Текст книги "Оружейникъ. 1795 - 1796 (СИ)"
Автор книги: Григорий Ясинский
Соавторы: Иннокентий Белов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
– Распоряжение получено, – сообщил Демидов. – Пятьдесят новых пятилинейных казнозарядных штуцеров по вашему образцу, триста переделок кремнёвых ружей под капсюльное воспламенение и сто новых капсюльных ружей обычной системы. Это первый заказ. От его результатов будет зависеть дальнейшая программа.
И так, новые капсюльные ружья оставались ближе всего к привычной работе оружейных заводов. Для переделок требовалось сперва осмотреть оружие из арсеналов. Там наверняка найдутся и исправные экземпляры, и такие, за которые даже браться страшно. Штуцеры же потребуют отдельного участка и точных машин, подобных уже опробованным в Гатчине. Три заказа, каждый со своими трудностями, предстояло вести на одном предприятии.
Демидов предложил Сестрорецк. Они с Бердом уже осмотрели завод, его мастерские, водяные машины и действующее оборудование. Рабочие там не первый год изготавливали ружья. Задача заключалась не в строительстве нового предприятия, а в том, чтобы использовать существующие возможности и изменить те операции, для которых прежних машин не хватало. Берд успел составить предварительные замечания об оборудовании. На простых ружьях можно было опереться на действующие станки. Для казнозарядных штуцеров он хотел использовать опыт Гатчины, где два токарных станка с суппортами и собранный нашими механиками расточной уже работали.
Отсюда разговор сам собой перешёл к капсюлям. До сих пор эту часть работы я держал при себе, но для регулярных поставок только моих рук уже не хватило бы. Понадобилось отдельное, удалённое от основных оружейных мастерских помещение, надёжные работники, снабжение химическими материалами и оборудование для однообразной работы, не зависящей от настроения и ловкости одного человека.
Я объяснил, какие приспособления и способы проверки намерен перенести из собственных опытов в небольшое регулярное производство. Мы остановились на отдельном заведующем и строгом разграничении обязанностей. Гаскойн предложил помочь найти людей, которым можно доверить опасную работу, а Демидов взял на себя необходимые распоряжения и расходы.

Дальше пришлось согласовать загрузку Сестрорецка, работу мастерских Берда, снабжение и первые испытания. Помощник Демидова записывал цифры, а сам хозяин вмешивался главным образом при разговоре о деньгах и ведомствах. Когда с государственным заказом разобрались, я достал бумаги, ради которых особенно хотел попасть к Демидову.
Начал я с пехотного оружия. Пятилинейный штуцер уже доказал свою работоспособность, но пределом возможного не был. Меньший калибр мог заметно облегчить оружие и носимый солдатом запас свинца. Однако чёрный порох, загрязнение ствола и требования к качеству металла никуда не исчезали. Другая возможность заключалась в переходе от круглой пули к продолговатой. Я понимал, какие преимущества такая форма откроет для нарезного оружия, для массовой же пехоты существовал и более доступный путь. Нарезное ружьё не обязательно должно заряжаться с казны. Мне был известен принцип будущей системы Минье с расширяющейся пулей, которая позволит сочетать сравнительно удобное дульное заряжание с преимуществами нарезного ствола. Нашим казнозарядным штуцерам она была почти ни к чему. Зато для многочисленной пехоты, которой дорогой затвор ещё долго останется недоступен, направление выглядело перспективным.
Я особо оговорил, что триста заказанных переделок касались только воспламенения. Замена кремнёвого замка сама по себе не превращала гладкоствольное ружьё в нарезное. Предстоящие опыты следовало вести отдельно. Казна ждала исправное оружие, только проверять на её первой партии все свои догадки я не собирался. От оружия мы перешли к машинам. Берд ещё прежде изготовил станки, которые позволили нам избавиться от части ручной подгонки. Однако я видел, сколько времени мастер по-прежнему тратит между двумя настоящими операциями. Он снимал инструмент, ставил другой, проверял его положение и лишь после этого продолжал обработку той же детали. Я предложил следующий шаг. Несколько инструментов можно разместить на поворотной головке, чтобы рабочий переходил от одной операции к другой, не снимая заготовку. На одном изделии выгода казалась небольшой, однако на дистанции она обещала сэкономить немало времени.

Берд заинтересовался прежде всего тем, насколько надёжно данная головка будет становиться на прежнее место. Тут мне пригодились приготовленные рисунки, простое трение не устраивало меня из-за износа. Нужен был отдельный упор, который не позволял бы инструменту смещаться от нагрузки. Берд сначала проверил на бумаге, не помешает ли он самой работе, а потом признал, что такой вариант стоит испытать.
Теперь в его глазах к уже привычному удивлению моими мыслями добавилось заметное уважение.
Вторым предложением стало фрезерование. Отдельные приёмы обработки металла вращающимся инструментом уже существовали. Меня интересовала самостоятельная машина с управляемым перемещением заготовки, которая уменьшила бы зависимость от ручной подгонки. Мы вернулись и к точности самих машин. Я предложил развивать способы взаимной проверки и доводки направляющих. Берд назвал несколько машин, на которых такую работу уже имело смысл провести.
На первых рисунках почти не осталось свободного места. Мы начали со знакомых мне чертежей, а вскоре занимались конструкциями, которые ещё утром не существовали. Листы постепенно заняли середину стола. К прежним наброскам прибавлялись новые, некоторые приходилось переворачивать и чертить на обороте. Я почти забыл о времени, пока Гаскойн не спросил, насколько далеко собираюсь зайти с изменением материалов для режущего инструмента. Для собственных предложений по станкам я приготовился достаточно хорошо. С металлургией разговор мог оказаться куда интереснее, тем более что присутствия Гаскойна я заранее не ожидал. О горячем дутье я заговорил прежде всего потому, что знал, чем оно обернётся для металлургии будущего. Воздух, поступающий в печь, вовсе не обязан быть холодным. Я изложил принцип, а дальше пришлось разбираться уже с существующими машинами. Требовалось сохранить пользу от предварительного нагрева, не потеряв её по дороге к печи и не подвергнув оборудование нагрузкам, которых оно не выдержит. Здесь Гаскойн и Берд знали местные возможности гораздо лучше меня. Они быстро перешли к тому, какие участки можно было бы использовать для небольшого опыта, не останавливая завод. Мы не во всём согласились сразу, да и расходы Демидов вполне справедливо захотел ограничить. В конце концов сошлись на том, что проверять идею всё-таки стоит, но сперва на отдельной установке и с понятным сравнением результата.
Потом разговор зашёл о подшипниках. Я предложил исследовать специальный антифрикционный сплав из доступных металлов, который в моей прежней жизни называли баббитом. Меня привлекала не одна его стойкость при работе. Изношенную рабочую поверхность можно было бы заменять, сохраняя дорогую основу узла, ведь для машин Берда это представляло вполне осязаемую выгоду. Вскоре меня спросили, откуда вообще взялись эти мои мысли о новых сплавах. Сказать, что я помню их из учебника будущего, было нельзя. Я сослался на наблюдения за износом наших станков и на собственные предположения. Кое-что приукрасил конечно. В тот момент меня больше занимало, как быстро Берд и Гаскойн начали прикидывать, где можно проверить предложенный материал.
Мне было приятно разговаривать с людьми, которые сразу понимали, какое значение имеет новый материал или более удобная машина. В последнее время я слишком много говорил о чинах, обязательствах и покровительстве. Здесь никто не смотрел на меня как на странного чудака. Правда, поверить в мои необычные утверждения собеседники соглашались далеко не всегда.
Никелевая сталь вызвала особенно много сомнений. Сам никель был известен, однако обещания получить с его помощью новые свойства железных сплавов звучали куда менее убедительно. Гаскойн интересовался, на чём основаны мои выводы и как добиться сходных результатов в разных плавках. Даже Демидов перестал смотреть на бумаги.
Эксперименты с легированием железа в Европе конца восемнадцатого века были направлены на улучшение свойств металла. В Англии и Швеции добавляли фосфор и кремний для упрочнения чугуна, а в семидесятых годах восемнадцатого века – марганец в сталь, что повышало её твердость на пятидесят процентов.
В России влияние европейских разработок проявилось прежде всего на Урале. Местные руды с природными примесями меди и никеля (до двух процентов) давали «уральскую сталь» – прочные сплавы для сабель и якорей. В 1790-х годах Демидовы уже внедрили европейские рецептуры, легируя марганцем металл на Златоустовском заводе, что увеличило экспорт на двадцать процентов. Эти достижения быстро интегрировались в военную промышленность, хотя Россия заметно отставала от Британии из-за отсутствия систематических исследований.
Теперь можно было сократить или даже преодолеть отставание, привлекая деньги государства и промышленников в науку о металлах. Тем более я хорошо понимал, в каком именно направлении требуется двигаться, а какие пока оставить на будущее.
Я заговорил осторожнее, ссылался на расчёты и предполагал возможность сравнительных опытов. Часть доводов придумал на ходу, поскольку доказательств у меня пока не было. Гаскойн не обещал успеха, но попросил прислать более подробную записку. О сплавах никелевой стали я решил промолчать. Её необычные свойства откроют лишь в конце следующего столетия. Чтобы всерьёз заняться ею здесь, понадобились бы совсем другие средства, качество материалов и возможности исследования. Я запомнил этот разговор как напоминание вернуться к собственной заметке позднее, когда у нас появятся деньги и завод, способный выдержать долгие опыты без угрозы разорить всех участников.
От сплавов перешли к тому, почему внешне одинаковый металл иногда ведёт себя по-разному. Я предложил исследовать подготовленные поверхности под увеличением и сопоставлять наблюдения с прочностью и износом образцов. В моей прежней жизни это направление превратится в отдельную науку. Гаскойн хотел знать, как отличить особенности самого металла от следов обработки. Вопрос был разумный. Нам понадобились бы хорошие приборы и немало сравнительных опытов, прежде чем эти наблюдения начали бы что-то доказывать.
Артиллерию я вообще не готовился обсуждать. Однако рядом сидел человек, который занимался пушками всю жизнь, поэтому я не удержался от нескольких предположений. Меня интересовали составные орудийные стволы и новые возможности морской артиллерии. Я говорил о предполагаемых преимуществах, стараясь не выдавать знакомые мне результаты будущих исследований за уже сделанные открытия, хотя признаться я попросту выдумывал на ходу последовательность собственных размышлений. Гаскойн приводил примеры известных ему ограничений заводского оборудования и предложил однажды показать мне Александровский завод. Я охотно согласился.
В какой-то момент я посмотрел на собственный рисунок и понял, что ещё немного, и на нём появятся броня и гусеницы. Я отложил карандаш, пока мы не начали на полном серьёзе обсуждать, чем вооружить армию через два столетия.
В конце концов Демидов вернул нас к расходам. Берд уже собирался начать новый рисунок, когда хозяин спросил, во сколько обойдётся хотя бы часть предложенного. Пришлось отделить ближайшие опыты от слишком смелых замыслов. Берд согласился оценить два станочных проекта, Гаскойн намеревался изучить возможности металлургических исследований, а мне предстояло подробнее изложить предложения. Когда мы поднялись из-за стола, за окнами уже горели огни.
После встречи у Демидова я занёс в тетрадь ближайшие замыслы. За один вечер мы с Бердом и Гаскойном наговорили дел на годы вперёд, но половину пришлось сразу отложить. Придумать применение новой технологии было проще, чем изготовить её здесь и сейчас.
Я выписал шесть направлений. Сплав для подшипников, исследование примесей в оружейной стали, горячее дутьё, марганцевая сталь, защита металлов от коррозии и получение электричества химическим способом. С большей частью этих идей Берд и Гаскойн уже познакомились. Для начала я выбрал одну.
Подшипниковый сплав казался самым доступным. Олово, сурьма и медь имелись в продаже, а для пробных плавок не требовалось строить новый завод. Оставалось выяснить, как получить из этих металлов то, что мне нужно.
Сам баббит изобретут через сорок пять лет, но прогресс можно было значительно ускорить.
С Бердом и Гаскойном я договорился отдельно. Первый обещал испытать материал на своих машинах, второй помочь с металлом и плавками. Начальные расходы мы разделили между собой, не затрагивая казённый заказ. В случае удачи средства на дальнейшие исследования найдутся. Я знал, что в будущем такие сплавы применяют в подшипниках скольжения. Но правильные пропорций не помнил, а рассказать, как добиться одинакового результата при разных плавках, не сумел бы.
Теперь нам понадобились химики.
Поэтому Фёдор устроил встречу с Яковом Дмитриевичем Захаровым, Товием Егоровичем Ловицем и Василием Михайловичем Севергиным. Они приняли меня в комнате Академии наук. На столе лежала моя записка с тремя названиями металлов и требованиями к будущему сплаву.

Захаров прочёл записку без восторга. Севергин поинтересовался, что я понимаю в металлургии. Я рассказал о мастерской, станках и работе с Бердом.
– Итак, вы полагаете, что из этих трёх металлов можно получить материал для подшипников? – спросил Захаров.
– Именно. Чтобы рабочую поверхность можно было менять, не переделывая весь механизм.
Я положил перед ними обычный вкладыш, который Берд дал мне для примера. Севергин взял его, осмотрел потёртую поверхность и передал Ловицу.
– А новый сплав у вас есть? – спросил тот.
– Нет. В своей мастерской я пытался соединять эти металлы, но надёжного результата не получил. Сама мысль мне кажется верной, а вот изготовить годный образец я не сумел. Собственно, поэтому я и здесь.
Я не стал уточнять, что никаких плавок не проводил. О том, что знаю применение сплава из будущего, рассказывать им тоже не собирался.
– И на чём же тогда основана ваша уверенность? – спросил Захаров.
– Мягкий рабочий слой может изнашиваться вместо дорогого вала, – объяснил я. – А когда придёт в негодность, мы его заменим. Но сперва нужно выяснить, подходит ли для этого именно такой сплав.
Захаров переглянулся с Севергиным. Тот начал расспрашивать меня о нагрузках и смазке подшипника. Я ответил, на что мог. Всё остальное им предстояло проверить самим.
– Значит, готового образца нет, – подвёл итог Ловиц. – Есть предположение, которое вы хотите проверить.
– Совершенно верно.
– Доводилось нам слышать от господ изобретателей и куда более необычные предложения, – заметил Захаров.
– Вероятно. Но за свои я готов заплатить, господа, – уточнил я.
После этих слов вопросы изменились. Захаров захотел узнать, сколько я намерен потратить. Я рассказал о договорённости с Бердом и Гаскойном. Металл, испытания на станках и деньги на первые опыты были обеспечены. Учёным предстояло подобрать состав и выяснить, удаётся ли повторить результат.
– Потребуются хорошие весы, – сказал Ловиц. – И чистые материалы, иначе нельзя будет судить о свойствах самого сплава.
Севергин перечислил необходимые материалы. Захаров попросил бумагу и принялся записывать расходы. С оборудованием у Академии были затруднения, поэтому список получался немалый.
– Составьте смету, – предложил я. – Если потребуется отдельное помещение или помощник, укажите и это тоже. Средства на первые опыты у нас есть.
– А если они окажутся неудачными? – спросил Захаров.
– Тогда узнаем, что этот состав не годится. Но если сплав окажется удачным, все будут заинтересованы в продолжении опытов.
Захаров вернулся к записи расходов, а Севергин уже обсуждал с Ловицем, какие пробы подготовить сначала. О происхождении моего предположения больше не спрашивали. Мы условились, что через несколько дней учёные пришлют смету. Берд предоставит образцы подшипников для испытаний, я оплачу подготовку. Никаких обещаний скорого открытия они не давали, да мне такие обещания и не требовались.
Сам я уже сидел в карете на пути в Сестрорецк…

Глава 3
Капсюли, составы, испытания

На производстве порой решают такие мелочи, которых даже глазом не различить. Недостаточно чистая ртуть, дрянная кислота, небрежность при изготовлении колпачка. Любая из них могла испортить результат нескольких дней работы. Особенно если все эти дни я держался подальше от лаборатории, предоставив мастерам возможность справиться самостоятельно.
Поэтому, направляясь сейчас к испытательной площадке, я внимательно оглядел приготовленное оружие и людей возле него. Деревянная станина, удерживающая приклад. Земляной вал, способный принять пулю, но бесполезный против того, что полетит назад. Прочный щит, за которым укрылись испытатели. Шнур, протянутый от спускового крючка к ограждению. Само ружьё, исправность которого я проверял собственными руками. И три коробки капсюлей, доставленных утром из мастерской, где уже несколько дней работали без моего участия. Я остановился за щитом, отделённый от станины добрым десятком шагов.
Я слишком хорошо представлял, сколько неприятностей оно способно преподнести. Ещё в Петербурге мне довелось испортить немало материалов, прежде чем удалось получить состав, работавший достаточно надёжно. Приходилось начинать сначала, разбираться в собственных промахах, а иной раз и благодарить судьбу за то, что очередной опыт закончился только потерей денег. За минувший месяц здесь, в Сестрорецке, я повторил большую часть прежней работы, только теперь за моей спиной стояли люди, которым предстояло изготовлять капсюли тысячами.
Один из мастеров взялся за шнур и вопросительно посмотрел на меня.

– Огонь!
Ружьё дёрнулось на станине. Над валом поднялся дым.
– Есть! – довольно воскликнул испытатель.
Я кивнул, хотя он, кажется, ожидал большего. Человек собственноручно участвовал в изготовлении этой партии и теперь смотрел на первый удачный выстрел с вполне понятной гордостью. Долгие часы труда и сомнений, после которых наступает короткое мгновение, когда от удара курка зависит всё. Но нет двух совершенно одинаковых капсюлей. Даже если медные колпачки вышли из одного пресса, а состав готовили одни и те же люди. В этом и заключалась основная неприятность. Научить человека выполнять работу можно. Гораздо труднее добиться, чтобы завтра он выполнил её столь же хорошо, как сегодня.
Мастер подготовил следующий выстрел и вернулся за щит.
– Огонь!
Курок щёлкнул. Мы услышали удар совершенно отчётливо. За ним не последовало ничего. Улыбка тут же исчезла с лица испытателя. Он посмотрел на товарища, затем на меня, словно надеялся, что я объясню случившееся прежде, чем оно попадёт в ведомость. Я велел никому не приближаться к ружью. При осечках спешить было опасно. Оставалось ждать, поэтому за это время я успел перебрать в уме немало возможных причин. Колпачок мог оказаться негодным сам по себе. Мог подвести состав. Возможно, при работе кто-то допустил ошибку, которой прежде не случалось. Угадаешь ли теперь? Вчера эти люди уверяли меня, что всё сделали как следует, и я охотно хотел им верить. Когда положенное время прошло и оружие осмотрели, мастер приготовил третий капсюль. На этот раз он действовал с особенной осторожностью. Проверил крепление станины, вернулся за ограждение и взялся за шнур. Я заметил, как он стиснул губы, ожидая команды.
– Огонь!

Выстрел грянул с таким резким треском, что я невольно втянул голову в плечи. Что-то ударило в щит рядом со мной. Один из рабочих выругался. В воздухе ещё стоял дым, а я уже понял, что произошло. Когда мастер осмотрел оружие, от медного колпачка почти ничего не осталось. Его разорвало, разметав части в стороны. Достаточно было представить на месте деревянной станины человека, прижавшего приклад к плечу, чтобы мне стало совсем не по себе.
– Хорошо, что за щитом стояли, – пробормотал кто-то.
Действительно, хорошо. За последний месяц я успел выслушать столько жалоб на собственную осторожность, что мог бы составить из них отдельную книгу. Теперь, пожалуй, прибавилась бы ещё одна глава.
Из трёх капсюлей один сработал исправно, второй отказал, третий едва не покалечил испытателя. Я знал, что способен изготовить надёжную партию собственными руками. Теперь предстояло выяснить, почему люди, которых я этому научил, получили совершенно другой результат. Иногда успех определяется мастерством, иногда только удачей. Гораздо чаще неприятности начинаются тогда, когда одно принимают за другое.
– На сегодня довольно, – сказал я. – Остальные коробки пока оставить здесь. Пойдёмте в лабораторию.
Мастера переглянулись. Судя по их лицам, они ожидали разноса. Что ж, не исключено, что кто-нибудь его заслужил. Однако прежде мне хотелось узнать, чему именно я научил этих людей за целый месяц.

В лаборатории я первым делом заметил закрытую створку окна. Ещё вчера она была открыта, и я собственноручно проверял, насколько хорошо уходит воздух. Сегодня за стеклом стояла деревянная рама, прислонённая кем-то к подоконнику.
Я указал на неё мастеру, который сопровождал нас с испытательной площадки. Возле стены громоздились ящики с посудой, у рабочего стола теснились двое помощников, хотя место там предусматривалось только для одного. В дальнем углу стояли привезённые из Петербурга сосуды с ртутью. Отдельные шкафы, на покупке которых я настоял, уже успели заполнить какой-то посторонней рухлядью. Всего месяц назад здесь были пустые стены. Теперь, глядя на всё это, я с трудом верил, что сумел настолько быстро обустроить производство.
Я велел открыть окно и убрать раму из прохода. Мастер принял распоряжение с таким видом, словно опасался, что следом я прикажу убрать его. Нельзя сказать, чтобы я не понимал его раздражения. Здание продувало, весна едва началась, а работать с холодными пальцами удовольствие сомнительное. Но удобство приходилось сопоставлять с вещами куда менее приятными. И на этот счёт у нас уже имелся опыт. Первое происшествие случилось через две недели после открытия лаборатории. Я находился на заводе, когда за мной прибежали с известием о взрыве. К счастью, тогда обошлось разбитой посудой, испугом и двумя днями простоя. Второй случай оказался хуже. Молодому работнику повредило два пальца, и с тех пор он держал левую руку так, чтобы никто лишний раз её не разглядывал. Именно после этого я настоял, чтобы в опасных помещениях одновременно находилось как можно меньше людей. Мастера согласились, рабочие покивали, только Демидов пожаловался на дополнительную потерю времени.
– Кто позволил работать вдвоём за одним столом? – спросил я.
Оба помощника обернулись. Старший, человек уже немолодой, ответил с некоторым удивлением:
– Так быстрее выходит, ваше благородие.
– Вижу. А зачем тогда мы второй стол ставили?
– Там нынче место занято.
Я посмотрел в указанную сторону. На столе стояли ящики с новой посудой. Пришлось напомнить, что свободное место для работы стоило казне денег, как и сама посуда. Особенно посуда. За последний месяц я узнал о ценах на хорошие лабораторные принадлежности столько неприятного, что мог бы составить отдельный перечень способов разорить государство. Ртуть обходилась недёшево, но её хотя бы удавалось доставать через петербургских торговцев. С кислотами приходилось обращаться к аптекарским поставщикам, а всякую новую поставку проверять, прежде чем допускать к работе. Некоторые купцы уверяли, что товар у них превосходный. Другие ссылались на известность своих покупателей.
Впрочем, сегодня мы имели дело с материалами, которые я уже принимал лично.
– Так в чем же проблема? – спросил я себя.
Мы освободили второй стол. Рабочие вернулись к своим местам, а я остался рядом, намереваясь проследить за подготовкой следующей партии. Я знал, что именно должен получить, и хорошо помнил, скольких неудач стоил мне первый надёжный состав. Только у этих людей не было моего опыта и моих знаний. Им приходилось узнавать всё заново, причём за гораздо меньшее время. Некоторое время работа шла спокойно.
Затем один из помощников произнёс негромко:
– Роман Андреевич…
Я поднял голову. Он стоял возле шкафа и держал в руках две карточки с обозначениями партий.
– Здесь не сходится.

На одной значился вчерашний номер. На другой сегодняшний. Обе относились к материалам, которые лежали в одном отделении шкафа.
– Откуда взялась вторая?
– Утром перенесли. Сказали, чтобы не мешалась.
– Кто сказал?
Помощник назвал своего товарища. Тот немедленно принялся объяснять, что вовсе не собирался ничего путать, а только освобождал место для новой сдачи. Я выслушал его и попросил показать, где прежде стояли эти материалы. Вот теперь меня по-настоящему встревожило. Работник был совершенно уверен, что поступил разумно. Ему и в голову не пришло, что надпись на карточке могла оказаться важнее удобного расположения сосудов. Достаточно было одному человеку передвинуть чужую работу, другому не проверить обозначение, третьему принять всё за приготовленную к сдаче партию и впоследствии мы уже не смогли бы установить, откуда взялся негодный состав. Я ещё раз посмотрел на обе карточки. В памяти невольно всплыло утреннее испытание – первый выстрел, осечка, разорванный колпачок. Каждая из этих неприятностей могла иметь собственную причину.
– Работу здесь остановить, – распорядился я. – Пока не установим, что и откуда перенесли, ничего из шкафа не брать.
Я посмотрел на людей, ожидавших дальнейших распоряжений, и вдруг понял, что сам приучил их к этому ожиданию. Стоило мне появиться, как любой спор решался моим словом. Пока я был рядом, производство работало. Когда уходил, они начинали искать самые удобные способы выполнять те же распоряжения. И далеко не всегда понимали, для чего я их отдавал.
– Хорошо, – сказал я, обращаясь к помощнику, который первым заметил несоответствие. – Вы обнаружили ошибку. Что собирались делать дальше?

Он растерялся.
– Вам доложить, Роман Андреевич.
– А если бы меня здесь не было?
На этот вопрос ответа у него не нашлось.
– А если бы меня здесь не было?
Помощник помедлил, поглядывая на старшего мастера.
– Послал бы за вами.
– Значит, без меня работа встанет?
– Так ведь вы сами велели ничего не делать, коли возникнет сомнение.
Возразить было нечего. Я действительно это велел, только теперь человек, которому хватило ума заметить ошибку, не решался даже выяснить её причину.
– Выходит, придётся мне ещё долго здесь торчать, – пробормотал я. – Хорошо. Тогда объясните мне, что произошло со вчерашней партией.
Мастер указал на карточки.
– Сосуды переставили. Вот этот должен был оставаться со вчерашними, а оказался возле сегодняшних. Я думаю, когда собирали капсюли, кто-нибудь взял материал не из того места.
– Думаете?
– Утверждать не берусь. Надписи-то верные. А где что стояло прежде, теперь попробуй установи.
Я кивнул. Вот она, неприятность. Сами по себе записи ещё ничего не гарантировали, если содержимое сосудов переставало им соответствовать. Следовало узнать, какую часть вчерашней работы мы вообще способны восстановить по журналу.
– А когда вы принимали ртуть, обозначения проверяли?
– Конечно.
– И кислоту?
– Её тоже.
– Тогда каким образом одна переставленная посудина поставила под сомнение целую партию?
Старший мастер нахмурился. Он ещё раз посмотрел на карточки, потом на шкаф.
– Мы отмечали, что получили и что приготовили, – произнёс он наконец. – А кому что передали, записывали уже к вечеру.
Мастер покачал головой.
– На первый взгляд такая мелочь…
Старший мастер задумчиво погладил бороду.
– Значит, пока ничего нельзя сказать наверняка?
– Можно. Мы совершенно точно знаем, что потеряли возможность различать две партии. Для начала этого достаточно.
Он помолчал, потом неожиданно спросил:
– Роман Андреевич, позвольте и мне узнать одну вещь. Как вы сами определяете, годится ли привезённая ртуть?
– Для этого у нас есть проверенные образцы и химики.
– А мне рассказывали, будто вам достаточно взглянуть на неё, и вы уже знаете, чистая она или нет, – удивил он меня своими словами.
Я рассмеялся.
– Хорошая история. Особенно если учесть, сколько денег пришлось истратить на проверки.
– Так это неправда?
– По внешнему виду можно заподозрить примеси. А вот доказать чистоту одним взглядом я бы не взялся.
Старший мастер усмехнулся.
– Странно. Мне говорили, что вы и крепкую водку можете отличить от слабой, даже не открывая склянки.
– Эта история мне нравится ещё больше. Кто вам такое рассказал?
Он назвал одного из работников, но мне оставалось только покачать головой. Очевидно, моя привычка придираться к каждой поставке породила куда более занимательную легенду, чем простая необходимость проверять материалы.
Старший мастер обратился к помощнику:
– Неси журнал приёмки. И позови тех, кто вчера работал со шкафом. Только ничего пока не переставляйте.
Я удержался от желания добавить ещё полдюжины распоряжений. В конце концов, ведь именно этого и добивался.
Однако едва помощник направился к двери, старший мастер окликнул его:
– Постой. Сначала запиши, что где стоит. А то опять будем вспоминать.
Вот теперь мне действительно стало немного легче.
Помощник вернулся с журналами, старший мастер разложил их на свободном столе. Он явно решил воспользоваться моим разрешением действовать самостоятельно. Велел одному работнику принести вчерашние записи, другому проверить, что осталось в шкафу, а сам принялся сопоставлять обозначения. Я отошёл к окну и вмешиваться пока не собирался. Вскоре мастер подозвал помощника и указал ему на две строки. Тот кивнул, заглянул в другой журнал и нашёл соответствующую запись. Оба заметно повеселели. Кажется, они придумали, как разобраться в путанице.
– Роман Андреевич, – окликнул старший, – вы только поглядите.
Он показал на вчерашнюю отметку о поступлении материала, затем на запись о передаче в лабораторию. Обозначения совпадали. По его расчёту выходило, что один из сосудов просто поставили не на ту полку. Второй, вокруг которого и поднялся спор, всё это время оставался на своём месте. Он смотрел на меня с удовольствием человека, которому удалось доказать свою правоту. Я и сам был рад, что они догадались проверить движение материалов между помещениями. Мастер попытался восстановить последовательность по оставшимся записям. Сначала у него получалось, что материал передали раньше, чем приняли. Потом выходило, будто один сосуд одновременно находился в двух помещениях.



























