444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не воскресают (СИ) » Текст книги (страница 9)
Леди не воскресают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9. Он вернулся

Глава 9. Он вернулся

– Ты зачем бабу с дитями выгнал? А ещё жрец!

Катарина проснулась на слове «жрец».

Под щекой у неё лежало полено, под боком ещё три, а в лицо светило солнце, высокое и совсем не утреннее. Утром она села на эти дрова с миской каши. Она села на минуту.

Мужики сложили мне эти дрова ночью, по чину, чтобы жечь. Половину они извели на кашу, а на остальных я выспалась.

Бабой с дитями была она сама. Об этом она слышала всю ночь, у каждого огня, и возражать устала. Только нынче эти люди говорили это не ей.

– Я никого не выгонял, – ответил хриплый голос.

Слова этот голос подбирал подолгу, зато назад не брал ни одного. Такой голос был на всём свете один. Последний раз она слышала его у ворот Белой башни, неделю назад, когда ответить ей было нечем.

– У меня нет жены, – прибавил голос.

Отец Гедеон сказал «к полудню». Вот и полдень, он здесь, а я лежу на дровах!

Глаз она не открыла. Она и без глаз помнила, во что одета и чем измазана. На ней была ряса его настоятеля, с рукавами ниже пальцев. На губе сидела сажа, в волосах осталась река, а нос за утро не побледнел, это она чуяла изнутри. Рот у неё был открыт. Рот она закрыла.

«Леди не спят на людях, дитя моё».

Я и не сплю, госпожа Клотильда. Я проснулась, и в этом вся беда.

Гувернантка велела бы встать и поздороваться. Катарина осталась лежать. Спящую леди с красным носом ещё можно пожалеть, а проснувшейся придётся с ним говорить, при всём лагере и в этой рясе.

Лежать, однако, тоже надо было уметь. Правой руки у неё не было. Она пролежала на ней всё утро и теперь на месте руки не чувствовала ничего, ни пальцев, ни перчатки.

Рука отвалилась. Ну почему именно сейчас?

С осени у неё отваливались то палец, то кисть, и всякий раз это случалось не ко времени. Шевельнуться и проверить она не могла.

Уверенный голос тем временем обрадовался. Ночью этот голос выдал ей мужа, а к утру довёл детей до десяти.

– Нету! Слыхали, мужики? Уже и нету. А кого она по всему берегу искала? Вышла из реки, мокрая, зубами стучит. Где, говорит, жрец ваш с палкой, мне его надо!

– С палкой у нас ходят все.

– Все, да не всех Анселем звать. Тебя вон тот, с лошади, сейчас как окликнул? То-то. А она ночью как закричит на весь берег: Ансель! И в воду.

О камень стукнула палка. Палка у него была окованная и стучала всякий раз, как он менял руку. Зимой, из кареты, Катарина выучилась по этому стуку узнавать, что с ним делается. Теперь палка стукнула один раз и замолчала.

Вот этого при нём говорить было не надо.

– Кто кричал? Какая женщина?

– Он ещё спрашивает, какая! Жена в реке тонет, а он спрашивает. Насилу вынули.

Меня никто не вынимал. Я вышла сама. Это своего жреца с доской вы вынимали втроём, на верёвке.

Палка стукнула ещё раз, уже в другой стороне.

– Отец.

Никто ему не ответил. Отец Гедеон лежал на своих жердях где-то слева от неё, и слышно было, как он дышит в нос. Этим самым хриплым голосом кто-то всю ночь звал его от воды, а он лежал лицом к реке и не отозвался ни разу.

– Отец Гедеон, скажите им вы. Мне они не верят.

– Я слышу, – отозвался наконец настоятель. – Что им сказать?

– Что у меня нет жены.

– Жены у него нет, дети мои.

Мужики помолчали. Настоятелю они верили во всём, что касалось Создателя и покойников.

– А дети тогда чьи же? – спросил уверенный голос, почтительно, чтобы не обидеть.

– Детей тоже нет, – ответил настоятель.

– Настоятелю-то он, поди, не сказывал, – рассудил кто-то сзади, и на этом дело было решено.

Катарина лежала и слушала, как рушится её последняя надежда. Утром она сама кричала этим людям, что у неё нет ни мужа, ни детей. Они объяснили ей, что за это муж её и прогнал.

Вступил другой голос, постарше и с участием.

– Ты, отец, не серчай. Ты скажи по совести. Пьёшь?

– В пост не пью.

– А не в пост?

– По праздникам выпиваю одну кружку.

У огня засмеялись сразу трое.

– Одну! Хрипит, как пила, а сам говорит, одну.

– Я хриплю с Керранта.

– Вот в Керранте и пропил. А руку на неё подымал?

Палка стукнула дважды.

– Нет.

Это «нет» она уже слышала. Так он ответил зимой одной бабе через всю улицу, одним словом, и ничего к этому слову не прибавил.

Он меня пальцем не тронул! Он один раз взял мою руку, снизу, ладонью под ладонь, и сперва спросил «можно?».

– А гоблина в няньки кто нанял? Она и наняла. От хорошей жизни гоблина не нанимают. Вчера утром он их в Ольмар повёз, всех десятерых, мы шапки сняли.

– Я видел эту телегу вчера под вечер, на ольмарской дороге. Детей в ней не было. В соломе лежала одна девица, под овчиной.

Он видел Лотти. Она спала? Ловец её не догнал?

Она едва не села. Её удержал нос. Спросить можно было, только открыв глаза, а к открытым глазам прилагалось всё остальное.

– Одна в жару лежала, это верно. А прочих под соломой не видать, малы ещё.

За спинами у них звякнула сбруя, и кто-то легко слез с лошади. Голос у него оказался гладкий и сытый, как масло на горячем хлебе.

– Что они говорят, Ансель? Ты женат?

– Нет, отец Корнелий.

– А говорят, женат. Два дня ты рассказывал мне про покойницу, которая ходит. Про жену я не слышал ни слова.

– Они ошибаются.

– Об этом мы поговорим после.

Сапоги пошли мимо костра влево, к жердям, и пошли не торопясь, как ходит по своей зале хозяин.

Отец Гедеон ждал к полудню людей из собора. Выходит, вся церковь приехала в одном лице и на одной лошади?

– Отец настоятель. Поклон вам от церкви.

– Я ждал, что приедут сами.

– Церковь сама не ходит, отец настоятель. Она сидит в соборе и молится Создателю. Ходить она послала меня.

Этот человек приехал, разумеется, за мной. Из-под церковного гвоздя вышла я, а не кто-нибудь.

– С чем же? – спросил отец Гедеон.

– С вопросами. Их набралось много, и начнут со столицы. Вы, если помните, повели на неё воинство и обещали, что она сгорит с четырёх концов. Потом вы сами отправили воинство по домам, не дойдя до города. Господа, которые ехали под хоругвями, до сих пор ходят в собор спрашивать, зачем ездили. При дворе об этом тоже помнят.

Не за мной.

Катарина чуть не открыла глаза. Всю зиму церковные люди ходили за ней с огнём, с гвоздями и с самострелом. А человек из собора приехал за настоятелем!

– Потом спросят про святой дом Аурель, – продолжал приезжий. – Туда вы приехали ночью и вбили гвоздь в могилу дочери лорда, а жреца, который над ней читал, велели связать. Спросят и про уездных мужиков. Вы сняли их с дворов и держите у этой воды, и один уже утонул. Тулуп его я встретил нынче утром на дороге. Тулуп везут вдове.

Мужики у костра притихли. Про Михеля они вслух не говорили.

– Собирайтесь, отец настоятель. Вас ждут в соборе на разговор.

Про столицу собор помнит. А что в этой самой столице он жёг меня, не вспомнил никто!

Отец Гедеон помолчал.

– Церковь не ходит, – повторил он. – Я тоже не хожу, уже неделю.

– Вас донесут. Жерди у вас есть.

– Жерди носят мои мужики. Ночью они пели со мной до рассвета, чтобы не уйти в воду на голос. Увезёшь меня, и петь им будет не с кем.

– Такого ответа в соборе не поймут.

– В соборе ночью у этой воды не стояли. Погляди за колышек. Туман там третий день стоит стеной и ждёт темноты. – Голос у настоятеля был тихий и ласковый. Таким голосом он на рассвете велел варить на её дровах кашу. – Всю жизнь я ездил туда на разговор по первому слову. Передай, что нынче я занят.

Церковь зовёт его в собор держать ответ, а он отказывает, как леди отказывает портнихе. Ужасно, но я им любуюсь.

Мужики молчали недолго.

– Это что ж, отца настоятеля на суд тянут?

– За столицу, слыхал.

– А кто навёл? – спросил уверенный голос громко, для всех. – Вон кто навёл. Два дня шёл у стремени и всё сказывал. Жену выгнал, а теперь и на отца родного донёс!

Палка на этот раз не стукнула.

– Я сказал в соборе, что видел.

– Про отца?

– Про отца Гедеона. Да.

Ну конечно, он и это скажет вслух. Он всё говорит вслух.

Она во второй раз едва не села, чтобы объяснить им, зачем он ходил в Ольмар. Он ходил туда из-за неё и из-за всех, кто был с ней рядом. Но леди, которые спят, ни за кого не заступаются.

– Не шумите, – попросил с жердей отец Гедеон. – Он успел в собор раньше меня. Глядеть его учил я.

– Учили, отец, – ответил Ансель.

Больше они друг другу не сказали ничего.

– Что ж. – Гладкий голос ничуть не огорчился. – Настоятеля я в собор не привезу. Привезу хоть доску. Отец Адальберт, вы уездный жрец и едете со мной. Что у вас записано за эту неделю?

Жрец с доской откашлялся. Он читал ровно. За одну неделю он отпел три погоста, и навык у него был большой.

– Ест. Дышит. Чихает.

– Кто?

– То, что вышло из-под гвоздя, отец. Нынче ночью оно перешло к нам через реку.

– Дальше.

– Детей десять. Муж выгнал, зовут Анселем.

– Где она? – спросил Ансель.

– Чего её искать, отец, когда вон она лежит! До чего довёл бабу, на дровах спит.

Все повернулись к ней. Это она почуяла и с закрытыми глазами. Госпожа Клотильда с детства учила её входить в залу, где на неё смотрят все разом. Щеке, которая была сверху, сделалось жарко.

Палка стукнула ближе. Дослушивать доску Ансель не стал. Он шёл к дровам.

Он идёт сюда, а я лежу с красным носом!

– Дальше строка пустая, отец, – дочитал жрец с доской. – Там должно стоять, что это такое. Отец настоятель велел оставить.

Палка стукнула совсем рядом, и солнце с её лица ушло. Он стоял над ней, и в этом она была уверена так же, как в собственном имени.

Тут как раз вернулась правая рука. Она возвращалась по частям, иголками, от плеча к пальцам, будто в рукав кто-то насыпал булавок. Катарина лежала под его взглядом и не дёргалась.

Рука не отвалилась. Я её отлежала. У живых бывает и такое.

Надо было ещё и дышать, как дышит человек во сне. Она набрала воздуху и обнаружила, что не помнит, как это делается. Она дышала четвёртый день и просто дышать уже выучилась. Только себя во сне она не слышала ни разу. Она вдохнула медленно и глубоко. Нос ответил тонким свистом.

Превосходно. Теперь я ещё и свищу при нём.

На выдохе нос свистнул ещё раз, потоньше.

– Свистит, – заметил гладкий голос, очень заинтересованно. – Ансель, твоя покойница свистит носом.

Ансель молчал. Катарина лежала под этим молчанием и гадала, на что он глядит, на сажу, на нос или на рясу его отца.

– Синее, – выговорил он наконец.

– Что синее?

– Платье. Под рясой у неё синее платье, отец Корнелий, из сукна одного купца из Керранта. Его шил её дворецкий. Я видел это платье на столе, когда у него были одни рукава.

Он помнит рукава!

– Это она. О ней я говорил в соборе. Катарина Тэрн.

– Имени не говори, сын мой, – тихо попросил с жердей отец Гедеон.

– Я читал это имя над её могилой, отец. Я вам говорил об этом у башни.

– Катарина! Вот и по имени зовёт. А говорил, жены нет.

– Она мне не жена.

– А кто ж она тебе?

Катарина перестала свистеть. Заодно она перестала дышать, а спящие леди так не поступают. Этого вопроса она не задавала ему ни разу, ни зимой, ни у башни. Она и себе его не задавала. А теперь его задал мужик у костра, при человеке из собора.

Кто я ему? Я бы тоже хотела послушать.

Ансель ответил не сразу. Толстый жрец успел помешать в котле и постучать половником о край.

– Я её хоронил.

У костра сделалось так тихо, что стало слышно реку.

Хоронил. Мы целую зиму шли одной дорогой, я дважды его поцеловала, один раз при всей зале, и я ему та, кого он хоронил!

– Живую?! – ахнул мужик постарше.

– Тогда она не дышала.

Уверенный голос помолчал из уважения к такому размаху.

– Так он её ещё и закопал. Сперва выгнал, а потом закопал.

– Постой-ка. Это ж у башни было! Я там был, мы ночью на могилу приезжали, гвоздь вбивать. Этот самый над ямой стоял, с лопатой. Насилу втроём скрутили.

– С лопатой? На вас?

– Он её не опускал. Так стоял.

– Всё одно с лопатой. Вот тебе и «не подымал».

Этого Катарина не вынесла.

Она села на дровах, разом, как садилась дома в постели, когда кто-нибудь входил в спальню без стука. Ряса настоятеля съехала ей на одно плечо. Голос у неё вышел сиплый, в нос, и слышно его было до большого огня.

– Он меня не закапывал! Я легла сама, по своей воле! Он тут ни при чём!

Глаза пришлось открыть.

Полдень стоял белый. Сначала она увидела котёл, потому что глядела вниз. Люди стояли у неё в ногах тесным кругом, и рты у них были открыты. За ними стоял приезжий жрец, круглолицый, в хорошей дорожной рясе без единого пятна, а за ним гнедая лошадь. Лошадь, в отличие от людей, жевала.

В шаге от дров стоял Ансель.

Он был в грязи до колен. Рясу он подоткнул по-дорожному, на плече у него висел мешок, а палку он держал перед собой обеими руками. Лицо у него за неделю обветрело ещё сильнее. Он глядел на неё прямо и глаз не отводил.

Он видит всё сразу, сажу, нос и волосы, а отвернуться мне некуда.

Он поклонился. Поклон был тот же, каким он простился с ней у башни, и ни на волос не ниже.

– Сударыня.

Он сказал это при человеке из собора. При всей церкви уезда он сказал бы то же самое, только церковь, оказывается, сама не ходит.

Ночью церковные люди признавали её по частям. Ловцу понадобился шов под ключицей, длиннолицому суп, а настоятель до сих пор не решил, что она такое. Анселю хватило синего сукна.

Ужасно, до чего мне это нравится.

– Я вас закапывал, сударыня, – прибавил Ансель.

– Что?

– Первую землю бросил лорд Аурель. Потом бросила Лотти. Остальное кидали мы с лакеем, лопатами. Я кидал больше.

– Господин жрец, я вас выгораживаю!

– Я вижу, сударыня, но я закапывал.

– Сознался, – отметил уверенный голос.

Теперь она видела, чей он. Голос принадлежал маленькому мужику в большой шапке, и шапка эта кивала на каждое его слово. Катарина повернулась ко всему кругу.

– Я легла сама! Меня вписали в один дом дочерью и хоронили по моей воле, чтобы снять с одного мальчика проклятье. Господин жрец читал надо мной то же, что над всеми, и засыпал на совесть. Он всё сделал очень хорошо! И в собор он ходил оттого, что всех, кто был со мной рядом, собирались судить!

– Хорошо засыпал, – уважительно отозвался мужик постарше и поглядел на Анселя по-новому.

– Заступается, – объяснил мужик в шапке. – Они всегда заступаются. У меня сестра такая же.

Ещё чего. Он мне сочувствует.

Оставался последний довод, самый верный.

– Да поймите же, сударь, он не может быть мне мужем! Я некромантка. Жрецу на некромантке жениться нельзя, это вам всякий скажет!

Мужики задумались. Такого довода у них ещё не было.

– Нельзя, – подтвердил от котла толстый жрец с половником. – Это верно. На ком хочешь женись, а на этих нельзя.

Мужик в шапке обрадовался так, будто нашёл недостающую ложку.

– Вот! Нельзя, а женился. Потому и прятал её. Потому и детей никто не видал.

Чудесно. Теперь он женился на мне тайно.

Маленький человек в большой шапке повернулся к приезжему и доложил ему всё по порядку, с почтением:

– Вот оно как было, отец. Женился он на ней тайком, раз нельзя. Потом запил и выгнал, с детьми. Она с горя и померла. Он её сам отпел и сам закопал, честь по чести. А отец настоятель приехал ночью и вбил в неё гвоздь. За это муж в собор и пошёл. А она встала и через реку за ним. Любит, значит.

– За жену, выходит, донёс, – рассудил мужик постарше. – Тогда по-людски.

Его они оправдали за одну минуту. А у меня как было десять детей, так и осталось.

Отец Корнелий выслушал это, не переменившись в лице.

– Отец настоятель. Что из этого правда?

– Что закопал, – ответил настоятель. – И что встала.

Он лежал, как лежал ночью, в шубе на рубаху, лицом к воде, и на своего сына не глядел.

– Это то, над чем он читал у Белой башни. Нынче ночью оно перешло ко мне через реку, съело мой суп и чихнуло.

– И дышит.

– И дышит.

– Нежить не дышит.

– Сорок лет я говорю людям то же самое.

Приезжий поглядел на неё. Он глядел недолго и не испугался.

– И оно у вас не сожжено.

– Жгли. В Керранте огонь его не взял.

– А печать?

Длиннолицый у огня взялся было за свой мешочек с гвоздями.

Ансель молча шагнул в сторону и встал между дровами и длиннолицым, лицом к нему, а палку поставил перед собой.

Вот так он стоял и над моей ямой, с лопатой. Я лежала внизу и всё пропустила. Нынче у меня лучшее место на всём берегу!

– Гвоздь я вбил над ним своей рукой, – договорил настоятель. – Наутро оно из-под гвоздя вышло.

Длиннолицый убрал руку. Приезжий помолчал. Больше он об этом не спрашивал.

У них есть огонь и гвоздь. Больше у них ничего нет, а то и другое я уже пробовала.

– Заслонил, – сказал мужик в шапке шёпотом и с большим удовольствием. – А говорил, не жена.

Толстый жрец тем временем подошёл к дровам с половником. Ансель поглядел на половник и дал ему дорогу.

– У тебя жар, девица?

– Не знаю, отец. У меня всё это четвёртый день, и я ещё не во всём разобралась.

Он переложил половник в левую руку, а правую положил ей на лоб. Ладонь была широкая и пахла кашей.

– Тёплая, – сообщил он через плечо. – Жара у неё нет, отец Корнелий. Это насморк, она всю ночь простояла у воды.

– Вы до него дотронулись, отец Маттиас.

– До неё, – поправил толстый жрец, подумал и вытер ладонь о рясу.

Меня потрогал за лоб жрец и сказал «до неё». Правда, потом он вытерся.

– Насморк, – повторил приезжий. В соборных бумагах такого слова не водилось. – Отец Адальберт.

Отец Адальберт поднял карандаш.

– В пустую строку, отец?

– Ниже.

Карандаш пошёл по доске. С дров ей было видно, что новая строка вышла короткая, в одно слово.

Человек из собора два дня ехал за ответом про столицу. Обратно он везёт десять детей и насморк.

С насморком приезжий покончил. Он повернулся к Анселю.

– Теперь ты. В соборе тебя выслушали и остались довольны. Едем со мной, расскажешь всё ещё раз.

– Я не поеду, отец. В деревне у Эвальда стоят четверо моих покойников.

– Те, которых ты жёг?

– По слову собора. Они встали.

– Значит, жёг плохо.

– Я жёг их сам и стоял, пока не погасло. Из ям они потом вырыли себя руками.

– Значит, погасло рано.

Ансель говорил правду. Катарина слышала её зимой от самого старика Эвальда, в избе, где пахло щами, а ямы видела сама. Сожжённые покойники в той деревне встали и по ночам скреблись в церковную дверь.

– Огнём их не упокоить, отец, – сказала она с дров. – После огня покойник поднимается опять и делается злее, чем был. У Эвальда это видела вся деревня.

Приезжий на неё не поглядел. Он поглядел на отца Гедеона.

– Оно у вас ещё и советует?

– С полуночи, – вздохнул настоятель.

– Я это начал, отец Корнелий. Я обещал им вернуться и закончить.

– А собор?

– После.

Отец Корнелий поглядел на жерди, потом опять на него.

– Настоятель занят, свидетель занят. Вы тут одной породы.

Закончить. Чем же он собрался заканчивать, если не огнём?

– Несите меня наверх, – велел отец Гедеон. – Гостю с дороги нужен огонь и лавка, а уехать ему надо до темноты.

Двое подняли жерди и понесли вверх по берегу, к большому огню. За жердями пошли приезжий с лошадью в поводу, длиннолицый, отец Адальберт и все остальные. Толстый жрец задержался у котла. Он поглядел на Анселя, на грязь у него на рясе и оставил половник в каше.

– Там на донышке осталось, отец. Поешь с дороги-то.

Маленький человек в шапке уходил последним и оглядывался.

– Пускай мирятся, – велел он остальным.

У костра остались котёл, дрова, она и Ансель.

Ансель не сел. Он стоял с палкой над котлом и глядел на неё, а она сидела на дровах и ждала, о чём он спросит.

Спросить было о чём. Неделю назад он оставил её у ворот башни немую, с детской доской в руке, холодную, и грудь у неё тогда не ходила. Теперь она спала на людях, свистела носом и кричала на весь лагерь. На его месте она спросила бы обо всём разом. Ответ у неё был готов с рассвета, короткий и достойный. В нём честно говорилось, что она сама понятия не имеет, отчего всё это.

– Вы простыли, сударыня.

Он снял с плеча мешок, развязал его и достал тряпицу, чистую, сложенную вчетверо. Тряпицу он положил на крайнее полено, с её стороны, и отступил на шаг.

Я четыреста лет пролежала в гробу, я горела на костре и вышла из-под гвоздя, а на днях я задышала. И он заметил насморк!

Тряпицу она взяла. Сморкаться при мужчине госпожа Клотильда её не учила, потому что леди при мужчинах здоровы. Катарина отвернулась к реке и высморкалась так тихо, как только можно после ночи в воде. Вышло не тихо.

– Благодарю вас, это от реки.

Он не ответил и всё смотрел. Он смотрел по порядку, как смотрел на всякую загадку, и порядок этот был ей знаком с осени.

– Вы спали. Когда я пришёл, вы крепко спали. Потом перестали.

– Я не притворялась. То есть сперва не притворялась, а потом…

– Потом вы дышали слишком старательно.

Он стоял надо мной и слушал, как я свищу и стараюсь. Ужасно.

– Я учусь этому четвёртый день, господин жрец. Мне простительно.

– И вы говорите. Когда я уходил, вы писали на доске.

– Язык я пришила ещё в башне. Сперва он слушался плохо, а теперь прирос.

– И вы тёплая. Так сказал отец Маттиас.

– Он потом вытер руку.

– Он вытирает её после всех, сударыня. Такой он человек.

Ансель прислонил палку к дровам. Без палки ему некуда было девать руки, и он сложил их перед собой.

– Что с вами сделалось, сударыня?

Наконец-то он спросил!

– Понятия не имею, господин жрец.

Ответ вышел короткий, как она и готовила. Быть достойным ему помешал нос.

– Я шёл сюда два дня и думал, что найду вас за рекой, такую, как оставил. Я тоже этого не понимаю, сударыня. – Он помолчал. – И я рад.

Он и радовался так же, как делал всё остальное, не улыбаясь и всерьёз. Катарина обнаружила, что глядит на котёл. В котле не было ничего занимательного.

Он сказал это вслух, при котле и при реке, и теперь ждёт, что я отвечу. А я могу только высморкаться ещё раз.

– Вы с дороги, господин жрец. Садитесь, вам оставили каши.

Катарина встала к котлу, а он сел на дрова, туда, где она спала. Она взяла половник и стала скрести по дну. Каша на дне пригорела и отставала коркой, бурой с одного боку. Дома кухарка выслушала бы за такую корку много неприятного. Здесь корка была обедом. Кусок её пристал к половнику. Катарина сняла его пальцем и съела, пока Ансель завязывал мешок. Корка была горькая и вкусная.

Сверху, от большого огня, на них глядели все, кто там был. Они стояли вдоль берега с ложками и не таились. Хозяин большой шапки даже присел на корточки, чтобы лучше видеть.

Миска у неё была одна, утренняя, и ложка тоже одна. Она накладывала и говорила, потому что накладывать молча было ещё хуже.

– В Керре вы съели мой суп. Я посолила его с краю, отдала вам и так и не узнала, что это было. Нынче ночью узнала. Это та же крупа с луком, отец Маттиас возит её с собой.

Ложку она вытерла о подол, вспомнила, чей это подол, и подала как есть.

– Ложка у меня одна, и я ею ела.

– Суп в Керре тоже был ваш, сударыня.

Он взял миску и стал есть, не торопясь и ничего не оставляя. Руки у него были те же, широкие, и ложка в них сделалась маленькой. Катарина стояла над ним с половником. Всю зиму при ней ел он, а она сидела над полной миской и солила. Теперь он ел кашу, которую она ему наложила, а ей самой хотелось ещё.

Я кормлю господина жреца с собственной ложки. Госпожа Клотильда, не говорите ничего.

Ждать, пока он доест, у неё не хватило сил.

– Вы видели телегу. Я слышала, как вы говорили это мужикам.

– Девица спала, сударыня. Это было вчера под вечер, за деревней Эвальда. Правил ваш дворецкий, и я его окликнул. – Ансель опустил ложку. – Он поклонился мне с передка, не выпуская вожжей, и проехал.

– Умбер вам поклонился?

– Да.

Умбер поклонился господину жрецу. Мне он за четырнадцать лет ни разу не кивнул!

– Он не остановился, потому что я велела ему ехать. Девица была укрыта?

– Овчиной, до подбородка. Она была красная и спала с открытым ртом. Телега шла ровно.

Катарина подумала о собственном рте, каким он был, когда она проснулась, и про открытый рот Лотти не сказала ничего.

– А человек с самострелом? Отец Гедеон зовёт его ловцом. Нынче на рассвете он ушёл по вашей дороге, за ней.

– Мы встретили его утром, на полдороге. Он не поздоровался. Он пеший, сударыня, а телега ушла от него на сутки. В Ольмаре она будет завтра. Он дойдёт днём позже, и девица к тому времени будет у мастера Сильвена.

– А мастер Сильвен её не выдаст?

– Отец Гедеон много лет живёт с ним через улицу и из дома мастера не взял ещё никого.

Катарина села на другой край дров. Выходило, что догонять ей некого и незачем. Утром она шагнула за человеком в коже и чуть не упала лицом в рясу. На ногах, которые гудели с ночи, она не догнала бы и курицу.

Ансель доел, поставил миску на полено и положил в неё ложку.

– Ночью вы звали меня, сударыня. Мне так сказали.

– Я обозналась. Ночью из тумана за колышком зовут каждого тем голосом, на который он пойдёт, и люди идут в воду. Туда шёл жрец с палкой, спиной ко мне, а было темно. Со спины вы все одинаковые.

– Вы назвали меня по имени.

– Так вышло короче. «Господин жрец» на весь берег не кричат.

– Короче.

Больше он про это не сказал ничего. Легче ей не стало.

– Вы ходили в собор из-за меня, господин жрец.

– Из-за тех, кто был с вами рядом, сударыня. С вами отец Гедеон не мог сделать уже ничего. С ними мог.

– И теперь его зовут на суд.

– На разговор. – Ансель поглядел вверх, на жерди у большого огня. – Мужики сказали верно, я донёс на отца. Он сам учил меня говорить, что вижу. Вины я за собой не знаю, а радости мне в этом нет.

Он поссорился с отцом из-за Лотти, из-за мальчика и из-за лорда. И он же сидит передо мной виноватый.

– Я бы на вас за это не сердилась, – сказала Катарина и услышала, что вышло совсем не то. – То есть я и не сержусь, господин жрец.

– Я вижу, сударыня.

– Он поедет?

– Нет. Церковь пришлёт за ним ещё раз, и уже не одного человека.

Ансель взял палку и положил её поперёк колен.

– У Эвальда стоят мои четверо, сударыня.

– Венцель, Мета, Освин и Ульф.

Он поднял голову.

– Вы помните.

– Вы назвали их мне над ямами, зимой. Я увезла эти имена с собой. Больше мне там взять было нечего.

– Я был там вчера. Они стоят у своих ям. Стоят днём, на свету, как те, у воды под башней. Все четверо глядят в одну сторону, за реку, туда, где ваш холм, сударыня. Я встал перед Ульфом. Он глядел сквозь меня.

Ульфу было двадцать лет, и он был сын старика Эвальда. Катарина ничего на это не сказала.

– Жёг их я. Из собора тогда прислали человека. Он поглядел на них с дороги, сказал «жечь» и назавтра уехал.

Голос у неё сел, и насморк был тут ни при чём.

– А отец Корнелий говорит, что жгли вы плохо. Вы стояли до конца. Вы заплатили за каждого по серебряной монете, из своего кармана. Старик держит их в сундуке, в тряпице, и не тратит.

– Кто вам это сказал?

– Сам старик. Он показывал их Лотти. Он решил, что из нас двоих некромантка она.

Ансель долго смотрел в пустую миску.

– Серебром это не кончилось, сударыня. Они стоят, и стоят из-за меня. Огонь их только злит, а гвоздь не удержит. Я говорил это в соборе, а отцу Гедеону ещё зимой. Больше я ничего не умею, а я обещал им вернуться.

– Вы обещали четвёртой яме, господин жрец. Я стояла рядом.

– Яме. Но я обещал.

Палку на коленях он повернул раз, потом другой.

– Зимой вы хотели остаться там на ночь, и я ответил «нет». Сожжённого знак по имени не держит, а то, что его берёт, стоило бы вам руки или ноги. Руки я с вас не возьму и теперь.

– Тогда у меня не было папиного посоха. Он кладёт и таких. В деревне у брода, уже без вас, я упокоила им покойника с двух шагов. Ни одна рука у меня при этом не отвалилась.

Ансель оглядел её руки, правую в чёрной перчатке и голую левую. Обе руки были на месте.

– Тогда я прошу вас, сударыня. Один я их не упокою. Помогите мне.

Осенью он просил у неё глаза, чтобы разглядеть то, чего не видел сам. Рук он не просил. Её руки он всю зиму считал бедой.

Жрец сидит на дровах, которые церковные люди сложили для меня, и просит некромантку о помощи!

Отвечать надо было сразу, пока он не передумал. Она вдохнула и сказала совсем другое, то, о чём можно было и промолчать, если уметь.

– Только тогда я не дышала, господин жрец. С тех пор, как дышу, посох у меня не светит. Один раз засветил, когда я рассердилась, и у меня потемнело в глазах. Папа пишет, что посох берёт, сколько хочешь, и что хотеть надо меньше. Хотеть меньше я ещё не пробовала.

– Вы не умеете хотеть меньше, сударыня.

Он сказал это без упрёка, как сказал бы, что у телеги четыре колеса.

Возмутительно. Он сказал правду.

– Я выучусь по дороге. Прошлой ночью я выучила по папиной строке знак на двоих, и двое ваших людей простояли у воды до рассвета и в реку не ушли.

Ансель поглядел на реку, потом на неё.

– Это мои, сударыня. Я прошу помочь, а не сделать за меня.

– Помогать я не умею, этому меня не учили. Вы за них заплатили. Вы заплатили серебром и стояли до конца, и больше с вас взять нечего. Теперь это работа, господин жрец, а работу делаю я.

Она встала с дров. Вставать в рясе на двоих было неудобно, и вышло не так величественно, как ей хотелось.

– Я пойду с вами.

– Благодарю вас, сударыня.

Он уже благодарит. Теперь мне придётся это уметь.

– А ваш дом, сударыня? Вы до него дошли.

– Дошла. Там яма, пни и одна дверь внизу. Дверь меня не впускает. Умбер сказал: «мало». Чего мало, он не объяснил.

Она подобрала рукава, которые опять съехали ниже пальцев.

– Дверь ждала четыреста лет, господин жрец. Подождёт ещё немного. Лотти кричала мне с телеги, чтобы я считала: два дня туда, два назад. По её счёту выходит ещё три дня. Мастера Сильвена она при этом не спросила. До Эвальда день и обратно день, и я хочу быть на холме раньше неё.

Папа, не отворяйте без меня. Я быстро.

– День туда выходит телегой, сударыня. Пешком мы будем у Эвальда завтра к вечеру. По счёту вашей девицы запаса у вас не останется.

Отговаривать её он не стал. Он сосчитал ей дорогу, снял палку с колен и поставил её между башмаков.

– Выйти нам лучше теперь же. Отец Гедеон отказал собору, и к вечеру лагерь станет решать, чей он теперь. Вам при этом лучше не сидеть на церковных дровах, сударыня. Решают мужики скорее, чем я подбираю слова.

Лицо у него не переменилось.

Помилуйте, он шутит. Или нет?

– Только сперва за реку, господин жрец. Мой посох остался в Вязах, в избе у одной старухи, и мешок там же. К вам в лагерь я с посохом идти не решилась.

Ансель перевёл глаза на брод и на туман за колышком.

– Тогда к ночи нам надо быть далеко от этой воды.

Потом он оглядел её рясу и башмаки под рясой и спросил то, чего она ждала меньше всего.

– Вы пойдёте пешком, сударыня?

От самого Керра она только ехала. Из Керра она уезжала в чужой карете, застывшая и прямая, как доска, и он придерживал её за башмаки, чтобы она не съехала на ухабах. Потом была чужая телега и собственное кресло поверх соломы, а он сидел на козлах или шёл рядом. Пешком при нём она не прошла ни одного перегона.

– Кареты у меня нет, – прибавил он.

У меня тоже нет. У меня есть ноги. Они гудят, и они мои.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю