444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не воскресают (СИ) » Текст книги (страница 2)
Леди не воскресают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2. Не отвечай

Глава 2. Не отвечай

– Барышня. А живые без еды мрут.

Лотти сказала это в темноте, снизу, с колен, и сказала так, как кухарка говорит, что соль кончилась.

– Лотти.

– Нет, правда. У нас в школе одна девка на спор не ела. Три дня не ела, а потом её в чулан заперли, чтоб не… то есть чтоб ела. Три дня, барышня. Больше живые не могут.

Катарина стояла у двери с ладонью на звезде. Звезда под ладонью была тёплая, а в животе у неё, под синим сукном, что-то опять сжималось и просило, как утром перед пирогом. Утром она не могла этого назвать. Теперь имя у этого было, голод, и легче от имени не стало. Пирог она съела с полу. Воду она выпила из черепка. С тех пор не прошло и дня.

Три дня. Я не дотянула и до полудня!

– Молчу, – прибавила Лотти, хотя никто не велел.

Катарина отняла ладонь от звезды. Звезда осталась тёплой, и ответа из-за двери не было, как не было утром. Перстень она переложила из правой руки в левую. Перчатка ему не годилась, а в кулаке он лёг, как лежал с вечера, тяжёлый и свой.

На подлокотнике кресла лежал лист. Лотти видела его в темноте, Умбер видел, а Катарина помнила и так. «К ужину не ждать», папиной рукой.

К ужину не ждите, папа. Нынче я сама уезжаю ужинать.

– Кресло остаётся, – распорядилась она. – Это моё место. Я вернусь к вечеру.

– Да, госпожа.

Угли у косяка сдвинулись. Умбер взял мешок и колокол, и колокол глухо стукнул о тетрадь, без всякого звона. Хоть бы раз зазвонил!

– А кресло-то кому? – спросила Лотти. – Тут же никого.

– Папе, Лотти. Пусть стоит.

Наверх её опять вела Лотти, за руку, по ступеням, которых она не видела. Во второй раз это было ужасно только наполовину. На третьей ступени она нашла край башмаком сама, без Лотти. Лотти обиделась.

Наверху было то же небо, вымытое, и тот же ветер с реки. Пар изо рта пошёл сразу, без всякой науки. Мёртвые стояли в саду, где стояли, и глядели в яму. Парень с лопатой был среди них, на том же месте, лицом в яму. Лошадь поглядела на них через плечо. Солома в телеге лежала как была.

– Не ела, – доложила Лотти.

– В Вязах поест. Там постоялый двор, а при дворе конюшня, а в конюшне сено.

– А там точно есть? Я только дверь видела. Дверь настежь.

– Постоялый двор без конюшни, Лотти, не двор, а изба с вывеской.

Умбер запрягал молча и быстро, и лошади напоследок поправил гриву. Потом он подошёл к кухонной яме, нагнулся, подобрал черепок с синей каймой, из которого она утром пила, обтёр его о ливрею и убрал в мешок, к тетради и к папиным связкам.

Весь сервиз дома Тэрн теперь в мешке у дворецкого, один предмет. Зато он с вензелем.

В телегу она поднялась с руки Умбера и села в солому.

Солома кололась.

Она кололась сквозь сукно и сквозь чулки, мелко и везде. Катарина села ровнее, и солома заколола сильнее. С кладбища она ездила на телегах, по соломе, и солома была ей как ковёр в карете. Теперь солома была солома.

– Колется? – Лотти устроилась рядом, здоровым плечом к борту. – Вы ж теперь живая, барышня. Живым всё колется. Это ничего, это привыкнете.

«Леди не ездят на соломе, дитя моё».

Я уже ездила на соломе, госпожа Клотильда. Нынче без кресла и с иголками, зато мне есть чем их чувствовать.

Умбер сел на передок и взял вожжи обеими руками, невысоко, как поднос, и телега тронулась. Кресла за спиной не было. Спину она держала сама.

Хлеб Лотти достала из узелка на выезде из ворот, которых не было. Хлеб был один, чёрствый, с ладонь. Лотти разломила его пополам, поглядела на половинки и отдала ей большую.

– Ешьте. Мне нехорошо что-то, не хочется.

Это была неправда, Лотти хотелось всегда, и Катарина всё равно взяла. Она ела свою половину и глядела на вторую у Лотти в кулаке, а когда своя кончилась, глядеть не перестала. Лотти это заметила.

– Да ешьте уж.

Она съела и вторую.

Я съела хлеб больной девочки. Весь, до крошки, и хотела бы ещё. Какая низость. Но всё равно хочу ещё.

Дорога пошла вниз, с холма. По обе стороны от неё стояли мёртвые.

Они стояли лицами к холму, как и тогда, когда телега поднималась, только теперь холм был у неё за спиной. Лица глядели мимо телеги, ей за плечо, вверх, туда, где была яма. Ни один не шевельнулся. Дорога между ними шла узкая, в одну телегу, и там, где они стояли гуще, лошадь остановилась сама.

Катарина встала в соломе.

Это она умела. Вчера за рекой Умбер встал за спиной у мужика в армяке и назвал её. Все разошлись. Имя и дом, и больше ничего не нужно.

Утром у ямы парень с лопатой не повернул к ней головы. Она вспомнила это, и уши у неё опять сделались горячие. Если они сейчас не разойдутся, Умбер скажет за неё, а она будет сидеть в соломе и смотреть, как слушаются его.

– Катарина Тэрн.

Голос вышел целый и ушёл вниз по дороге. Человек в армяке с дырой на локте глядел мимо неё на холм, женщина в платке глядела на холм. Один её вдох они так и стояли.

Потом армяк переступил вправо, платок отошёл влево. За ними следующие, и дальше, вниз по дороге, до самого поворота, как расходятся гости, занятые разговором, когда мимо проходит хозяйка.

Лошадь пошла.

Слушают. Живую, в соломе, с крошками в перчатке, а слушают. Имя работает и тогда, когда я не работаю.

– Ой, – шепнула Лотти и привстала на коленях. – Барышня! А парень-то вас утром не слышал. А эти слышат? Это они как?

– Утром я хотела положить его посохом, Лотти, а посох с меня берёт, вы видели. А тут я только назвалась. За имя с меня никто платы не берёт.

Я надеюсь.

Лотти подумала, глядя на спины, которые сходились за телегой.

– А называться вы, значит, не разучились.

– Этому меня учили с трёх лет.

Катарина села в солому.

Ухабы начались за поворотом.

Первый она узнала раньше, чем он пришёл, и всё равно сказала «ай». Это была боль, тупая, в самую спину. Больно ей не было с осени, ни от кисти, ни от нитки в языке. Второй ухаб она тоже узнала и опять сказала «ай», потому что он пришёлся ровно в то место, которым человек сидит.

– Два, – отозвалась Лотти.

– Я не ойкаю, Лотти. Я считаю ухабы.

– Три.

Эти ухабы она помнила наизусть, по ним она узнала дорогу к дому. Тогда они были дорога. Теперь каждый из них был отдельный, с краями, и каждый доставал до спины через солому и через всё, что на ней было надето.

– Четыре. Барышня, а чего вы за бок держитесь?

– Пять, Лотти. Я держусь за пять.

Вязы показались внизу разом, крышами. Село лежало в низине у воды, с ивами по колено в разливе. Дыма над крышами она отсюда не разглядела. Люди ушли, и печи топить было некому.

Умбер остановил лошадь у колодца. Постоялый двор стоял сразу за колодцем, длинный, под старой крышей, и дверь его была отворена настежь, как вчера. Здесь ночевали Аурели в её последний вечер. Не в этом доме, конечно, этот дом был моложе, но на этом месте, и дверь так же глядела на дорогу.

– Умбер.

Умбер слез, одёрнул ливрею и вошёл в дверь первым, как входил дома в комнаты для гостей, пока гости снимали плащи. Его не было ровно столько, сколько нужно, чтобы обойти дом. Потом он вышел.

Он показал ей перчатку. Перчатка была серая от пыли до самого запястья, и о людях он не доложил ничего, потому что докладывать было не о ком.

– Сено?

Умбер кивнул, один раз, отвёл лошадь за дом, и оттуда скоро пошёл звук, которого Катарина не слышала с самого брода. Лошадь жевала сено, громко, по-лошадиному. Лотти вывернулась из соломы поглядеть.

– Ест! Барышня, она ест!

– Умбер дал.

Лотти поглядела на неё с уважением, как на человека с запасным пирогом.

Потом Катарина почуяла хлеб.

Не пирог с полу и не солому, а хлеб, настоящий, из печи, с горелой коркой. Она подняла голову и потянула носом, два раза, коротко, как тянула Лотти на каждом пороге.

– Барышня! – Лотти обернулась так, будто у неё отняли посох. – Это ж моё! Нюхать – это моё!

«Леди не нюхают».

А чем мне искать хлеб, госпожа Клотильда? Глазами хлеб не найти. Он в печи.

Дым шёл из одной трубы, из последней избы, у самого спуска к воде, где кончалась улица. Это был не палёный дым и не церковный.

Дым был живой.

Изба стояла последняя, боком к воде. Крыльцо у неё было вымыто.

Вымытое крыльцо она заметила раньше, чем дверь. В пустом селе, откуда ушли все, кто-то мыл крыльцо, и о хозяйке это говорило больше, чем скажет она сама. Умбер постучал два раза и отступил на шаг, и дверь отворилась раньше, чем он отступил.

На пороге стояла старуха с кочергой.

Старуха была маленькая, сухая и крепкая, в тёмном платке, завязанном под подбородком. Кочергу она держала не как оружие, а как вещь, с которой хозяйка ходит по дому. Она поглядела на Умбера, на его угли и ливрею. Кочерга не шевельнулась. Потом она поглядела выше, на Катарину.

– Чего надо?

– Хлеба! – выпалила Лотти из-за барышни. – Тётенька, хлеба! Барышня живая, ей есть надо, а у нас всё вышло!

Старуха на Лотти не поглядела. Она глядела на Катарину, на синее платье, на посох, на лицо, и глядела долго, не торопясь.

– Живая, – повторила она. – А вчера мёртвую везли.

– Везли меня.

– Тебя. – Старуха покачала головой. – Нет, девка. Ту я с крыльца видела. Та в кресле сидела, бледная, и не дышала. Я покойников навидалась, мне не впервой. А ты румяная и сопишь.

– Это я и была.

– Та в кресле сидела.

– Кресло внизу, под горой.

– Вот и сидела бы в нём.

Сидела бы в нём. Дожила, меня отчитывает старуха с кочергой, и ответить мне нечего.

Так с ней говорил Фольк на кладбище в первое утро, «умерла, умерла», и спорить с этим было так же бесполезно.

– Это она! – Лотти протиснулась вперёд, выставив посох. – Тётенька, это она и есть! Она вчера холодная была, я сама грела, а нынче тёплая! Я ж при ней с осени!

– Девка, та не дышала.

– Так она теперь дышит!

– Так, стало быть, не та.

Лотти не нашла, что ответить. С Лотти это случалось так редко, что Катарина запомнила.

Умбер шагнул вперёд, на одну ступень крыльца, ровно настолько, насколько дворецкий поднимается к хозяйке дома, которая стоит в дверях.

– Госпожа Катарина Тэрн.

Старуха перевела глаза на него. Умбер стоял с мешком, с углями, и глядел ей в лицо не мигая.

– Тэрн, – сказала старуха. – С горы, стало быть. – Она подумала. – Нежить врать не станет. Заходи, что ль. И эту заводи, с посохом. Только посох к стенке поставь, нечего мне тут.

Она сочла меня самозванкой и поверила не мне, а дворецкому, и это в Вязах, под собственной горой.

В избе было тепло.

Дошло это до неё не сразу. Она вошла, как входила во все избы, с прямой спиной и не глядя по сторонам, и села, куда показали, на лавку у печи. Печь стояла у неё за спиной. От печи шло тепло, сквозь сукно, в спину, в плечи, как в детской, когда няня топила затемно. Катарина сидела очень прямо и не шевелилась, чтобы его не спугнуть.

Печка греет меня! Госпожа Клотильда, печка!

Всю зиму она подносила руки к огню, и огонь ей ничего не давал. Крынка с печи не грела, солнце не грело, и даже костёр у брода, который Лотти разводила с третьей попытки, грел одну Лотти. Так было с первой ночи в гробу, и она к этому привыкла, как к тесным туфлям. Теперь её грела простая деревенская печь, топленная чужой старухой, чужими дровами, и Катарина готова была просидеть у неё до лета.

– Барышня. – Лотти уже стояла рядом и тоже грелась, боком. – Вы к печке прилипли.

– Я сижу, Лотти.

– Вы прилипли. У вас лицо такое.

Старуха резала хлеб. Она резала его на столе, большим ножом, толстыми ломтями. На Катарину она не глядела. Умбер стоял у двери, где дворецкому и место, и не сводил глаз с ломтей.

Когда старуха отложила ломоть, Умбер подошёл, взял его со стола двумя пальцами, достал из-за ливреи тряпицу, расстелил на лавке рядом с госпожой и положил хлеб на тряпицу. Угол тряпицы он подвернул к хлебу.

– Ишь, – заметила старуха.

Катарина взяла хлеб и откусила.

Хлеб был кислый, тёплый, с горелой коркой. Такой хлеб можно есть долго. Вчера она не ела ничего. Теперь она ела третий раз, и каждый раз выходил вкуснее прежнего. Она начинала подозревать, что так будет и дальше.

– Благодарю вас.

– Ишь. Благодарит. – Старуха отрезала второй ломоть и положила перед Лотти, без тряпицы. – Ешь, девка. Чего глядишь?

Лотти не глядела, Лотти уже ела.

– А вас как звать, тётенька? – спросила она с набитым ртом.

– Ютта.

– А вы тут одна? Все ж ушли. Мы ж вчера проезжали, пусто было.

– Ушли.

– А вы чего?

– А я не ушла. – Ютта села напротив, положила нож и руки на стол. – Мои тут. Йорг мой с зимы на погосте, у дороги к воде. Мать там. Дети там, двое, маленькие ещё слегли. Куда я от них? Люди собрались и пошли за реку, к родне, а у меня родни на том берегу нет. Вся родня тут.

– А эти? – Лотти показала подбородком на окно, за которым далеко, у края поля, стояли спины. – Которые стоят?

– Стоят. – Ютта пожала плечом. – Глядят на гору, как столбы. Мне что? Я их не трогаю, они меня. Зимой страшно было, а потом ничего.

Катарина глядела на старуху. Та сидела спокойно, с руками на столе, в пустом селе, под боком у мёртвых, которых не считала. Где только муку брала на хлеб?..

Папа взял бы такую ключницей и не пожалел бы. При дворецком с углями и при барыне, которая вчера ехала мимо покойницей, она резала хлеб так, как резала бы одна. Ломти выходили ровные.

– Мука трактирная, – сказала Ютта, будто услышала. – Трактирщик первый ушёл, в погребе всё бросил. Создатель простит. А не простит, так трактирщика первого спросит.

Лотти засмеялась с полным ртом и подавилась. Ютта перегнулась через стол и стукнула её по спине, не вставая.

– А второй хлеб есть, на вечер? – спросила Лотти, откашлявшись. – Барышне ж надо.

– Есть.

– А платить чем? У нас кур нет. Барышня упокоить может, если у вас кто стоит. – Лотти поглядела на барышню.

Катарина поглядела в хлеб.

Лотти, не обещайте за меня. Утром я всего-то зажгла посох, и он чуть не положил меня.

– Какая плата? – Ютта отрезала ещё ломоть. – Живой человек есть просит. Какая тут плата?

С осени мне платили за работу, курицами, рыбой, языком, и каждая курица была моя, заработанная. Старуха подаёт мне из жалости, дочери дома Тэрн, под собственной горой, из трактирной муки.

«Леди не…»

Гувернантка начала и не кончила.

– Благодарю вас, – повторила Катарина, потому что ничего другого у неё не было.

– Да ешь ты.

Лотти уснула у печи, на полу, с недоеденным ломтём в кулаке. Компаньонка спала на чужом полу с хлебом в руке, и выговорить ей за это было некому, кроме барышни, а барышня грелась. Жар от Лотти шёл такой, что Ютта потрогала ей лоб тыльной стороной ладони и ничего не сказала. Умбер вышел к лошади. Катарина осталась у печи.

Она сидела и грелась, и других дел у неё не было. Ютта пряла, веретено крутилось, печь грела, за окном стояли мёртвые, и ничто из этого не требовало от неё ни слова.

– Ночуйте тут, – сказала Ютта, не поднимая головы от веретена. – Печь топлена. Девка твоя горит, а ты носом клюёшь.

Катарина выпрямилась. Она не клевала носом. Она сидела у печи прямо и только теперь заметила, что изба перед глазами успела качнуться. Так клевала носом у любого огня Лотти, каждый вечер, и Катарина всю дорогу думала, что Лотти ленится.

Голод, холод, сон. Я растеряла их, как перчатки, и каждый возвращается ко мне чужим.

– Мы на постоялом дворе, Ютта. Чтобы не стеснять хозяев.

Эти слова вышли сами, и Катарина их услышала.

Это слова лорда Ауреля, в моём рту, слово в слово. Какой ужас.

– Господа с горы по избам не ночевали, – согласилась Ютта. – Это ещё бабка моя сказывала. Ну, твоя воля. Печь у меня и завтра топлена будет.

Солнце ушло за гору, пока она грелась, и в окне сделалось серо. Катарина встала от печи так, как вставала в детстве из тёплой ванны, когда няня говорила «довольно». Лотти она подняла за здоровую руку. Лотти встала, не просыпаясь, и проснулась уже на крыльце, когда Ютта сунула ей в узелок второй хлеб, не спросив.

Сумерки были настоящие.

Полгода сумерек для неё не было вовсе. Вечер темнел для Лотти и для мужиков, а она видела в нём каждую ветку, как днём, и в этом было единственное удобство её положения, которым она пользовалась не стыдясь. Теперь она стояла на крыльце Ютты, и улица лежала перед ней серая. Колодец в конце улицы был пятном, ивы у воды сливались в одно, и дорога под ногами уходила в сумерки раньше, чем доходила до колодца.

У папиной двери она обещала, что вернётся к вечеру. Вечер пришёл, а от крыльца она не видела дальше колодца.

Умбер стоял у калитки с мешком. Угли у него уже светились по-ночному, два огня в серых сумерках. Третий был за водой. Улица кончалась у разлива, и далеко за ним, там, где река поворачивала, на том берегу горел огонь, маленький и жёлтый.

– Это у брода. – Лотти показала посохом. – Где мы переезжали. Там люди ходят, барышня. Это кто?

– Церковные, Лотти. Сторожат брод.

Отец Гедеон там или вернётся туда, и огонь у воды оставлен, как Бертольд оставлял лампу в передней.

Снизу, от погоста, по улице шёл туман.

Он шёл не с реки, а из низины, где стояли кресты, и шёл не спеша, по колено, потом по пояс, и ивы у воды ушли в него первыми. Катарина глядела на него и не могла решить, туман это или у неё опять темнеет в глазах, как утром у двери.

– Это с погоста. – Ютта за спиной у неё не двинулась с места. – Каждый вечер. Погоди, не ходи.

Она стояла в дверях с веретеном и глядела не на туман, а себе под ноги, на порог.

– Ночью не отвечайте. Кто бы ни звал. Хоть мать родная.

– Кому не отвечать? – Лотти проснулась на крыльце до конца. – Тётенька, тут же никого.

– Будет. – Ютта кивнула на калитку, не поднимая глаз. – Йорг мой каждый вечер приходит, с зимы. Станет у калитки и зовёт. Я не отвечаю.

– Как не отвечаете? Он же ваш!

– Мой на погосте. Я сама зарывала. – Она помолчала. – А это что глядишь, то и стоит. Не гляди на него, и не будет его. И отвечать не вздумай!

Катарина поглядела на калитку. Калитка была калитка, плетень был плетень, и за ними в тумане не стояло никого.

С ними нельзя разговаривать. Заговоришь, и уже отвечаешь. Отец Гедеон сказал мне это на рынке в Керре, и я ответила ему, что когда спрашивают, отвечают. Теперь то же самое говорит мне старуха с веретеном, и возразить на этот раз нечего.

– А если ответить? – спросила Лотти.

– Выйдешь к нему. – Ютта сказала это так же ровно, как говорила про муку. – А вышла, и всё, назад не придёшь. Хельга вышла.

– Какая Хельга?

– Соседка, через двор. Сын её звал, Дитер, он с осени на погосте. Я из окна видела, как она к калитке пошла, а дальше не глядела. Утром нашла её у калитки. Мёртвую.

– А кто ж её… – Лотти не договорила.

– Я. Кому ещё.

Вокруг стало серее, чем было. Туман дошёл до калитки и стал у плетня, будто его не пускали во двор.

У калитки в тумане стоял столб.

Днём столба у калитки не было. Катарина поглядела на него. Столб оказался высокий, с плечами, и стоял он у калитки так, как стоит хозяин, которому должны отворить. Ни лица, ни рубахи она не разобрала, но в сумерках она теперь не разбирала и живых. Умбер стоял от него в шаге, по эту сторону плетня, с мешком, и не глядел на него, как не глядел дома на гостей, пришедших без доклада.

– Лотти, – шепнула она. – Там кто-то.

Лотти обернулась и повела носом.

– Не пахнет, – шепнула она в ответ. – Барышня, от него ничем не пахнет. Человек пахнет, а оно нет.

Ютта не подняла головы.

Она глядела на порог, на свои башмаки, на веретено, и губы у неё были сжаты так, что побелели.

– Это он. – Ютта говорила гостям, не ему. – Зовёт. И не глядите на него, от ваших глаз он тоже соберётся.

Катарина слушала. Она слышала, как дышит рядом Лотти, как внизу, под ивами, идёт вода, и больше ничего. Улица молчала.

Лотти глядела во все глаза.

Она глядела так, как утром на парня у ямы, с открытым ртом, и чем дольше глядела, тем яснее делался у калитки человек. У него появились руки, опущенные вдоль тела, и ворот рубахи, и седина на непокрытой голове. Он поднял руку, положил её на калитку сверху и ждал.

– Ютта, говорит, – шепнула Лотти. – Выйди, говорит. Барышня, он же её зовёт, а она…

Катарина взяла Лотти за подбородок и повернула лицом к себе. Подбородок был горячий.

– На меня, Лотти. Глядите на меня.

– Там же дедушка…

– Там туман. Глядите на меня.

Лотти глядела на неё. Катарина не удержалась и поглядела через её плечо сама, одним глазом, как глядела в детстве из-за портьеры на гостей. У калитки стоял туман, и в нём стоял столб, и больше ничего. Её взгляд там никого не собирал.

Для Ютты там стоит муж, для Лотти дедушка, для меня столб. У всех есть кто-то, за кем они выйдут в туман, и у меня, выходит, тоже есть, только он не стоит у чужих калиток. Он сидит за дверью и не отвечает.

– А куда он зовёт? – Лотти спросила это ей в лицо, шёпотом, не оборачиваясь. – Тётенька же дома. Куда ей выходить?

– К нему, – проговорил Умбер из тумана. – Он их видит во сне.

Больше он не прибавил ничего, и было ясно, что не прибавит. Так он брал поднос, когда разговор за столом заходил туда, куда прислуге слушать не следует.

Он видит во сне мёртвых, Хельгу теперь тоже, и зовёт остальных голосами их же мужей. Папа, кого вы там держите?

Катарина повернулась к двери, не выпуская подбородка Лотти.

– Ютта. Мы ночуем у вас.

– Давно бы так. – Ютта посторонилась в дверях. – Печь топлена.

Катарина ввела Лотти в избу, держа за подбородок, как за руку. Умбер вошёл последним, задвинул засов и проверил его дважды.

Ютта влезла на печь, повозилась и затихла.

Умбер уложил Лотти на лавку у печи, в платье, как была, с посохом вдоль тела, и накрыл овчиной.

– Барышня, – шепнула Лотти из-под овчины. – А если меня позовут?

– Молчите.

– Я не умею.

– Знаю.

Умбер подоткнул овчину с четырёх сторон, и Лотти уснула раньше, чем он кончил подтыкать.

Вторая лавка, под окном, была её.

Она легла на неё в платье, не снимая башмаков, и положила посох рядом, как клала всегда. Лавка была жёсткая и короткая, и ноги в башмаках пришлось поджать. Она хотела подумать об этом, о жёсткой лавке, о том, что леди лежит в башмаках на чужой постели, и не успела.

Господа с горы по избам не ночевали, сказала бабка Ютты. Бабка Ютты не видела этого тумана.

Глаза закрылись сами. Сон пришёл до половины и дальше не пошёл. Сквозь него она слышала, как дышит Лотти, часто и горячо, как возится на печи Ютта и как Умбер стоит у двери, не дыша.

Потом Лотти заговорила.

Она говорила тихо и не ей, а в окно над её головой, так, будто тот, с кем она говорила, стоял далеко, через улицу. Катарина разобрала её сквозь сон не сразу, слово за словом.

– Барышня?.. Вы чего там?.. Погодите…

Катарина открыла глаза.

Лотти сидела на лавке. Из щели в печной заслонке шёл красный свет, и при нём было видно, что сидит она прямо, с открытыми глазами, а овчина, подоткнутая с четырёх сторон, разошлась по всем четырём. Лотти глядела в окно над барышней. В окне стоял туман, серый, до самого стекла, и за стеклом не было ни звука. Катарина слушала изо всех сил и слышала печь, Ютту на печи и Умбера у двери. Улица молчала.

– Лотти. Я здесь.

Катарина сказала это с лавки, под тем самым окном, и Лотти не повернула к ней головы. Она спустила ноги на пол, встала и пошла к двери, мимо лавки, мимо барышни, и глядела при этом в окно.

Катарина поймала её за подол.

Подол пополз у неё из руки, не рывком, а ровно, как верёвка, когда лодку уводит течением. Лотти шла. Она не вырывалась и не глядела назад, она просто шла к двери. Платье её шло за ней, а Катарина держала его и ехала за ним по лавке, пока лавка не кончилась.

– Иду, барышня, – ответила Лотти двери. – Я сейчас.

В дверях стоял Умбер.

Он стоял перед засовом так, как стоял в дверях дома, когда гостя не велено было пускать, и Лотти вошла в него, как в стену. Он не отступил. Ростом он был ей по пояс, и дома это ещё никому не помогало. Он взял её поперёк, снял с пола и зажал ей рот ладонью, плотно. Лотти замычала у него под рукой и стала бить его пяткой по ливрее. Умбер стоял и держал.

– Не пускай. – Ютта на печи не поднялась. – До света.

Катарина встала с лавки и повернулась к окну.

– Говорила же я вам: не отвечайте! – Ютта на печи села. – А ты не гляди! Нельзя на них глядеть!

Катарина подошла к окну всё равно, в два шага, как подходила к Фридриху, и поглядела в туман. У калитки их было двое. Один стоял, как стоял, с рукой на калитке. Рядом с ним стояла барышня. Не она, а та, которую видит Лотти. У той была прямая спина и руки на посохе, а подбородок та держала так, как Катарина держит его сама, когда ждёт, что ей отворят. Лица у той не было. Ей оно было и не нужно.

Та, у калитки, не шевелилась. Лотти под ладонью Умбера замычала в ответ, и Катарина поняла, что та у калитки позвала снова.

Та зовёт Лотти моим голосом, и я не слышу ни слова. Я слышу только, как Лотти отвечает.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю