Текст книги "Оружейникъ. 1795 - 1796 (СИ)"
Автор книги: Григорий Ясинский
Соавторы: Иннокентий Белов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
– Пока только пытаюсь.
– При мне не пытайтесь. Я вас не удержу, – сразу предупредила меня она.
Она сняла перчатки, устроилась в кресле и положила сумку на колени. Из неё показалась пачка писем, но Софья не спешила разбирать бумаги. Сперва спросила о руке, о приезде Павла, об осмотре гатчинского врача.
Я рассказал, что удалось узнать. Пока говорил, она несколько раз взглянула на повязку, потом стала разглаживать загнувшийся угол письма и занималась этим дольше, чем требовалось.
– Тогда теперь расскажу, что уже сделала сама, – произнесла она, отложив лист.
Она начала расспрашивать знакомых в тот же вечер, когда получила известие от Фёдора. Сначала обратилась к людям, с которыми давно вела дела, затем к нескольким старым знакомым из петербургского общества. Одни могли знать о недавних денежных затруднениях наших покупателей, другие – о людях, интересовавшихся оружейными заказами, третьи просто много бывали в гостях и слышали разговоры, которые за пределами гостиной никогда не повторяли. Она расспрашивала о людях, а не о месте нападения: кто в последние месяцы интересовался нашими делами, кто потерял деньги после распределения казённых заказов, кто перестал появляться у прежних знакомых и почему.
В одном доме ей рассказали о разговоре, состоявшемся после известий из Дербента. В другом вспомнили, что имя Резникова в последнее время часто произносили люди, которые прежде не проявляли никакого интереса к оружию.
Пока все подобное мало что давало.
– У меня есть несколько предположений, – сказала Софья. – Но называть фамилии рано.
– Мне не нравится, что вы можете подвергнуться опасности из-за меня, – заметил я ей.
– Мне тоже многое не нравится. Например, что мой компаньон едва остался жив, а мы до сих пор не знаем, кто за это заплатил, – настроена Софья Александровна довольно жестко.
Я отвёл взгляд к окну. Во дворе теперь ходил гатчинский часовой. С самого приезда Павла я видел его каждый раз, когда смотрел наружу.
– Будьте осторожны, Софья.
– Постараюсь. А вы не вздумайте самостоятельно искать этих людей, едва сможете ходить.
Я усмехнулся.
– Значит, вы тоже считаете, что я непременно куда-нибудь полезу?
– Разумеется. Я вас давно знаю, – в голосе молодой женщины нет никаких сомнений.
Она подошла ближе и ненадолго положила ладонь на мою здоровую руку. Пальцы у неё были холодные после дороги. Только теперь, когда она перестала говорить о делах, я заметил, насколько устало выглядит её лицо.

– Поправляйтесь, Роман Андреевич.
Я поблагодарил. Софья собрала бумаги, забрала перчатки и направилась к выходу. Мне хотелось проводить её хотя бы до лестницы, но трость стояла возле кровати, а вставать при ней я только что обещал не пытаться. Пришлось ограничиться прощанием с кровати.
К концу второй недели мне наконец разрешили понемногу ходить.
Лекари не слишком обрадовались моему желанию немедленно воспользоваться этим разрешением. Первые несколько дней Фёдор сопровождал меня даже от кровати до кресла, хотя расстояние между ними было не больше семи шагов. Я сердился, когда он пытался поддержать меня под руку, однажды решил доказать, что вполне справлюсь самостоятельно.
На шестом шаге боль в пятке заставила меня повиснуть на спинке кресла. Фёдор подхватил вовремя, иначе я наверняка рухнул бы на пол. После этого я перестал возражать против его присутствия.
С рукой дела шли медленнее. Швы постепенно сняли, рана затянулась, но пальцы оставались непослушными, особенно после сна. Указательным и средним я мог пользоваться довольно уверенно, с остальными приходилось упражняться. Обыкновенную мелочь, которую прежде держал между двумя пальцами, теперь иногда удавалось поднять только с третьей попытки.
Однажды попросил принести старую замочную пружину. Попробовал придержать её левой рукой, как делал сотни раз за прежние годы, но металл выскользнул прежде, чем я успел подвести инструмент. Пришлось поднять пружину правой, переложить обратно и повторить движение. На этот раз получилось. Я посидел немного, рассматривая пружину между пальцами, а затем положил её на стол. Обрабатывать деталь пока не решился.
Сведения с производства поступали регулярно. Мартынов присылал отчёты, из которых следовало, что заказы выполняются, новые работники обучаются, оборудование размещают по отделениям. Иногда требовалось моё распоряжение, но большую часть вопросов мастера теперь решали самостоятельно. Я столько времени добивался этого, но вот сейчас испытывал совершенно нелепое раздражение, читая о работе, которая прекрасно обходилась без меня. Хотелось самому пройти по мастерским, проверить станки, поговорить с людьми, посмотреть хотя бы на первые партии новых механизмов. Вместо этого приходилось сидеть с одними бумагами. Расследование между тем почти не продвигалось. Алфёров время от времени присылал человека уточнить какую-нибудь подробность, но я не мог добавить к своим показаниям ничего нового. Софья сообщала о встречах и разговорах в Петербурге. Иногда её письма были длинными, иногда ограничивались несколькими строками.
Погибших нападавших по-прежнему не удавалось опознать. Однажды я послал за конюхом. Он вошёл, снял шапку и остановился возле порога, явно не понимая, зачем его позвали. Я попросил вспомнить, кто бывал на конюшне перед моей поездкой к капсюльному отделению. Конюх задумался. Называл обычных посетителей: соседского кучера, работника, приходившего за инструментом, мальчишку с ремнями. Ничего подозрительного он не заметил.
– А куда я собирался ехать, ты никому не рассказывал?
– Может, и говорил, ваше благородие. Кто спрашивал, тому и отвечал. Вы ведь туда почти каждый день ездили.
Он произнёс это без всякого смущения. Для него мой вопрос, должно быть, выглядел странно: откуда людям знать, когда подавать лошадь или ожидать меня обратно, если конюх не станет об этом рассказывать?
Я смотрел на его руки, на въевшуюся в кожу грязь, на старую ссадину возле большого пальца. Этими руками он много месяцев ухаживал за моими лошадьми. И теперь мне приходилось спрашивать себя, мог ли этот человек продать кому-нибудь сведения о моём выезде.
– Что с конем сделали? – спросил я.
– За хозяйственным двором зарыли. Там земля помягче.
Я кивнул.
Конюх помял шапку, затем осторожно осведомился, не следует ли покупать нового жеребца. Я ответил, что пока обойдёмся гнедым.
Когда он ушёл, вспомнил ещё несколько вопросов. Можно было позвать его обратно, расспросить о кучере и работнике, выяснить, зачем приходил мальчишка с ремнями.
Я не позвал.
Не потому, что эти сведения были ненужными. Просто теперь всякий разговор с человеком, которому я прежде доверял, начинал походить на допрос, а я никак не мог привыкнуть к мысли, что сам вынужден их устраивать.
К четвёртой неделе я уже передвигался по дому без посторонней помощи. Палка всё ещё была необходима, особенно на лестнице, но большую часть дня удавалось проводить за столом, а не в постели.
В тот день Фёдор уехал в Петербург. Я собирался спокойно разобрать накопившиеся чертежи, когда слуга сообщил о неизвестном посетителе.
– От господина Брэддока, ваше благородие. От англичанина. Говорит, у него к вам дело.
Я отложил перо.
После прошлогоднего нападения на наш дом Брэддока арестовали, но доказать его причастность к убийствам так и не удалось. Двое погибших налётчиков прежде состояли у него на службе, однако сам англичанин сумел избежать серьёзных последствий, все отрицал с большим возмущением. Позднее его освободили, с тех пор я старался не иметь с ним никаких дел.
– Проведите гостя сначала к гатчинскому унтер-офицеру, – распорядился я. – Потом пусть поднимается. И останьтесь поблизости.
Когда слуга вышел, я открыл ящик стола, проверил револьвер и положил его справа, так, чтобы можно было достать, не вставая.
Посланник оказался человеком средних лет, одетым скромно, но аккуратно. Назвал фамилию, которую я прежде не слышал, поклонился и остался стоять возле кресла, предложенного ему слугой.
– Садитесь, – сказал я.
– Благодарю вас, Роман Андреевич. Я не отниму много времени.
Он дождался, пока за слугой закроется дверь, только тогда заговорил:
– Господин Брэддок просил передать вам, что располагает важными сведениями. Он желает встретиться с вами лично.

Глава 13
Брэддок

За неделю я успел выяснить, сколько времени человек может безвылазно провести в собственном доме, прежде чем начнёт сходить с ума. В кабинете мне надоел письменный стол, в гостиной окно, из которого было видно всё тот же двор. Я прочитал книги, до которых прежде не доходили руки, разобрал заводские ведомости и новые отчеты по плану строительства. На этом основные успехи заканчивались.
Ходил я по-прежнему с тростью, почти не наступая на левую ногу, еще лестница оставалась предприятием, для которого требовалась помощь. Я хотел выбраться, но мой брат все время опекал меня, не давая прогуляться даже до конюшни, но наконец-то он уехал в Петербург на два дня.

У оружейного собрания накопились дела, которые Софья уже не желала решать без него: новые участники, заказы, чьи-то неоплаченные счета. Перед отъездом брат ещё раз попросил лекаря объяснить мне, почему нельзя выходить со двора. Лекарь правда пытался. Фёдор добавил от себя, что, если я опять свалюсь с лестницы, он велит снять с неё перила и заколотить дверь наверху. Я обещал вести себя разумно, после чего мы расстались вполне довольные друг другом.
Наутро я приказал подать экипаж. Пока я добирался до крыльца, Захар распорядился подвести лошадей ближе, а затем помог спуститься. Я старался не опираться на его руку больше необходимого. Приходилось, однако, признать, что без помощи я едва ли оказался бы в экипаже до обеда. Два гатчинских офицера, которых впоследствии прислал Павел Петрович, ожидали во дворе. Они несли службу попеременно, хотя великокняжеское поручение, по моим наблюдениям, нравилось им всё меньше. Вместо Гатчины и привычных занятий приходилось сторожить дом оружейника и следить, чтобы никто снова покушаться на мою жизнь.
– На завод, Роман Андреевич? – спросил старший из них, когда я устроился в коляске.
– Туда. Потом будет ещё одна остановка неподалёку.
Офицер взглянул на меня, но допытываться не стал. Вчера я предупредил его, что ожидаю посетителя, и попросил не подпускать к экипажу никого постороннего. Он только уточнил, останусь ли я внутри во время разговора. Узнав, что останусь, заметно успокоился.
Карета тронулась. Ухабы по-прежнему давались неприятно, всякий раз отдаваясь болью то в ноге, то в руке, то в ребрах. У заводских ворот я узнал знакомый шум раньше, чем увидел корпуса. Слышно было, как перекликаются возчики, как грохочет по камням пустая телега. К ним прибавился неровный стук топоров не из мастерских, а с нового строительного участка. Когда экипаж въехал во двор, я сначала даже не понял, куда смотрю.

Между прежними зданиями выросли штабеля леса, возле складов лежали камень и кирпич, а там, где раньше оставляли подводы, теперь стоял длинный навес на свежих столбах. Мартынов вышел из конторы вместе с высоким мужчиной в испачканном известью кафтане. Увидев меня, оба остановились. Мартынов первым догадался, зачем я приехал, и вместо приветствия посмотрел на мою ногу.
– Роман Андреевич, это Гаврила Петрович Лазарев, – представил он спутника. – Смотрит за строительными работами. Его прислал Демидов.
Лазарев поклонился. На вид ему было лет сорок с небольшим, лицо обветренное, ногти в светлой пыли. Он оглядел трость и не дожидаясь расспросов, предложил начать с того, что находилось ближе всего к конторе.
– До дальнего участка дорога разбита. Если угодно, я покажу на плане, а потом вы сами решите, стоит ли туда ехать.
Предложение показалось мне разумным, но я хотел сначала увидеть двор. Слишком долго разглядывал его на чужих рисунках. Мартынов повёл нас вдоль складов. Обойти грязь мне не удавалось, поэтому он заранее выбирал, где пройти удобнее. Лазарев то и дело окликал рабочих, освобождавших дорогу от досок или подвод. Ступать почти исключительно на правую ногу было утомительно. Всё, что ещё недавно казалось запущенным хозяйственным двором, теперь использовали. Один старый сарай разобрали до основания, на его месте расширяли склад готовых стволов. К другому пристроили крытый проход, чтобы возить железо между отделениями, не таская его через весь двор.
По словам Мартынова, работы прибавилось настолько, что прежние места для хранения давно перестали вмещать даже половину поступавших материалов. За воротами ожидали ещё три подводы, только их не разгружали, поскольку некуда было ставить привезённое. За складами начиналась новая площадка. Здесь земля была взрыта и утоптана, возле глубоких канав стояли тачки, на краю лежали аккуратно сложенные камни. Часть будущих стен уже обозначилась кладкой, остальное угадывалось по колышкам и натянутым шнурам. За работой следили два мастера, по очереди проверявшие линии длинной рейкой. На дальнем краю собирались ставить отдельные помещения для опасных работ. Я попросил не торопиться с ними, пока не проверят расстояния между постройками и расположение вытяжных окон. У дальней канавы мы остановились.

Один из каменщиков отложил инструмент и с любопытством разглядывал мою трость. Когда я повернул к нему голову, он поспешно снова принялся за работу. Вряд ли рабочие ожидали увидеть человека, по чьим распоряжениям тут меняли весь заводской двор, едва способным устоять на ногах. Я и сам такого не ожидал ещё месяц назад.
На бумаге новые корпуса выглядели гораздо солиднее: ровные прямоугольники, подписи, места для станков и складов. Здесь же пока лежали груды кирпича и грязь налипала к башмакам. Но люди уже строили. Можно было обойти площадку и увидеть, что ещё вчера существовало только в наших расчётах. Я представлял, сколько нового оборудования удастся разместить в этих помещениях. Поэтому впервые за многие недели почувствовал знакомое нетерпение – не поправиться поскорее, не узнать наконец имена нападавших, а просто дождаться дня, когда здесь начнётся работа.

На обратном пути правая нога начала дрожать от усталости. Я остановился у навеса, будто рассматривая крепления, и дождался, пока смогу идти дальше. В контору я вернулся уже с куда меньшим удовольствием. Попросил воды, посидел немного, потом ещё раз просмотрел план с Лазаревым. По существу нам хватило четверти часа. Основные работы шли как надо, окончательные решения по отдельным помещениям можно было принять позже, когда станет ясно, что казна действительно оплатит. Мартынов хотел обсудить прибывших мастеров, однако я перенёс разговор на завтра.
До условленного времени оставалось немного, ещё один час мне предстояло провести, сидя напротив человека, с которым я вовсе не стремился встречаться. Когда я попросил подать экипаж, Лазарев поклонился и отправился к каменщикам. Мартынов проводил меня до крыльца. На прощание он ещё раз предложил приехать с бумагами вечером. Я отказался и велел дать мне хотя бы день спокойно перевести дух после такого путешествия. Он обещал, хотя я ни минуты не сомневался, что завтра на столе снова окажется очередная ведомость.
Гатчинские офицеры ожидали возле экипажа. Старший помог мне устроиться и, прежде чем закрыть дверцу, спросил:
– Куда теперь прикажете?
Я назвал поворот за заводскими воротами.
– Там будет стоять чужая карета. К нам пересядет её хозяин. Прошу вас проверить, нет ли с ним посторонних, но в разговор не вмешиваться.
– Если он без оружия, возражений не будет, – ответил офицер. – Но от экипажа мы не отойдём, Роман Андреевич. Таков приказ его высочества.
Я не собирался с ним спорить. Павел прислал служивых людей после покушения вовсе не затем, чтобы они беспрекословно исполняли мои прихоти. У них имелись его инструкции, поэтому они выполняли их в первую очередь.
Карета стояла на обочине у небольшого перелеска, откуда не было видно ни заводского двора, ни ближайших домов. Две лошади щипали пожухлую траву, кучер сидел на козлах. Сам англичанин дожидался у дверцы вместе с тем господином, которого присылал ко мне. Увидев наш экипаж, он что-то сказал спутнику и отошёл от кареты.
Офицеры спешились прежде, чем мы остановились. Старший подошёл к Брэддоку, поздоровался и попросил снять верхнюю одежду. Англичанин исполнил просьбу без возражений, хотя по его лицу было видно, что она ему не по душе. Офицер осмотрел сюртук, пропустил ладонью по карманам и вернул его владельцу. Второй в это время беседовал с доверенным лицом возле чужой кареты. Я следил за всем через окно. Не знаю, что доставляло мне больше удовольствия – предусмотрительность гатчинцев или недовольный вид Брэддока. Возможно, оба обстоятельства понравились в равной мере.
Англичанин подошёл к моей дверце, поклонился и забрался внутрь. Он был одет скромнее, чем я его помнил, хотя вещи оставались добротными. Лицо заметно осунулось, на висках прибавилось седины. Теперь же англичанин едва удержался от того, чтобы посмотреть на мою ногу, мне стало ещё неприятнее.

– Благодарю, Роман Андреевич, – сказал он. – Признаться, я не был уверен, что вы согласитесь.
Брэддок сел напротив. Из-за моей вытянутой ноги ему пришлось устроиться боком. Он положил шляпу рядом с собой и подождал, пока гатчинец закроет дверцу. Тот остался снаружи, неподалёку от кучера.
– Мы не поедем? – спросил англичанин.
– Нет, господин Бреддок.
Из-за окна доносилось фырканье лошадей. По дороге изредка проезжали крестьяне, но никто не проявлял к двум остановившимся каретам особенного интереса. Брэддок оглянулся на офицера у дверцы, затем снова повернулся ко мне.
– Я слышал, вам досталось довольно тяжело. Хочу вас заверить, что ни к бойне в вашем доме, ни к покушению на вас я не имею никакого отношения.
Я ничего не ответил, продолжая внимательно на него смотреть. Он принял мое молчание за ответ. Это можно было поставить ему в заслугу. Брэддок, видимо, понял, что любезностями меня не расположить, поэтому больше не пытался.
– Так что за сведения у вас? – напомнил я.
– Прежде я хотел бы объяснить, в каком положении оказался, – он немного помедлил. – Вы, конечно, слышали, что после происшествия в вашем доме у меня возникли серьёзные затруднения. И дело не ограничилось арестом и последующим освобождением. Следствие закончилось, обвинений мне не предъявили, но для многих моих знакомых этого оказалось достаточно. Некоторые перестали принимать меня, другие охотно принимали, однако стоило заговорить о делах, как выяснялось, что обстоятельства заметно изменились.
Брэддок недовольно поморщился.
– Не поймите меня неправильно, Роман Андреевич. Я занимаюсь торговлей достаточно долго и привык к тому, что люди меняют свои решения. Бывает, находят другого поставщика, бывает, просто хотят добиться лучшей цены. Но в данном случае причины были совершенно очевидны. Никто не желал связываться с человеком, которого ещё недавно подозревали в столь скверном преступлении. Особенно после того, как выяснилось, что среди погибших действительно находились люди, прежде состоявшие у меня на службе. Об этом обстоятельстве, к сожалению, не забыли даже те, кто охотно согласился с выводами следствия.
Я слушал, не перебивая. История о потерянных контрактах меня нисколько не трогала, но хотелось понять, куда именно он клонит.
– Последний год я потратил на то, чтобы привести дела в прежнее состояние, – продолжил англичанин. – Пришлось заново договариваться с людьми, с которыми раньше достаточно было обменяться письмами. Не скажу, что мне удалось вернуть всех прежних партнёров, но постепенно положение начало исправляться. По крайней мере, я снова мог заниматься торговлей, не объясняя каждому новому знакомому обстоятельства своего ареста. Поверьте, это весьма утомительное занятие, особенно когда объяснять, по существу, нечего. Я не располагал какими-либо новыми доказательствами своей невиновности. Мне оставалось ссылаться на решение следствия, а уж собеседник сам решал, достаточно ему этого или нет.
Жаль, конечно, что из англичан никто не выжил. Было бы интересно узнать, что они напели бы в Тайной экспедиции на допросах. Так подумал я, но ничего не сказал.
Он ненадолго замолчал, затем продолжил:
– И вот, когда я наконец решил, что всё подобное осталось позади, происходит новое нападение на вас. Я узнаю о нём, разумеется, и признаться, я не придал случившемуся особенного значения для собственных дел. Во всяком случае, не ожидал, что оно каким-то образом коснётся меня. Ведь я был снова не при чем. Но через несколько дней меня вызывают и объявляют, что я должен покинуть Россию. Я пытался выяснить причины. Поначалу мне говорили только о высочайшем повелении, затем один из знакомых сообщил, что после известия о нападении на вас государыне напомнили прежнее расследование. Насколько я понимаю, именно она распорядилась о моей высылке. Во всяком случае, никто из тех, к кому я обращался, не решился утверждать обратного.

Он говорил уже не так спокойно, как в начале. Особенно когда дошёл до распоряжения. Мне даже показалось, что он сердится на меня за то, что я умудрился снова подвергнуться нападению и тем самым испортил ему жизнь.
– Я пытался объяснить, что к нынешнему происшествию не имею ни малейшего отношения, – продолжил Брэддок. – Но объяснять это оказалось совершенно некому. Если прежде меня хотя бы допрашивали, то теперь никто не желает ничего слушать. Следствие ещё разбирается с обстоятельствами нападения, а решение относительно меня уже принято. Я писал нескольким людям, от которых рассчитывал получить содействие. Один посоветовал мне не привлекать к себе лишнего внимания. Другой довольно учтиво выразил сожаление и сообщил, что помочь ничем не может. Третий вовсе не ответил. Не самое приятное положение, согласитесь. Особенно если учесть, что я прожил здесь немало лет и далеко не все мои дела можно закончить в течение нескольких недель. У меня имеются обязательства, незавершённые поставки, средства, вложенные в предприятия. Часть имущества придётся оставить на попечение поверенных, а за остальное, боюсь, я не получу и половины стоимости. И всё только потому, что кто-то вновь попытался вас убить.
Последние слова он произнёс с таким досадливым выражением, что я не удержался.
– Прошу прощения, что доставил вам столько неприятностей.
Брэддок посмотрел на меня, сообразил, как прозвучали его слова, и покачал головой.
– Я вовсе не это имел в виду. Разумеется, вам пришлось гораздо хуже. Роман Андреевич, я ведь пытаюсь объяснить, отчего решился обратиться именно к вам.
– Пока вы объяснили только то, что вам чрезвычайно не хочется уезжать. – заметил я ему.
– Совершенно верно. Теперь прошу учесть ещё одно обстоятельство. У вас влиятельные друзья. Более того, насколько мне известно, вы уже удостаивались личного приёма у её величества. Кажется, даже неоднократно.
Мне сразу не понравилось, куда повернул разговор.
– Не говоря уже о других ваших знакомствах, о которых мне, вероятно, ничего не известно. Мне же, как вы понимаете, после прежнего расследования стало значительно труднее добиваться расположения подобных людей. Ведь теперь многие из них вовсе отказываются иметь со мной дело.
Я посмотрел на него с искренним изумлением.
– И чего вы хотите? Чтобы я отправился к государыне и попросил её отменить распоряжение о вашей высылке?
– Нет, я…

– Да вы с ума сошли⁈ – перебил я его. – Вы хоть представляете, что мне придётся объяснять, если я вздумаю за вас заступаться? Государыня распорядилась выслать человека, которого подозревали в причастности к нападению на мой дом, а я вдруг явлюсь к ней и стану просить оставить его в России.
– Позвольте…
– Нет уж, мне и без того хватает неприятностей, – отрезал я.
Брэддок дождался, пока я закончу. Он уже дважды собирался возразить, но оба раза я не дал ему вставить ни слова. Теперь, когда я умолк, он осторожно поправил манжету и ответил:
– Роман Андреевич, я совсем не прошу вас обращаться к императрице. Мне нужен господин Демидов.
Я некоторое время смотрел на него.
– Я хотел бы встретиться с ним. Собственно, именно об этом и собирался вас просить. Видите ли, Николай Никитич не желает со мной разговаривать. Я дважды направлял ему письма. В первом изложил суть предложения и попросил назначить встречу. Ответа не последовало. Тогда я обратился через общего знакомого, однако получил довольно недвусмысленный отказ. Мне сообщили, что господин Демидов чрезвычайно занят государственными делами и не имеет возможности обсуждать со мной какие-либо предприятия.
– Что вы собирались ему предложить?
– Как вам, вероятно, известно, я занимаюсь в России не только торговлей готовыми изделиями. Значительная часть моих интересов связана с металлом, его поставками и обработкой. У господина Демидова имеются обширные предприятия, поэтому я полагаю, что некоторые из моих возможностей могли бы его заинтересовать. При нынешних обстоятельствах я готов предложить условия значительно лучше тех, на которые согласился бы ещё несколько месяцев назад, ведь мне необходимо устроить дела до отъезда.
Я задумался. Просьба выглядела значительно разумнее, чем я предполагал, хотя по-прежнему не понимал, почему Брэддок рассчитывает, что Демидов согласится встретиться с ним по моей рекомендации.
– Возможно, сразу ничего не изменится, – признал Брэддок. – Но если нам удастся договориться о деле, представляющем интерес для господина Демидова, он, быть может, поможет устроить мои дела таким образом, чтобы я мог впоследствии вернуться. Не знаю пока точно. Пока никто даже не желает со мной разговаривать, добиться чего-нибудь определённого я не могу.
– Вы ведь понимаете, что я не могу заставить его вас принять? – спросил я Бреддока
– Конечно. Но он, вероятно, выслушает вас охотнее, чем моего поверенного.
Я должен был признать, что в этом смысле англичанин, скорее всего, прав. Мы с Демидовым успели достаточно хорошо познакомиться, поэтому передать ему просьбу о встрече не составляло большого труда. Другое дело, что мне совершенно не хотелось оказывать Брэддоку даже такую услугу.
– И что же вы предлагаете взамен? – спросил я.
– Что ж тогда, с вашего позволения, перейдём к делу. Мне хотелось бы задать вам один вопрос относительно вашего петербургского оружейного собрания. Вы хорошо знакомы с господином Зориным?
Вопрос застал меня врасплох. Зорин? Того я видел на охоте, когда стрелял в медведя, он потом приобрёл мой штуцер и несколько раз благодарил меня при посторонних. Да и раньше мы встречались в клубе, где он вёл себя как вполне обыкновенный богатый дворянин. Даже первую дуэльную пару купил тогда именно он, так что оба моих передовых в техническом плане изделия отправились к нему домой.
– Знаком, – ответил я. – Что с ним?
– Он приобретает ваши изделия не только для себя.

Он протянул лист. Первые строки меня не удивили. Пистолеты, штуцеры, рисунки замков, напротив – цены и сроки передачи. Подобный перечень мог составить всякий, кто бывал в нашем клубе и располагал деньгами. Но внизу, после очередной суммы, говорилось о капсюлях. Покупателя интересовало не только их количество. Он требовал сведения об ударном составе и способе его приготовления. За них обещали заплатить отдельно, куда больше, чем за рисунки оружия. Я вернулся к этой строке и перечитал её медленнее.
– Что это?
– Предложение, полученное мной от торгового посредника. Он связан с оружейниками в Туле и может доставить ваши образцы, рисунки и размеры. По крайней мере, так он утверждал. Человек, составлявший письмо, уверяет, что сумеет найти сведения о составе воспламенения. Но пока не показал мне ничего, что подтверждало бы его слова. Я попросил показать, что у него есть. Надеюсь, вы не станете делать вид, будто вас удивляет мой интерес к оружейному делу.
Нет, не удивлял. После нашего прежнего разговора я и не рассчитывал, что он вдруг потеряет интерес к оружию.
– Зорин передал в Тулу одну из ваших дуэльных пар, вместе с запасом капсюлей.
Брэддок ненадолго задумался.
– Впрочем, совсем не обязательно, что они пошли именно этим путём. Вспомните прежнее нападение на ваш дом. После него там работали следователи, осматривали помещения, составляли описи. В подвале, насколько мне известно, вы занимались химическими опытами. Не удивлюсь, если названия найденных веществ попали в следственное дело. А сколько чиновников имели возможность ознакомиться с этими бумагами, я даже предполагать не возьмусь. Наконец, остаются ваши поставщики. Вы ведь где-то приобретали необходимые материалы, едва ли все торговцы забыли, что именно вам продавали. Возможно, ничего подобного не происходило, поэтому тульские мастера до всего дошли самостоятельно. Я лишь хочу сказать, что способов узнать о ваших опытах было достаточно, но далеко не каждый требовал проникать в вашу мастерскую. Я не знаю, каким образом тульские оружейники получили свой состав, я не утверждаю, что господин Зорин имеет к этому какое-либо отношение. Но он совершенно определённо передавал им ваше оружие и капсюли, а впоследствии, насколько мне удалось выяснить, продолжал с ними дела. Вот это я и предлагаю вам проверить.
Я отвернулся к окну. Офицер разговаривал с кучером возле наших лошадей. Вспомнилась охота и Зорин, который после медведя купил мой штуцер. Ему я сам объяснял устройство оружия, как объяснял его многим клубным покупателям. Тогда в этом не было ничего особенного – человек заплатил за дорогую вещь и хотел понимать, чем она хороша. Чего-то подозрительного он не спрашивал. Во всяком случае, я не помнил. А теперь приходилось гадать, имел ли он вообще отношение к попыткам его разузнать.
– Кто ваш посредник? – спросил я.
– Этого я сказать не могу, – вздохнул англичанин.
– Кому именно идут оружие, рисунки и заказы на состав? – переиначил я вопрос.
– В письмах упомянуты несколько тульских оружейных подрядчиков. Двоих я могу назвать. А кто из них хотел получить сведения об ударном составе, точно не скажу. И, прежде чем вы спросите, никакой связи этих людей с покушением мне неизвестно. Я вам только показываю связь ваших изобретений с вашими конкурентами.
– Об этом я вас ещё не спрашивал, – заметил я.
– Но, боюсь, собираетесь.
Я посмотрел на Брэддока, потом снова на листы. Неприятно, когда человек, которого терпеть не можешь, угадывает твои мысли. Я и в самом деле уже думал о людях, недовольных последними решениями по государственным заказам. Брэддок, надо отдать ему должное, понял мои намерения прежде, чем мне удалось задать вопрос.
– Называйте, – сказал я.
Он назвал две фамилии. Первую я видел в бумагах комиссии, вторую прежде не слышал. Обе он попросил записать точно, поскольку, по его словам, у одного из людей имелся однофамилец в той же губернии. Мне пришлось попросить у него карандаш. Писать правой рукой я мог, но придерживать лист раненой кистью не хотелось. Брэддок предложил помочь, я позволил ему положить под бумагу папку.



























