого?
Мохов доел чёрствую лепёшку и кивнул на башню. Клим уже знал ответ, но хотел услышать его от другого человека.
– Думаешь, нас туда? – спросил Клим.
– Тебе вчера трижды объяснили.
– Вчера объясняли, что будем прикрывать воронежцев. А ночью приказали выступать с батальоном.
– Вот и выступим. Не отстань только.
Клим едва не огрызнулся, но вовремя увидел Щербину и занялся сумкой.
Щербина обходил роту с оружием под мышкой и время от времени останавливал людей: то ремень перекрутился, то сумка висела не на том боку. На казённой части собственного штуцера у него оставалось тёмное пятнышко старой смазки. Унтер все время отказывался его вычищать уверял, что к хорошему оружию не следует придираться по пустякам.
– Лисицын, вторая сумка где?
– Здесь, господин унтер-офицер.
– Покажи.
Клим приподнял сумку. Щербина посмотрел на неё, на его руки и, не найдя причины придраться, коротко кивнул.
– Ружьё? Открывал?
– Проверял утром.
– Ещё раз посмотри. У стены времени любоваться им не будет.
Щербина пошёл дальше, прихрамывая на правую ногу. Хромота осталась у него после какого-то старого похода. Половина роты знала про неё несколько разных историй, и ни одна не совпадала с рассказом самого Щербины.
Клим осмотрел штуцер. Пятилинейный нарезной ствол, казённый блок, наружный курок – всё на месте. Ещё весной он путался с новым ружьём и терпеть не мог учебные стрельбы. Теперь руки действовали быстро, даже когда Щербина стоял над душой. Проверив оружие, Клим обнаружил на ладони чёрную полоску смазки и вытер её о тот самый рукав.
Вдалеке снова выстрелила батарея. Через несколько ударов сердца над башней поднялась пыль, а вслед за ней донёсся глухой удар. Большой камень сорвался с верхнего края и покатился вниз. Гренадеры, собиравшиеся ниже по склону, подняли головы.
– И сегодня не развалится, – заметил Мохов.
Клим ждал, что следующее ядро повалит башню целиком. Этого, однако, не случилось. Подбитый угол осыпался, и в поднявшейся пыли он увидел новые фигуры на парапете. Персы оставались внутри. Из-за палаток вышел ротный, поручик Бессонов. На нём был такой же потемневший от походной пыли мундир, как у унтеров, только рукава сохранились чуть лучше. Поручик остановился возле Щербины, выслушал доклад и оглядел егерей. Клим не расслышал всего, что тот сказал, но два слова дошли вполне отчётливо:
– Без самовольства.
Несколько человек засмеялись, но поручик не улыбнулся. Две роты воронежских гренадер должны были снова брать башню. Егерям третьего батальона Кавказского егерского корпуса поручили прикрыть приступ. Рота Бессонова, получившая новые штуцеры Резникова, занимала склон со стороны гор там, откуда персы могли попытаться выручить гарнизон башни. Вчера им всё объяснили на плане.
Сегодня ни одного плана у Клима перед глазами не было: только башня, стена позади неё и открытый подъём. Про Резникова в роте рассказывали всякое. Кто-то уверял, что знал мастера лично, кто-то видел его при гатчинских испытаниях. Лисицын никому не верил, после первого дня учений таких знакомых у оружейника оказалось едва ли не больше, чем солдат во всём батальоне.
Щербина махнул рукой. Егеря поднялись, поправили сумки и двинулись за ротой вниз по склону. Там, где земля переходила в камни, шагать приходилось осторожнее. Клим старался не смотреть в сторону города, но башня всякий раз сама оказывалась перед глазами. Верх её был оббит ядрами, в тёмных отверстиях виднелись люди. На спуске Мохов вдруг остановился. Клим наткнулся на его ранец, едва не выронив штуцер.
– Тихо ты!
За складкой земли лежали воронежцы с лестницами. Одному под голову подсунули сложенный мундир. Другой сидел, вытянув ноги, и пытался открыть флягу. Пальцы не слушались. Гренадер ухватил пробку зубами, выдернул и расплескал половину воды себе на грудь. Клим отвернулся, чтобы тот не заметил его взгляда. Рядом откуда-то скатилась галька. Вниз летели камни, сверху доносились неприятельские голоса. Оставалось несколько шагов до того места, за которым уже нельзя будет прятаться.
– Пошли, – передали с переднего края.
Рота разошлась по неровному склону и залегла. Клим увидел между камнями полосу открытой земли, дальше подъём к башне и серую городскую стену позади неё. Над стеной клубился пушечный дым. Солнце било в глаза, но он надеялся, что врагам приходится не лучше.
Первую пулю Клим не услышал. Камень справа разлетелся мелкой крошкой, только затем из города донёсся выстрел. Следующая пуля ударила ниже. Мохов дёрнул его за рукав и пригнул к земле.

Клим опустился на колено, поймал взглядом отверстие в стене, где только что мелькнуло лицо, и выстрелил сам. Ещё не успел рассеяться дым, а пальцы уже сами делали привычную работу. Рядом хлопнул штуцер Мохова. Выше по склону заговорили остальные.
Батарея гремела где-то позади. Из города били неровно, с промежутками, в которые отчётливо доносились команды противника. Штуцеры егерей хлопали гораздо чаще. Пока над стеной поднимался дым очередного неприятельского выстрела, Мохов успевал снова приложить ружьё к плечу. Выше по склону стрелял Кудрин, левее – Залесов. По привычке Клим искал момент тишины, чтобы различить свой выстрел среди остальных, но тишины не было.
Из амбразуры высунулся человек в светлом халате. Клим повёл стволом, но тот уже исчез. Пуля Мохова выбила светлую пыль рядом с проёмом.
– Видел? – крикнул Савка.
Клим кивнул, хотя ничего толком не видел. Он уже заметил движение ниже стены, от башни бежали трое с длинными ружьями. Один споткнулся на осыпи и упал. Другие бросились к укрытию. Клим выстрелил в ближайшего и на этот раз разглядел попадание. Человек развернулся и скатился по склону. Он попал. Это было ясно по тому, как человек свалился с осыпи. Лисицын смотрел ещё несколько секунд, пока Мохов не толкнул его локтем. Клим обнаружил, что держит штуцер на весу, и поспешно опустил приклад. По камням слева кто-то уже бежал. Смотреть на первого было некогда.
Сверху ударила картечь. Клим не понял, откуда именно стреляли. Близко, очень близко, затрещало дерево, кто-то вскрикнул. Савка внезапно обмяк и прижался плечом к камню. На его лице не было крови, только глаза сделались удивительно большими.
– Савка?
Тот попробовал поднять руку, но не сумел. Клим потянулся к нему, увидел тёмную дыру в шинели и на мгновение забыл, где находится.
– Лисицын! – раздалось сзади. – Огонь не бросать!

Клим поднял голову. Между городом и башней уже метались люди, а перед ними, из низины, показывались новые. На него тоже бежали, он успел различить блеск сабли и красный пояс на чужом кафтане. Клим вскинул ружьё, но приклад зацепился за ремень сумки. Он дёрнул его, наконец освободил и выстрелил так близко, что сквозь дым увидел зубы приближавшегося человека.
Чужой выстрел ударил Клима в грудь. Клим отступил на шаг, посмотрел вниз и удивился, что на мундире нет никакой заметной дыры. Воздух никак не шёл в лёгкие. Он попытался вдохнуть ещё раз, открыл рот и сел на землю возле Савки. Он попытался позвать Мохова. Из горла вышел только хрип. Перед самым лицом лежал обрывок той лепёшки, которую Савка утром доел не до конца. Лисицын хотел сказать ему, что тот опять намусорил, но губы уже не слушались. Щербина видел, как Лисицын сел и завалился набок, всё ещё придерживая ружьё одной рукой. Унтер хотел окликнуть его, но перед ним с камней поднялся чужой стрелок, тогда думать пришлось уже о другом.
Утром Щербина проверял у Лисицына сумку и велел поправить ремень. Теперь ремень по-прежнему лежал поперёк груди, только поправлять его было некому. Унтер задержал на мёртвом взгляд дольше, чем следовало, поэтому едва не пропустил человека, выбравшегося из-за валуна.
Он ударил прикладом по руке человеку, вскарабкавшемуся на камень перед ним, и тот отступил. Кто-то из егерей выстрелил совсем близко, обдав унтера горячим дымом.

Чужак исчез за камнем. Щербина проверил, держится ли его рота на месте, и увидел, что половина ближайших бойцов стреляет так быстро, что белесый дым уже скрыл им городскую стену. Слышались команды Бессонова, но где сам поручик, разобрать было трудно.
– Мохов ранен! – крикнул кто-то.
– Вижу! Фомин, тащи его назад, если ноги ещё работают! Остальные смотрите вперёд!
Унтер знал, чего стоят этим людям месяцы учений. Ему самому не раз хотелось швырнуть штуцер ротному под ноги, когда тот требовал повторить упражнения в грязь и дождь. Теперь пальцы солдат шевелились без подсказок. По обе стороны от него ружья почти не умолкали, хотя уже начинало щипать глаза от дыма. Щербина был бы доволен, если бы не Лисицын у его ног.
Первые люди, выбежавшие со стороны городских ворот, ещё пытались идти кучно. Были видны два знамени, небольшие, на длинных древках, и несколько всадников позади пеших. Щербина не знал, сколько их вышло. Счёт сбился уже после первой сотни. Из-за складки земли постоянно показывались новые головы, сейчас казалось, что город выпускает людей без конца.
Когда ближайшая группа попала под огонь его роты, движение надолго запуталось. Передние попадали, кто-то бросился назад, а те, кто шёл следом, продолжали напирать. Щербина видел, как один защитник подхватил чужое знамя и несколько шагов тащил его вперёд, пока не выронил. За эти мгновения унтер успел различить пять или шесть выстрелов своих людей, но кто именно попал в знаменосца, понятия не имел.
– Не частить без толку! – заорал он.



























