Текст книги "Оружейникъ. 1795 - 1796 (СИ)"
Автор книги: Григорий Ясинский
Соавторы: Иннокентий Белов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Не столько оттого, что люди действительно палили зря, сколько потому, что совсем не кричать во время боя ему казалось противоестественным. Рядом оказался егерь Ефим Залесов, рябой курносый мужик из-под Воронежа. Он вытер обшлагом слезящиеся глаза и показал на город.
– По ним как будто не кончается!
– А заряды у тебя кончаются. Помни об этом.
– Помню, господин унтер!
Залесов выстрелил. Над стеной осыпалась известь. Сосед его, Кудрин, ударил вслед, над проёмом пропало лицо человека, собиравшегося прицелиться. Через несколько мгновений дым разнесло. Из той же амбразуры снова неслись выстрелы, там было ещё кому стрелять.

Гренадеры под башней двинулись вперёд. Щербина увидел их краем глаза плотные фигуры с лестницами, сгорбленные под ружейным огнём, многие без шапок. По склону катился новый артиллерийский удар, над ними обрушилась каменная крошка. Одна лестница сорвалась, люди подхватили её и потащили дальше. Затем персы начали сбрасывать вниз камни, тогда Щербина перестал различать отдельные фигуры.
Один из егерей, лежавших справа, закричал и схватился за шею. Следом рухнул другой. От городской стены били всё настойчивее. Похоже, персы тоже хорошо разглядели, с какого участка их отряды постоянно расстреливают, поэтому решили ответить как следует.

Щербина пополз по камням, добрался до раненого и, ухватив за ворот, стащил ниже. На его пальцах осталась кровь. Солдат был жив, но больше не мог говорить. Откуда-то подошёл Фомин и забрал его. Щербина посмотрел вслед, убедился, что внизу их встретят, сразу вернулся к своему месту.
– Воронежцы полезли! – крикнули сверху.
Он поднял голову. Несколько гренадер уже взбирались по приставленной к башне лестнице. Один сорвался, столкнув с нижней ступеньки товарища. Другие продолжили лезть. Сверху били ружья и сыпались камни. На башне, казалось, не осталось ни одного спокойного места.

Только слева поднимался новый шум. Совсем другой, не похожий на гул стрельбы. Там кричали люди, и крики приближались.
Щербина повернулся.
Со стороны города двигалась новая толпа, гораздо многочисленнее первой. Люди шли, пригнув головы, впереди у некоторых блестели длинные клинки. Несколько всадников спустились по склону и сразу скрылись за каменным выступом. Из-за спин наступавших слышался глухой бой барабана. Или Щербине только показалось, что это барабан, ведь в ушах звенело после пушечного разрыва.
– Вылазка! – крикнул он, хотя это и без него было ясно.
Слева ударил один из штуцеров, следом другой, третий. Приближавшиеся сначала продолжали бежать. Затем впереди их стали падать люди. Один столкнулся с соседом, другой бросился на землю, третий попытался обойти оба тела и сам рухнул рядом. За первыми показались следующие, но теперь они остановились в нерешительности, не понимая, почему по ним продолжают настолько часто стрелять, хотя егеря уже дали свой первый огонь.
Противник шёл на них с двух сторон от большого валуна. Щербина видел только ближайших, несколько десятков человек, а за ними в дыму двигалось ещё больше. Егерь справа промахнулся и выругался. Тот, в кого он целился, сразу прибавил шагу, рассчитывая добежать прежде, чем солдат снова выстрелит. Не успел. Егерь ударил вторично и бегущий ткнулся лицом в камни. Слева случилось то же самое. Люди из города продолжали выбегать, но перед ними уже лежали их первые товарищи. Одни пытались перепрыгивать тела, другие пригибались, отстреливались и ждали, когда русские наконец замолчат. Егеря не замолкали. Промежутков между их выстрелами хватало разве что на крики раненых.
– Кудрин! У Лисицына сумка цела. Забери!
Кудрин пополз к Лисицыну, отвязал сумку и потянул её за собой. На обратном пути вцепился пальцами в камень, у городских ворот снова загрохотали ружья. Пуля содрала с него шапку. Он не стал искать её вернулся к стрелкам с сумкой в зубах.
Первая группа откатилась к городским стенам. За валунами остались раненые, ещё кто-то лежал неподвижно поперёк тропы. Несколько персов стреляли из укрытия, но высунуться над камнем надолго не решались. Щербина нагнулся за упавшей шапкой Кудрина, сунул её за пазуху и выпрямился как раз вовремя, чтобы увидеть коня.
Конь выскочил из дыма прямо на каменистую полосу между ними.
Лошадь метнулась между камней, под копытами полетела галька. Всадник в полосатом халате держал длинную саблю, а другой рукой судорожно тянул повод. Щербина вскинул ружьё, выстрелил и увидел, как всадник подался назад. Лошадь продолжила движение, перескочила через лежавшее тело и налетела на камень перед унтером. Щербина отступил, споткнулся, ударился коленом и выругался.
Унтер попытался подняться. Правая нога, старая его беда, не слушалась, на мгновение он едва не взвыл от злости. В этой неуклюжей попытке встать он услышал резкий щелчок возле самого уха. Чужая пуля ударила в камень. Щербина пригнулся, но все равно запоздал, следующий выстрел пришёлся ему под ребро.
Боль ударила под рёбра, перехватив дыхание. Он не почувствовал обычной боли, только внезапную слабость. Попробовал позвать Залесова и обнаружил, что воздуха для этого не хватает. Ружьё выскользнуло из рук. Щербина сел, ещё раз попытался подняться, а потом лёг на бок, чтобы не мешать другим стрелять. Ещё можно было успеть, сунуть руку за пазуху, позвать солдата по фамилии. Он даже попробовал пошевелиться, но не сумел.
Ефим Залесов увидел, как унтер-офицер повалился на камни, сначала первым делом подумал, что тот опять схватился за старую ногу. Щербина постоянно жаловался на неё после длинных переходов, хотя сам жалобами называл только чужие слова. Ефим подполз ближе и увидел кровь, заполнившую складки мундира под ремнём. Он схватил Щербину за ворот, попробовал перевернуть на спину и услышал рядом такой громкий крик, что бросил его обратно. Кричал Кудрин. Не о раненом унтере, а о людях, поднимавшихся между камнями слева. До них оставалось так мало, что Ефим разглядел мокрый от пота ворот чужого кафтана и тёмную бороду человека за ним. Тот выстрелил первым. Пуля ударила в выступ, под которым лежал Ефим, а по лицу брызнул песок.
Ефим ответил из своего штуцера. Бородатый упал, второй отшатнулся, бросил ружьё и побежал вниз, не оглядываясь. Следом выскочил ещё один, но Кудрин попал в него раньше. Ефим не успел ничего сказать. Они оба снова смотрели на склон, ожидая следующего.
– Щербина? – выкрикнул Кудрин.
– Не встаёт.
– Жив?
Ефим оглянулся. Унтер лежал неподвижно, лицо странно спокойное, только у губ засохла полоска тёмной крови.
– Не знаю.
Он действительно не знал, хотя по опыту догадывался. И проверить сейчас было некогда. Там, где минуту назад валялись тела наступавших, вновь двигались люди. За ними поднималось целое облако пыли. Кто-то пытался собрать бегущих, размахивал саблей, толкал солдат обратно к башне. Ефим увидел, как нескольких заставили остановиться. Потом они пошли вперёд, стреляя на ходу.
Ефим уже не считал выстрелов. На учении их заставляли отчитываться за каждый, а здесь никто не успевал спросить. Он помнил ближайшего человека в белом, промах, потом попадание в того, кто шёл за ним. Помнил, как ещё двое бросились к стене и оба упали. Между этими картинами не помещалось ничего – ни времени, ни мыслей. Только хлопали штуцеры и больно саднило плечо от приклада. Когда он попытался вытереть глаза, ладонь оказалась чёрной, на несколько мгновений дым заслонил ему всё. Он выругался, вновь приник к ружью и увидел, что противник за это короткое время успел подойти ближе. Под городом росла груда тел. Между ними появлялись персы, но прежней уверенности в их движениях уже не было. Одни бежали вперёд, другие пытались подобрать раненых, третьи, бросив оружие, спасались за ближайшим выступом стены. Всякий раз, когда на открытое место выходила плотная группа, над склоном вспыхивали выстрелы егерей. Ефиму казалось, что огонь идёт отовсюду. Он не видел и половины роты, только Кудрина да ещё двух бойцов выше по камням, однако каждый раз, когда собственное ружьё ненадолго умолкало, слышал чужие.
Городская стена отвечала. Из амбразур сыпались пули, где-то грохнуло орудие. На глазах у Ефима один из двух егерей справа взмахнул рукой и рухнул лицом вниз. Другой утащил его за камень почти не поднимаясь, снова открыл огонь. Ни команды, ни криков о помощи Ефим не услышал. Возможно, их заглушила пальба.
На участке, где двигались гренадеры, повалился длинный столб дыма. За ним на мгновение показались люди на лестницах. Кто-то уже добрался до верхнего края башни, где зияла тёмная выщербина после пушечных попаданий. Солдат исчез за зубцами, следом тут же вскарабкался другой. Ефим не знал, удержались ли они наверху, но из башни раздались крики, отличавшиеся от тех, что доносились прежде.
– Полезли! – выкрикнул Кудрин.
– Вижу!
И почти сразу на склоне перед ними началось новое движение. Из-за низкого каменного ограждения, тянувшегося от города к башне, выбежало несколько десятков человек. Ефим сначала принял их за тех же, кого рота отогнала несколько минут назад. Но теперь они не останавливались, даже когда впереди стали падать первые. Подняв ружья, многие кричали что-то на незнакомом языке. Один нёс длинное копьё с привязанным под наконечником лоскутом ткани. Люди шли навстречу смерти так упрямо, что Ефим перенёс приклад к плечу.
Он выстрелил, услышал рядом штуцер Кудрина, потом ещё один. Передние упали. Задние переступали через них. Пули теперь летели совсем низко, с сухим хлопком ударяясь в камни. У роты оставались еще боеприпасы, но отдельные егеря уже шарили по пустым сумкам и смотрели на соседей. Ефим заметил это по Кудрину, когда тот после очередного выстрела ощупал дно своей сумки, выругался и потянулся за запасом Лисицына.
– Хватит? – спросил Ефим.
– На несколько минут.
– У меня ещё есть.
Первые ряды противника замедлились. Один оглянулся, другой пригнулся, третий остановился за телом убитого и уже не пошёл дальше. Пули егерей продолжали находить тех, кто ещё стоял на открытом месте. Между выстрелами почти не было тишины. Несколько человек попытались отстреливаться, но их товарищи уже бросились к городской стене. Один побежал следом, потом второй. Через несколько ударов сердца отступление стало общим.
Ефим вскочил от радости и тут же получил удар по плечу. Не пулю славу богу, Кудрин схватил его за пояс и дёрнул вниз.
– Сдурел? Там ещё стреляют!
У ворот мелькнула вспышка. Над ними откололся кусок камня и посыпался на плечи.
Тот сел обратно, притиснувшись к камню, и неожиданно расхохотался. Сколько раз Щербина обещал собственноручно прибить его за привычку подскакивать после удачного выстрела!
Ефим приподнялся, высматривая воронежцев. На разбитом верхнем ярусе башни мелькнули русские шапки. Следом кто-то поднял ружьё с примкнутым штыком. Людей становилось всё больше. Откуда-то донеслось протяжное «ура», его подхватили ниже, возле лестниц.
Ефим вскинул своё ружьё над головой, забыв, что оно ещё может понадобиться. Снизу ему ответили криком. Кудрин тоже поднялся, оба несколько мгновений смотрели на башню, не веря, что теперь по ней никто не стреляет с прежней яростью.
Именно тогда Кудрин получил пулю.
Она ударила его в верхнюю часть руки. Он качнулся, посмотрел на окровавленный рукав, затем сел так внезапно, что Ефим решил: ранило куда хуже. Но Кудрин уже пытался зубами развязать ремень сумки.
– Не трогай! – Ефим опустился рядом. – Дай руку.
– Руку? У меня её, кажется, только половина осталась.
– Вторую дай, олух!
Кудрин протянул здоровую. Ефим подхватил его и пригнувшись, повёл к низкому укрытию, где раньше оставили раненых. На пути пришлось миновать тело Клима Лисицына. Оно всё ещё лежало у камня. Клим неподвижно смотрел в небо, глаза остались открытыми, будто он не закончил какую-то мысль. Ефим почувствовал, как Кудрин замедляет шаг, и потянул его сильнее.
За спиной опять стреляли, но уже реже. Кудрин спотыкался, ругался и жаловался, что Ефим тащит его не туда. Наконец они добрались до лощины. Там санитар перевязывал солдата с разорванной щекой. Увидев их, он указал на свободное место и велел подождать.
Ефим усадил Кудрина, снял с себя пустую флягу, обнаружил, что она действительно пустая, и со злостью бросил её на землю.
Он поднял глаза к башне. Воронежцы стояли уже на верхнем ярусе, а над стеной города всё ещё тянулся дым. Внизу егеря продолжали стрелять вслед тем, кто попытался вернуться на помощь защитникам и теперь бежал к воротам. Ефим не знал, сколько человек из роты осталось в строю. Он понимал только, что назад, к прошлому приступу, уже ничего не вернуть, потому что сегодня башню взяли.
Бессонов появился из дыма уже после того, как Ефим довёл Кудрина до перевязочного места. Ефим вскочил, но поручик остановил его взмахом руки.
– Сядь. Разберусь.
Поручик выглядел так, словно за утро постарел на несколько лет. По щеке у него тянулась длинная царапина, левая пола мундира была оторвана, сапоги покрывала белая каменная пыль. Он окинул взглядом раненых и задержался на Кудрине.
– Рука?
– Да, ваше благородие.
– Жив останешься. С остальным потом разберёмся.
И ушёл, прежде чем Кудрин успел ответить.
Поручик Андрей Бессонов уже знал, что башня взята. Он видел своих на её верхнем ярусе, слышал крики гренадер и несколько минут назад получил подтверждение от прибежавшего солдата. Но пока считал уцелевших людей, радоваться было некогда. Утром Бессонов принял по списку полную роту. Теперь, обходя участок, он не мог собрать и половины людей в одном месте. Одних унесли к лекарям, другие ещё держали позиции между камнями, о третьих никто ничего не знал. Фомин утверждал, что видел двоих у башни, а младший унтер уверял, будто этих двоих уже отправили вниз с ранеными.
Воронежцы наверху кричали победное «ура». Бессонов был искренне рад за них, но по-прежнему не доверял тишине у городских ворот. Оттуда ещё могли выйти люди. Сам он видел, что последняя вылазка уже захлебнулась, однако на стенах Дербента хватало ружей и пушек, чтобы попытаться ещё раз.
– Господин поручик!
К нему бежал Фомин. В отличие от многих солдат тот сумел сохранить шапку, зато потерял почти все пуговицы на мундире и теперь придерживал полы рукой.
– Вторая полурота на месте. Люди просят новые заряды. Щербина убит. Лисицын тоже. Мохов ранен, жив. Кудрина отвели к лекарю.
Бессонов выслушал молча.
– А Залесов?
– С Кудриным, господин поручик. Сам цел.
– Пошли его назад. Кто сейчас при людях?
– Емельянов.
– Пусть остаётся. Вниз не спускаться, пока смены не будет. И передай – по тем, кто бежит без оружия, не палить. Только по стреляющим.
Он присел возле камня, открыл сумку одного из солдат и обнаружил на дне всего несколько готовых зарядов. У соседнего бойца оставалось побольше. Двое вовсе стреляли тем, что взяли у погибших. Бессонов уже собирался приказать принести новые сумки, когда со стороны ворот раздались крики.
Из-за каменного выступа выбежало человек двадцать. Они не пытались добраться до башни просто неслись вниз по склону, волоча раненого. За ними показались ещё несколько вооружённых людей. Один остановился и выстрелил из длинного ружья, затем побежал следом.
На склоне щёлкнули два егерских штуцера. Вооружённый упал, остальные исчезли за стеной. Там ударили сразу несколько выстрелов, но ответить было уже некому.
У ворот собирались небольшие группы персов, но ни одна больше не вышла на открытый склон. Воронежцы уже закрепились наверху, теперь егеря могли видеть их почти до пояса. Бессонов понял, что свою часть дела они сегодня закончили, гарнизон башни так и не получил помощи из крепости.
Через некоторое время его нашли посыльные от батальонного начальства. Бессонов отдал короткий рапорт, выслушал приказ и снова отправился к своим. По пути он встретил двух воронежцев, тащивших тяжёлую лестницу. У одного была перевязана голова. Другой непрестанно оглядывался на башню, будто опасался, что её сейчас отнимут обратно.
– Ваши хорошо били, – сказал раненый, узнав егерский мундир.
– И ваши наверху удержались.
– Удержались. Там внутри ещё пришлось поработать.
Солдат хотел добавить что-то ещё, но товарищ потянул лестницу и разговор оборвался.
У своего участка Бессонов нашёл Емельянова, который докладывал старшему унтеру о расходе боеприпасов. Возле камней сидели два человека, перевязывая друг другу руки. Ещё один спал, запрокинув голову, его пытались разбудить, чтобы узнать, не ранен ли. Остальные молча смотрели на башню. Оттуда теперь доносились удары топоров и металлический звон, а на верхнем ярусе мелькали солдаты, переставлявшие что-то тяжёлое.
– Сколько выбыло? – спросил Бессонов.
Емельянов назвал убитых, затем раненых, после чего принялся считать отсутствующих. На третьем имени сбился и начал заново. Поручик остановил его и потребовал записать всех по порядку. Список составляли на обороте старого распоряжения, положив бумагу на плоский камень. Пока унтер писал, Бессонов то и дело узнавал новые подробности: этого унесли, тот ушёл с ранеными, третьего никто не видел после первого обстрела. Несколько фамилий повторялись, поэтому перечень пришлось исправлять.
Он наконец добрался до тела Щербины. Унтер лежал возле камня, а рядом кто-то аккуратно поставил его штуцер. Бессонов узнал тёмное пятно старой смазки на казённой части. Вечно Щербина отказывался его вычищать. Он собирался опять придраться к этому на ближайшем смотре, но теперь, разглядывая ружьё, вдруг почувствовал совершенно глупую досаду, что так и не успел.
Чуть дальше лежал Лисицын. Ремень на его сумке был срезан, рукав всё ещё испачкан чужой кровью. Бессонов остановился, узнав мальчишку, велел прикрыть ему лицо.
Бессонов нагнулся, поднял ружьё с камня и передал подошедшему Фомину.
– Забери. Потом запишешь, чьё.
– Щербины, господин поручик.
– Я знаю.
Он обошёл погибших, стараясь запомнить, где лежит каждый. На другой стороне склона работали люди с носилками. Кто-то звал лекаря, кто-то просил воды. Вдалеке продолжали стрелять пушки, ведь Дербент ещё не сдался, утренний успех никого от дальнейшей службы не освобождал.
К вечеру егерей сменили. На обратном пути к лагерю Бессонов увидел всю роту, насколько позволял узкий каменистый путь. Люди брели разрозненно, с грязными лицами, белыми от порохового налёта руками, с опустевшими сумками и ружьями, которые уже не хотелось нести. Многие шли без разговоров. Но те, кто ещё находил силы, говорили об одном и том же – как персы выбежали из города и что произошло, когда по ним открыли огонь.
Бессонов не препятствовал этим разговорам. Пусть рассказывают. Он и сам хотел бы однажды спокойно разобраться, что сегодня случилось на склоне. Сколько людей вышло против роты? Сколько раз персы пытались подойти к башне? Сколько выстрелов успели сделать его егеря? На эти вопросы у него пока не было точных ответов. Оставалось лишь то, что он видел собственными глазами противник не сумел пройти через простреливаемый склон, хотя пробовал снова и снова. Воронежцы взяли башню, рота выполнила свою задачу.
Двумя днями позже, когда батареи снова заговорили по городу, он находился со своими людьми недалеко от занятой башни. Сначала Бессонов решил, что персы готовят очередную вылазку. На стене показалась группа людей, за ними кто-то поднял светлую ткань. Стрельба постепенно стихла. Из города вышли несколько человек, они двигались медленно и держали руки так, чтобы наши могли видеть, что оружия при них нет.
По цепи передали приказ прекратить огонь.
Бессонов повторил его своим. Люди начали подниматься из-за камней. Один из егерей не поверил и спросил, не собираются ли их опять обмануть. Другой выругался, потому что весь день нёс на себе лишние заряды, а теперь стало ясно, что стрелять больше не придётся.
Бессонов посмотрел на захваченное укрепление. Камень по-прежнему был разбит ядрами, верхняя кладка торчала неровными зубцами. На ней стояли русские солдаты. Позади башни поднимались стены Дербента, а ещё выше – старая крепость на горе. В городе продолжали кричать, но теперь эти крики не заглушались выстрелами.
– Не одни мы, – ответил поручик. – Воронежцы там людей положили немало.
– Верно, ваше благородие.
Фомин помолчал, затем погладил пальцами казённую часть своего штуцера. За два дня до этого Бессонов едва не отобрал у него оружие за небрежное обращение. Теперь оно было вычищено так тщательно, что на тёмном металле отчётливо виднелось клеймо мастера.
– А всё-таки хорошо, что нам эти ружья дали, – сказал Фомин.
– Хорошо, – согласился он. – Только не потеряй своё.
Фомин усмехнулся, взял ружьё удобнее и пошёл вслед за ротой.
Над Дербентом ещё стоял дым, но пушки замолчали. Башня осталась за нами.
Глава 10
Ее Величество

Перед Зимним дворцом кареты выстроились в два ряда и тянулись к подъезду с почти оскорбительной неспешностью. Кучера переговаривались, лакеи с факелами перебегали от экипажа к экипажу, а у самого подъезда какой-то генерал никак не мог расстаться с дамой, которую сопровождал. Она уже поднялась на ступени, он всё ещё держал её за руку и что-то говорил вслед.
Мы простояли достаточно долго, чтобы Фёдор успел узнать в соседней карете знакомых, обменяться с ними приветствиями и договориться о игре в карты после бала. Я отодвинул занавеску и посмотрел на Зимний дворец. Белые колонны поднимались вдоль золотисто-охристого фасада, между ними тянулись высокие окна, обрамлённые лепниной, а над карнизом возвышались каменные статуи, хотя я больше привык к совсем другому Зимнему, с его светло-изумрудными стенами и белоснежными колоннами. Сколько бы раз я ни видел это здание, его размеры продолжали удивлять.

Теперь дворец выглядел куда наряднее, непривычное сочетание цветов всякий раз напоминало мне, что передо мной не исторический музей, а действующая императорская резиденция. Во время моего прошлого приезда с императрицей я так и не встретился. Сегодня мне предстояло увидеть её собственными глазами, сейчас я поймал себя на странном волнении, которого не испытывал даже перед первыми оружейными испытаниями. В учебниках её царствование называли золотым веком Российской империи. Победы над турками, присоединение Крыма, развитие наук и искусств. Дворяне при ней пользовались привилегиями, о которых их деды могли только мечтать.
Крестьянам повезло гораздо меньше. Пока Екатерина переписывалась с французскими философами о просвещении и человеческом достоинстве, помещики получили право отправлять своих крепостных на каторгу. Я помнил и Пугачёвское восстание, и то, как жестоко оно было подавлено. Впрочем, судить об императрице по учебникам было куда проще, чем стоять перед ней и пытаться разобраться, что за человек скрывается за всеми этими противоречиями.
Пожалуй, самым удивительным во всём моём положении оставалось именно это. Люди, чьи имена я прежде встречал на страницах книг, теперь разговаривали со мной, приглашали в гости, заключали сделки и порой доставляли немало неприятностей. Павел Петрович уже давно перестал казаться мне историческим персонажем. Я успел узнать его привычки, характер и даже некоторые слабости. А вот Екатерина пока оставалась той самой императрицей с парадных портретов, которую я помнил ещё по школьным урокам. Я отпустил занавеску и поправил воротник мундира. Через несколько минут мне предстояло выяснить, насколько живой человек отличается от собственного места в истории.
Фёдор напротив меня поёрзал на сиденье и попытался вытянуть ноги, но тут же задел коленом дорожный сундук.
– Сколько ещё ждать? У меня уже спина затекла. А впереди ещё несколько часов церемоний, прежде чем мы доберёмся до самого интересного, – простонал он.
– До самого интересного? – не сразу его понял я, занятый своими мыслями.
– До бала, разумеется. Тут собрался едва ли не весь петербургский свет. Признаться, я с самого утра только об этом и думаю, – объяснил мне свою нетерпеливость Брат.
– А как же встреча с императрицей? – удивился я.
– Встреча с императрицей у тебя, братец. Я, конечно, рад оказаться при дворе… Ты ведь знаешь, на наших клубных вечерах господа только и делают, что спорят об оружии, охоте да деньгах. И в последнее время все это уже больше похоже на работу, а я хочу в карты поиграть, в конце концов выпить в обществе дам и как следует потанцевать!
Я рассмеялся, признавая, что собрание он тянет на себе два раза в неделю, еще ездит в Гатчину.
– Не думал, что ты так соскучился по светской жизни.
– А я не думал, что придётся столько времени просидеть перед дворцом. Ты только посмотри, сколько народу! Если мы наконец выберемся из кареты, я обещаю не жаловаться до самого утра.
За частным оружейным собранием уже числилось шестьдесят членов. Наши охотничьи выезды превратились в обычай, теперь Софья через Фёдора чаще отказывала желающим, чем искала компанию. Я выбирался к ним только тогда, когда удавалось оставить дела хотя бы на два дня. Кстати в Гатчине тоже имелись успехи. За прошедший год там изготовили сорок капсюльных револьверов, и Павел Петрович, оставив большую часть для собственных людей, два экземпляра подарил нам с Фёдором. Оружие получилось вполне надёжным, с тех пор я почти не расставался с ним.
Мы наконец добрались до входа. На входе у нас проверили приглашения. Один из служителей проводил до лестницы, другой объявил фамилии, но дальше заботиться о том, куда идти, нам уже не позволяли. Демидов ожидал нас в приёмной. Возле него стояли двое чиновников и незнакомый мне пожилой военный. Демидов закончил начатый разговор, извинился и подошёл.

– Господа, вы как раз вовремя. Я уже имел честь видеть государыню. Она прочла наш доклад о поставках, но к проекту нового строительства отнеслась весьма прохладно. Думаю, прежде всего спросит, почему мы опять просим денег. От вас я попрошу, когда спросят о сроках, не обещайте того, чего мы ещё не посчитали. В Петербурге охотно запоминают обещания и значительно реже обстоятельства, при которых их произнесли, – предложил он нам держаться одной линии поведения, с чем я искренне согласился.
Фёдор спросил, следует ли ему остаться здесь или его ожидают на приёме. Демидов объяснил порядок и тут же отвлёкся на подошедшего придворного. Тот пригласил нас к окну, где стоял князь Платон Зубов. При одном упоминании его фамилии я почувствовал себя неуютно, ведь историю убийства Павла помнил достаточно хорошо. Платон Зубов был одним из участников заговора, а его старший брат – вроде именно он нанёс императору удар тяжёлой табакеркой.
До той мартовской ночи оставалось ещё почти пять лет, предстоящее знакомство не вызывало у меня ни малейшего удовольствия. Впрочем, я уже не был уверен, что события вообще пойдут известным мне путём.
Ведь за последний год Павел Петрович заметно охладел к прусским военным порядкам, которыми прежде так увлекался. Его всё больше занимали собственные представления об устройстве армии, новые способы вооружения пехоты и тактика её применения. Наши разговоры давно вышли за пределы оружейных опытов. Мне нравилось наблюдать, как он постепенно пересматривает прежние убеждения, особенно когда находил для этого основания самостоятельно. Да еще сам Павел оказался совсем не таким человеком, каким его описывали некоторые историки. Одни изображали его едва ли не безумцем, другие пытались оправдать любое его решение.
Я же знал человека вспыльчивого, порой до нелепости упрямого, но вместе с тем умного, любознательного и способного увлечься хорошей идеей. Мы не всегда сходились во мнениях, случалось мне даже спорить с великим князем, однако за всё время нашего знакомства у меня не возникало сомнений в искренности его намерений.
Разумеется, Зубов ещё не совершил ничего подобного. Я прекрасно понимал, насколько несправедливо судить человека за преступление, которое он совершит лишь в другой, возможно, уже не существующей истории. Но понимание ничуть не помогало. Слишком уж хорошо я успел узнать Павла Петровича, чтобы спокойно смотреть на одного из его будущих убийц. Зубов выслушал представление, задержал на мне взгляд и спросил о Дербенте. По его словам, донесения его брата Валериана читали при дворе с таким интересом, какого не удостаивались иные известия о гораздо более крупных победах.
– Егери, вооружённые вашими штуцерами, очень хорошо отличились. Теперь всякий, кому довелось поговорить с участником похода, уверен, что ваше оружие стреляет само, – объяснил он подобный интерес.
– В бою помогло, князь, но я бы не стал отдавать всю заслугу затворам, – ответил я ему.
– Редкая осторожность для человека, чьё имя сегодня у всех на языке. Валериан обещал прислать подробные ведомости. Передам вам копию, если сочтёте нужным разобраться, как ваши изделия обращаются в руках людей, которым некогда беречь их от каждой царапины, – предложил фаворит императрицы.
– Благодарю вас.
Зубов кивнул и обратился к ожидавшему его гостю. Теперь я подумал, что уже несколько месяцев не мог получить от военного ведомства подробностей, которые обещали прислать. У подобных знакомств имелись удивительные способы ускорять интересные моменты.
В конце 1795 года мы сдали прежний большой заказ: две с половиной тысячи капсюльных ружей и пятьсот казнозарядных штуцеров. Следующий наряд назначили на две с половиной тысячи капсюльных и полторы тысячи казнозарядных штуцеров. Казнозарядные давали слишком большое преимущество при стрельбе, поэтому к ним получался повышенный интерес.
Но ещё до этих распоряжений Мартынов жаловался на тесноту, ведь теперь в некоторых отделениях рабочим было трудно разойтись с заготовкой в руках. Мы с Демидовым собирались добиться государственного финансирования для расширения Сестрорецкого оружейного завода.
Камергер позвал Демидова и меня, но Фёдор остался в приёмной. Мы прошли за служителем в небольшую комнату, где государыня сидела у стола с бумагами. Ни торжественного ряда придворных, ни музыки здесь не было. Только Екатерина, чиновник у окна и несколько листов, среди которых я сразу узнал наши заводские планы. Демидов терпеливо ожидал, пока государыня обратит на нас внимание. Я тоже последовал его примеру.

– Николай Никитич, вы настойчивый человек, – произнесла наконец императрица. – Я велела передать вам своё решение ещё третьего дня, но вы всё-таки пожелали явиться лично.
– Ваше величество, я надеялся, что вы позволите представить вам Романа Андреевича Резникова. Изобретателя и производителя нашего нового оружия, – пояснил он императрице.
– Разумеется, надеялись. Иначе вам пришлось бы благодарить меня заочно, а вы никогда не упускаете случая сделать это лично, – метко заметила императрица.
Демидов поклонился с таким довольным видом, словно только что получил чрезвычайно лестный комплимент.



























