Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Глава 11. Четверо
Глава 11. Четверо
Господин жрец уснул перед самым рассветом, сидя, и руки при этом не разжал.
Катарина просидела так до утра и ни разу не пошевелилась. Живая она отсидела бы за ночь всё, что у человека можно отсидеть. Вчера на дровах ей хватило для этого одной руки и одного утра. Сегодня у неё не затекли ни рука, ни нога.
Вчера я сочла бы это удобством. Со вчерашнего вечера я таким удобствам не доверяю.
Занятие у неё было одно на всю ночь. Его пальцы так и остались у неё на запястье, а под пальцами билась жилка, и Катарина слушала её сама. С вечера между двумя ударами умещалось «Он спит». К рассвету умещалось уже «Он спит, а я сижу у церковного костра в рясе его отца, и жаловаться мне решительно не на что». Туман простоял под бугром до рассвета и ушёл по воде туда, откуда пришёл. Катарина не слышала, звал ли он кого-нибудь, и господин жрец во сне головы не поворачивал.
Он проснулся сразу, без перехода. Глаз он ещё не открыл, а пальцы уже прижал крепче и стал ждать.
– Доброе утро, сударыня, – проговорил он наконец. – Вы не спали.
Катарина ждала продолжения. Продолжения не было, он глядел на её запястье.
– Это было две фразы?
– Две. Ночью между ударами умещалась одна.
Портниха мерила меня лентой. Господин жрец мерит фразами, и мерка у него с каждым разом длиннее.
Изо рта у него шёл пар, густой, какой и бывает в такое утро. Свой она разглядела не сразу. Он был жидкий и шёл через раз, потому что через раз она забывала выдохнуть. Руку Ансель разжал сам.
– Рассвело.
Ладонь у неё остыла тотчас, от пальцев до запястья, как остывает ложка, вынутая из супа. Катарина убрала руку в рукав и занялась посохом, чтобы не глядеть, как он встаёт. Он вставал долго, опираясь на палку. Камень в навершии горел с ночи. Она попросила его погаснуть, и он погас. Просить его теперь можно было о чём угодно.
Ансель вскинул на плечо её мешок, с тетрадью, папиными листами и колоколом, а свой надел поверх.
– После мне нести ваш мешок, – напомнил он. – Уже после.
Глина на дороге за ночь схватилась, и идти было легко. В этом и была беда. Идти было слишком легко! Пятка под тряпицей молчала, ноги не гудели, ряса досохла у огня. Вчера на этой самой дороге Катарина хромала и выслушивала, что у леди бывает карета. Сегодня она шла ровно, не сбавляя и не прибавляя, и могла бы идти так до самого Ольмара. Скоро она услышала, что идёт одна.
Она оглянулась и увидела, что господин жрец отстал. Палку он ставил перед собой на каждом шаге и нёс два мешка. Он шёл четвёртый день. За эту ночь он уснул дважды, и в первый раз она сама разбудила его, чтобы похвастать посохом.
«Леди не устают, дитя моё».
Сегодня это чистая правда, госпожа Клотильда. И она мне совсем не нравится.
Она убавила шаг, потом убавила ещё.
– Вы пошли тише, сударыня, – заметил он, поравнявшись.
– Вчера тише пошли вы, и я сделала вид, что не заметила. Будьте любезны, сделайте и вы.
Он подумал.
– Хорошо, сударыня, я ничего не заметил.
Он сказал это так честно, что мне стало стыдно за собственные ноги.
Белая башня показалась из-за бугра вся разом и была серая, какой Катарина её и оставила. Под ней, у самой воды, лежала деревня. Из деревни на дорогу выходили следы подков. Вчера по этой глине шла одна лошадь, а сегодня за ней шли ещё три.
– Вчера под отцом Корнелием была одна, – сказал Ансель, постояв над следами. – Остальные стояли здесь, у конюха, с той ночи, как отца Гедеона унесли к воде. Это его лошади, и отец Корнелий увёл их в Ольмар. Настоятеля он в собор не привёз, зато привезёт доску и лошадей.
Три лошади ночевали в часе ходьбы от нашего костра, а господину жрецу шагать до Эвальда весь день, с палкой и двумя мешками. Церковь сидит и не ходит, зато берёт проворно.
Ниже дороги, по башмаки в воде, стояли мёртвые, спиной к башне и лицом за реку. Катарина остановилась. От каждого шла нитка. Нитки были тонкие и тугие и уходили над серой водой на тот берег, к голому холму, который отсюда был виден целиком. Пять дней она глядела на покойников так же, как глядят на них бабы, и видела одних покойников.
Вижу! Я опять их вижу!
Она так обрадовалась, что едва не схватила господина жреца за рукав. Потом радость кончилась. Вчера у неё пропал насморк и вернулись ночные глаза, сегодня вернулись нитки. Кто-то менялся с ней очень честно, вещь на вещь.
Что он взял за нитки, я ещё не искала.
– Что там, сударыня?
– Нитки, господин жрец. От каждого из них идёт за реку нитка, и за неё их держат. Пока я была тёплая, я ниток не видела. – Она поискала, как сказать остальное помягче, и не нашла. – Теперь вижу.
Он поглядел на воду, где для него стояли одни покойники, а потом на неё.
– Для моих четверых это хорошо.
– Для них это превосходно.
О том, кому от этого хуже, он не спросил, и она была ему благодарна.
От деревни вверх, к воротам, отходила своя дорога. У самых створок на ней чернело горелое пятно, большое, на четверых. Там лежали Дирк, Герда, Вилли и Эрна. Неделю назад Катарина отпустила их своими словами, и они легли, а потом пришёл отец Гедеон и сжёг лежачих. Теперь она шла мимо в его рясе, подпоясанной его верёвкой.
Окна в башне были тёмные. Ночью в двух из них горел свет, и за одним спал мальчик девяти лет. На прощание он спросил, вернётся ли она, и она ответила «да».
– Вы зайдёте, сударыня?
Ансель остановился у поворота к воротам и ждал. Он согласился бы и на то, и на другое.
– Лошади у лорда нет. Свою единственную он отдал мне вместе с телегой, и она теперь в Ольмаре. Значит, зайти я могу только в гости. – Катарина оглядела рясу сверху донизу. – А в гости, господин жрец, является либо живая, либо покойница. Я с утра не знаю, как о себе доложить.
– Мальчику всё равно.
– Мальчику я обещала вернуться. Заглянуть по дороге, на минуту и в чужой рясе, называется иначе.
Я вернусь, когда буду знать, кто вернулся.
Они прошли.
За башней дорога пошла тем же берегом. Солнце поднялось, глина под ногами размякла, и палка господина жреца входила в неё всё глубже. У поваленной ивы Катарина остановилась и села на ствол.
– Мне надо отдохнуть, господин жрец.
– Вы не устали, сударыня, – определил он, оглядев её с головы до башмаков.
– Я и не говорю, что устала. Я говорю, что мне надо отдохнуть. Лотти всю зиму ела за меня, и у неё превосходно выходило. Сидеть за другого, надо думать, не труднее. – Она подвинулась на стволе. – Только за вас у меня ничего не получится, пока вы стоите.
Ансель постоял ещё. Потом он сел рядом, тяжело, и положил палку поперёк колен.
– Я сел бы и сам, за тем поворотом. Я устал, сударыня, дорога отнимает много сил.
Он сказал это сам. А я от самой башни придумывала, как бы его не спросить.
Из мешка он достал хлеб отца Маттиаса, нетронутый со вчерашнего дня. Катарина развязала свой узелок.
– Дайте сюда. Солить я умею и не пробуя. Суп в Керре я посолила вам вслепую.
Она посолила щедро, с запасом. Ансель откусил, прожевал и некоторое время молчал.
– Пересолено.
– Соль хорошая. Вы сами за неё заступались.
– Хорошая, – признал он и откусил ещё.
Он ел медленно и подбирал крошки с ладони. Катарина глядела на него сбоку и видела, что усталый господин жрец занимает на стволе гораздо больше места, чем бодрый. Вчера он убавлял ради неё шаг, предлагал понести посох и доставал из мешка тряпицы, а она на него сердилась. Сегодня тряпица пригодилась бы ему самому, а у неё для него не было ничего, кроме соли.
Пока он ел, с неба ушёл цвет. Облаков не было. Небо сделалось мутное и ровное, а солнце стояло в нём без краёв. Катарина поглядела под ноги и не нашла своей тени.
Вот что он взял сегодня.
– Господин жрец. У меня пропала тень.
– У меня тоже, сударыня, и у палки, – ответил он, оглядев землю возле её башмаков и возле своих сапог.
Она проверила, и всё оказалось так, как он сказал. Он сидел на стволе без тени, большой и усталый. Ива под ними лежала без тени, и оба мешка. Тень пропала у всех разом, вместе с небом, и это было почти утешительно.
Пара в полдень не шло ни у него, ни у неё, потому что день потеплел. Выходило очень удобно, и до самого вечера Катарина могла считать, что дышит.
Нос учуял дым раньше, чем глаза нашли крыши. За дымом он учуял щи, и на том его польза кончилась. Есть ей не хотелось.
Деревня Эвальда лежала за бугром на прежнем месте, с дымом над крышами и с церковкой на краю. День шёл к вечеру. Зимой Катарина въехала сюда в чужой карете и в чужом кафтане, и первый же старик определил её в хворые тётки. Некроманткой он счёл Лотти. Теперь на ней была чужая ряса.
Нет уж. Второй раз я к ним в чужом не войду.
Она остановилась на бугре, дала господину жрецу подержать посох и развязала верёвку настоятеля. Узелок с солью выпал из-за пазухи ей под ноги.
– Отец Гедеон велел носить рясу, сударыня.
– Отец Гедеон велел дать сухое той, что тряслась у него под жердями. – Катарина тянула рясу через голову и договаривала уже изнутри. – Я не трясусь со вчерашнего вечера. А вернуть её я обещала сама.
Ряса настоятеля снималась долго. Синее платье под ней высыхало прямо на хозяйке и за эти дни помялось везде, где сукно умеет мяться. Катарина одёрнула его, как могла, и подняла голову. Ансель стоял с двумя мешками, палкой и посохом и глядел на платье.
– Оно помялось, сударыня.
– После трёх рек помялась бы и ряса, господин жрец.
– Ряса тоже помялась. – Он помолчал и нашёл то же слово, что зимой. – А платье вам впору.
Ночью я разбудила его ради одного такого слова и не дождалась. Нынче оно досталось мятому платью.
Рясу она свернула, перевязала верёвкой и взяла под мышку. Соль она убрала в мешок у него на плече и забрала посох. Теперь она входила в деревню сама, на своих ногах, в своём платье и с папиным посохом в руке.
На этот раз здешние меня разглядят.
До улицы Ансель не дошёл. У церковной ограды он свернул.
– Сперва к ним, сударыня.
Ограда была низкая, каменная, сложенная без раствора. Под ней тянулись в ряд четыре ямы. Зимой Катарина видела их пустыми, а теперь у каждой стоял её хозяин. Огонь оставил от них немного, и всё оставшееся почернело. Они стояли прямо, лицом к реке, и на шаги не повернулся ни один.
У четвёртой ямы стоял Ульф, сын старика Эвальда. Ансель встал перед ним, как вставал позавчера, и Ульф глядел сквозь него, за воду.
Нитки шли и от этих. Они были натянуты поверх ограды и дороги и уходили туда же, куда нитки под башней. Катарина подняла левую руку, голую, и нитка Ульфа легла ей в ладонь сама. Ещё вчера её рука этого не умела.
– Что у вас в руке, сударыня?
– Нитка, господин жрец. С ней я упокою его посохом, с двух шагов, как упокоила покойника в деревне у брода. Ночью я говорила вам, что к вашим четверым надо привести вторую, ту, что не дышит. Она уже близко.
– Тогда теперь?
– Теперь. Для такой работы её уже довольно.
– Тот покойник у брода был сожжён, сударыня?
– Нет. Он умер накануне, в своей постели, и стоял во дворе в чистой рубахе.
Ансель поглядел на то, что огонь оставил от Венцеля.
– Этих я жёг сам. Сожжённого слово не берёт. Знак, который берёт, стоит руки или ноги, и такой цены я вам заплатить не дам.
Я обещала ему папин посох на четверых. А пробовала его на одном покойнике, и тот был целый!
– Вот теперь и узнаем, господин жрец. Не возьмёт их посох, и обе руки останутся при мне.
– Тогда я вернулся к ним ни с чем.
Ужасно. Теперь посоху нельзя не взять.
Нитку Ульфа она пока отпустила. Начинать следовало с первой ямы, а Ульф стоял у четвёртой. Свёрток с рясой она положила на ограду. Ансель поставил рядом оба мешка, а палку оставил при себе.
– Назовите их, господин жрец.
– Вы помните имена.
– Помню. Но вы просили помочь, а не сделать за вас. Имена ваши.
Он встал позади неё. Кузнец и после огня был шире остальных в плечах. Катарина подошла к нему на два шага.
– Венцель, кузнец, – назвал Ансель.
Она подняла посох.
– Доброй ночи, Венцель.
Камень побелел и разогнал сумерки у ограды. Нитка кузнеца лежала у неё в ладони, тугая, как шнуровка корсета. Катарина потянула её к себе, а нитка не подалась.
Только не это.
Она взялась крепче и потянула опять, всей рукой, от плеча. За рекой кто-то держал другой конец и уступать не хотел. Когда камень разгорелся белее прежнего, нитка пошла. Она шла туго, по пяди, а посох с каждой пядью тяжелел.
Венцель шагнул к своей яме, сошёл в неё и лёг на спину, головой к ограде. Он лёг сам и больше не двинулся.
Папа, он берёт и таких!
Обе руки были на месте. Это Катарина проверила сама, раньше господина жреца. Он проверил следом и на её руки поглядел прежде, чем в яму. Потом он нагнулся, взял горсть земли из кучи у ямы и бросил вниз.
– Мета, его жена, – назвал он.
– Доброй ночи, Мета.
Нитка маленькой Меты пошла легче. Мета легла на бок, лицом к первой яме. Ансель бросил горсть и в её яму.
– Освин, старик.
– Доброй ночи, Освин.
Старый Освин ложился дольше всех. Он постоял над ямой, потом сел на край и съехал вниз.
После третьей ямы посох стал такой тяжёлый, что Катарина упёрла его в землю. Нос не нашёл у ям гари, одну мокрую золу.
Собака перемахнула через ограду, пёстрая, с хвостом кольцом. Она заплясала у сапог господина жреца, и он потрепал её по голове. Потом собака увидела Катарину.
Ну же, я ведь дышу! Через раз, но дышу.
Собака попятилась и ушла за ограду молча, как уходила зимой.
Пять дней я была живая, и ни одна собака этого не застала.
Хозяин собаки шёл следом. Старик Эвальд шагал от крайнего двора на её свет, без шапки, сухой и прямой, а глядел на четвёртую яму.
Катарина опустила посох.
– Подождём, господин жрец, идёт его отец.
Ульф стоял у своей ямы лицом к реке. Старик подошёл и встал возле сына. На жреца он поглядел один раз, а на неё не поглядел вовсе.
– Вот, Ульф, пришёл отец Ансель. Я ж тебе говорил.
Ульф глядел за воду.
– Ульф, – назвал Ансель. – Я вернулся.
На этот раз Катарина подняла посох двумя руками.
– Доброй ночи, Ульф.
Четвёртую нитку она тянула дольше всего. Ульф не оглянулся ни на отца, ни на жреца. Он сошёл в яму и лёг, как легли трое до него. Нитка у неё в ладони ослабла и пропала.
Старик взял горсть земли раньше жреца и подержал её в кулаке.
– Лёг, и не поглядел.
Никто ему не ответил. Землю в яму старик высыпал сам.
Потом старик повернулся к жрецу, взял его руку в обе свои и подержал.
– Упокоил, отец. Позавчера ты с тем, на лошади, и часу тут не простоял. А я Ульфу всё говорил, что придёт отец Ансель, не нынче, так завтра. Он не слышал, а я говорил.
– Не я, Эвальд. Она.
Старик повернулся. Он увидел синее платье, посох и только потом Катарину.
– Тётка, живая! – Старик перекрестился. – А у нас сказывали… А девка твоя где? Некромантка-то?
– В Ольмаре, сударь, у мастера. Я сама её отослала.
– Бросила, стало быть, хворую. И посох тебе оставила. Ну, хоть посох.
– Это мой посох, сударь. Он папин.
– Папин, – повторил старик. – Ну.
Третье «ну» в этой деревне, и опять обо мне. Зимой их было два.
– Она некромантка, Эвальд. Девица была при ней. Твоего Ульфа упокоила она, и троих до него.
– Она, она, – закивал старик и поглядел на Катарину с жалостью.
Катарина хотела ответить ему как следует и для начала отойти от ямы, но ноги не пошли. Обе были при ней, только ни одна её не слушалась. Господин жрец сулил ей в уплату руку или ногу, а посох обошёлся вежливее и взял одну ходьбу.
Утром я сидела за него. Теперь мне остаётся просить, чтобы он за меня ходил.
– Да она у тебя еле стоит, отец. – Старик покачал головой и поднял с ограды оба мешка. – Хворая, как была. Засыплем утром, всем миром. Веди её в избу, щи поспели.
Ансель взял с ограды свёрток и подставил ей локоть. Катарина взялась за него. Они пошли к улице её шагом, короче воробьиного.
– Я ничего не заметил, сударыня.
Старик распорядился мною, как мешком с ограды. В доме Тэрн обо мне не распоряжался никто, даже папа. Папа спрашивал.
Старик шагал впереди с мешками и рассказывал, не оборачиваясь.
– Как вода пошла, они и повернулись к реке, все четверо разом. В дверь больше не скребли. А на ночь мы всё одно запираемся. Теперь с реки зовут, отец, третью ночь. Меня зовёт Ульф: отец, отвори.
– Не отворяй, Эвальд.
– Да я не отворяю. – Старик остановился и оглянулся на ограду. – Я, бывало, схожу к яме и гляну, а он там стоит, хоть зовёт с реки. А шурин мой говорит, что Ульфа нет ни тут, ни там, а есть он в таком месте, где все наши покойные, и что там хорошо и все дома.
– Какой шурин, сударь?
– Брат моей покойной хозяйки, тётка. Он из Хольма и третий день гостит у меня, а приходит, как стемнеет. – Старик опять повернулся к жрецу. – Вот я и спрашиваю тебя, отец. Одного Ульфа ты при мне положил в яму, другой зовёт меня с реки, а третий, если верить шурину, живёт там, где хорошо. Который же из них мой?
Глава 12. Там хорошо
Глава 12. Там хорошо
– Отец Ансель! И тётка с ним! Своими ногами!
Это кричала от колодца баба с вёдрами. С ней стояла вторая, и обеих Катарина помнила с зимы. Своими ногами тётка в эту минуту шла еле-еле и держалась за локоть господина жреца. У церковной ограды посох взял с неё за четверых одну только ходьбу, и к улице ходьба ещё не вернулась.
У ям старик спросил, который же Ульф его. Один в яме, другой зовёт с реки, а третий, по словам его шурина, там, где хорошо. Господин жрец на это так и не ответил. Он молчал до самой улицы, а старик шёл впереди с его мешками и больше не спрашивал.
– А сказывали, померла, – отозвалась вторая баба.
– Кто сказывал?
– Да все.
– Лежат наши, бабы. – Старик поставил мешки у колодца. – Все четверо, и Ульф мой. Отец Ансель упокоил.
Бабы перекрестились на церковку.
– Упокоила она, – поправил Ансель. – Я только называл.
– Тётка-то? – Баба с вёдрами поглядела на Катарину, которая висела у него на локте. – Да она на ногах не стоит.
– Отец Ансель у нас скромный, – объяснила ей вторая.
Упокоила я, назвал он, а скромный из нас двоих он. Дома так судила о господах прислуга в людской, и господ она не спрашивала.
Третья вышла из ближнего двора, широкая, в переднике. Эту Катарина помнила лучше прочих. Зимой она принесла к карете кружку отвара от живота и стояла над душой, пока кружка не опустела.
– Это мой отвар, – объявила она улице. – Я говорила, что тётка к ночи пропотеет и встанет.
– Отвар выпила моя компаньонка, сударыня. До дна.
– Вот, – ответила женщина, ничуть не смутившись. – Через некромантку и помогло.
Баба от колодца пожелала узнать, «чего это у отца Анселя под мышкой поповское». Ансель ответил, что это ряса и что отец Гедеон дал её поносить сударыне.
– Сам настоятель! – Баба оглядела свёрток с почтением, а Катарину с укором.
В избе у старика стояла жара. Катарина увидела это по господину жрецу, который взмок на пороге. Сама она не чувствовала ни жара, ни холода. Свёрток с рясой Ансель положил на лавку, а её довёл до печи, где она сидела зимой в мокром кафтане хранителя. Тогда от неё на всю избу шёл пар, и Лотти кричала, что барышня дымится. Теперь Катарина сидела у той же печи сухая.
Обе ноги она поставила на половицу и оглядела их. С виду ноги были как ноги. Правой она попробовала шевельнуть и шевельнула одним носком.
К утру они понадобятся мне обе. На них идти к папиной двери, и прийти туда я хочу раньше Лотти.
– Пост, отец, не обессудь. Щи пустые. – Старик поставил перед жрецом миску и взялся за другую. – А тётке можно? Девки нету, спросить не у кого.
– Спроси у неё самой, Эвальд. Она слышит.
– Тётка! Щей будешь? – спросил старик, не поверив, зато громко и раздельно.
– Благодарю вас, сударь, мне не хочется.
– Не хочется ей. – Вторую миску он поставил рядом с первой. – Ешь за неё, отец. Девка её за двоих ела, и ты не хуже.
Ансель съел обе миски.
Лотти ела за меня на всю улицу. Господин жрец ест за меня так тихо, что я сама едва замечаю.
Третью миску старик поставил на край стола пустую.
– А это кому? – спросил Ансель.
– Шурину. Он брат моей покойной хозяйки, из Хольма. Ты его видал, отец, когда был у них осенью. Третий вечер он садится вон туда, кладёт шапку на колено и до ночи сказывает про место, где теперь все наши покойные и где им, по его словам, хорошо. – Старик вытер руки о рубаху. – Я спрашиваю, где же это место, а он шапкой показывает за реку.
– Он ест, сударь? – Катарина выпрямилась у печи.
Старик уставился на неё.
– Не ест, тётка. Он нынче чудной, я третий вечер ему наливаю, а он ни ложки, вот как ты.
– А рука у него какая?
– Ледяная. Здоровался, так я чуть свою не отдёрнул.
– А беженцы, что у нас с того берега стоят, с коровами, уж возы увязали, – договорил он от печи, из-за чугунка. – В Хольм собрались. Шурин, вишь, сказывал, у них всякого примут.
– В Хольм?
– А куда ж ещё, отец? Он говорит «у нас хорошо», а где у него «у нас», как не в Хольме?
Это «у нас» Катарина видела сама. Хольм тут не в счёт.
Она дождалась, пока старик выйдет в сени за дровами.
– Господин жрец, шурин нашего хозяина умер.
– Вы его не видели, сударыня.
– Мне и не надо. Он не ест, и руки у него ледяные. Эти приметы я ношу с осени. – Она подалась к нему с лавки. – И он хвалит то место. Там хорошо, там все дома. Живой так не скажет, господин жрец. Так говорит тот, кто там был.
– Мёртвые не сказывают, сударыня. Они стоят и глядят в одну сторону, как стояли мои четверо. А кто из них говорит, тот твердит одно слово.
– Я сказываю.
На это ему ответить было нечем.
– Он сам ещё не заметил, что умер, – продолжала Катарина. – Мне это сказал в первое же утро один старик, и я по сей день ему благодарна. А этому не сказал никто. Он ходит по деревням и хвалит то место. Кто ему поверит, тот ночью выйдет к реке, а оттуда не возвращаются.
– Тогда скажу я, я жрец.
– Вы начнёте с ваших четверых, господин жрец. А человеку сперва предлагают сесть. Скажу я.
Наконец-то в этой округе нашлось дело, в котором я понимаю больше всех.
Окно посинело. Лучины старик не зажёг. Он берёг её до полной темноты. Ноги к этому часу опять слушались Катарину, и она вышла на крыльцо.
Собака лежала у нижней ступени. Она поглядела на Катарину, встала и ушла под крыльцо. От мёртвых собаки прячутся, и Катарина приняла это за доклад о госте.
По улице шёл пожилой человек в грубой куртке. Шапку он нёс в руке и мял на ходу.
– Мир дому, – начал человек у крыльца и поднял глаза.
Шапка у него в руке остановилась.
– Барышня! Барышня-некромантка, а я вас по всей округе ищу, в двух деревнях спрашивал!
Перед крыльцом стоял тот самый староста Гаспар из Хольма. Осенью, в её первую ночь, он с этой самой шапкой в руках пересказывал господину жрецу каждое её слово, потому что они не были представлены. Наутро он поднёс ей от Хольма рыжую курицу. Лицо у него осталось прежнее, доброе и морщинистое, и куртка прежняя.
Он меня узнал. На весь уезд один человек с первого взгляда увидел, кто здесь некромантка, и этот человек покойник.
Изо рта у него на каждом слове шёл пар.
От меня зимой в этой самой избе шёл такой же, от мокрого кафтана. Он с дороги, разгорячился.
Нитки от него она не увидела, но от неё самой нитки не шло никогда, и это она тоже сочла за довод.
– Отец Ансель, и ты тут! – обрадовался Гаспар уже в избе. – Ну, стало быть, всё как тогда.
Следом за Гаспаром соседи набились в избу. Третий вечер они приходили слушать Эвальдова шурина, а нынче заодно глядели на тётку. Старик Эвальд стоял у печи с половником.
– Ты чего её барышней величаешь, Гаспар? Это ж тётка, хворая. Она зимой при девке-некромантке проезжала.
– Какая тётка, Эвальд, когда она у нас на погосте покойника посохом по лбу! Я рядом стоял, он при мне и свалился.
– По лбу его стукнула её девка, с жёлтой лентой.
– Девки при ней не было. Мертвяк был, махонький, в платке.
– Гоблин, – поправила Катарина.
Её никто не услышал, потому что баба от колодца уже проталкивалась вперёд.
– Так это та? Из Хольма? Которая с ворота ростом?
– Про ворота наши прибавили. – Гаспар оглядел Катарину от башмаков до макушки. – Такая она и была, только вся в земле.
– Господин Гаспар. Я рада вас видеть, и нам надо поговорить.
Гаспар кивнул ей и обернулся к жрецу.
– Отец Ансель. Барышня говорит, рада видеть и надо поговорить.
– Я слышал, Гаспар.
– Он слышал, барышня.
– Господин Гаспар. Господину жрецу больше не надо передавать. Нас с ним давно представили.
– Представили, – обрадовался Гаспар. – Отец, она говорит, вас представили.
– С осени, – подтвердил Ансель.
– Он говорит, с осени.
– Господин Гаспар!
– Понял, барышня, не буду. – Он кивнул несколько раз подряд.
Осенью я полвечера добивалась, чтобы он передавал мои слова, а он всё махал рукой. Выучила на свою голову!
Откладывать было некуда. Окно темнело, соседи рассаживались по лавкам слушать, а сказочник стоял посреди избы с шапкой в руке и ждал, чего от него хотят.
– Сядьте, господин Гаспар. Разговор короткий, а стоять вам после него не захочется.
Так начал мастер Фольк, на камне, в её первое утро. Он сказал ей это негромко и по-доброму, а она в ответ нагрубила и стыдилась до сих пор. Лучшего начала Катарина потом не слышала. Гаспар сел на лавку, куда садился три вечера, и положил шапку на колено.
«Леди не сообщают дурных вестей, дитя моё. Для этого держат прислугу».
Прислугу, госпожа Клотильда, я всю разослала.
– Вы умерли, господин Гаспар.
В избе стало слышно печь. Гаспар посмотрел на неё, а потом на жреца.
– Отец. Барышня говорит, я помер.
– Я слышал.
– Он слышал, барышня.
– Кто помер? – спросила у двери опоздавшая баба.
– Гаспар.
– Когда ж это?
– Да вроде нет, барышня. – Гаспар похлопал себя по груди, для верности. – Я ж пощусь, а покойники не постятся.
– Все сперва спорят, господин Гаспар. – Она говорила так мягко, как только умела. – Вы не едите. Хозяин третий вечер наливает вам щей.
– Так обет, барышня. У нас по ночам с реки зовут, трое уж вышли. Я и дал обет от Хольма, что с рекой ни слова, а до первой звезды ни крошки, покуда не уймётся. Мужикам пахать, им без еды нельзя. Пощусь я один, за всех.
– Три дня?
– А звезды третий вечер нету. – Он показал шапкой на окно. – Небо-то видали? Выйду, погляжу, а её нет. Ну, значит, терплю.
– Гаспар, – сказал Ансель. – Когда звезды не видно, едят по темноте. Стемнело.
– А можно?
– Я жрец, и я говорю, что можно.
Старик Эвальд молча налил третью миску до краёв. Гаспар взял ложку и съел всё так скоро, что старик налил ещё, не спрашивая. Катарина глядела, как ест покойник.
Ест. Это ничего не значит. Я сама пять дней ела, пирог с полу, щи, хлеб с горелой коркой, церковный суп, и осталась тем, чем была всю зиму.
– Теперь скажите мне что-нибудь длинное. Сердитое лучше всего.
Мёртвые говорят, не беря воздуху. На длинной речи это слышно, мастер Фольк меня так и поймал.
Гаспар испугался. Сердиться на барышню он не посмел и рассердился на дорогу.
– Я, барышня, двое суток сюда шёл и ноги сбил. А по дороге меня облаяли. А тут сказали, что вы в башне у мага. А в башне ворота на засове, и баба с ключами говорит, что была, да уехала за воду. А за воду я не ходок, я плавать сроду не умел. А теперь я третий вечер сижу у зятя голодный, и мне же говорят, что я помер!
Перед каждым «а» он набирал воздуху, шумно, будто собирался нырнуть.
– Вы вдохнули, господин Гаспар. Пять раз.
– А как же без этого, барышня?
У мастера Фолька эта проба удалась с первого раза. У Катарины не удавалась ни одна.
Дверь отворилась, и вошла та широкая женщина в переднике, с лучиной в одной руке и с кружкой в другой. Лучину она воткнула в светец, и в избе стало видно всех.
– Вальбурга. – Старик отвернулся к чугунку.
– А, ты тут, Гаспар. На, пей, покуда тёплый. От живота.
Гаспар выпил до дна, из вежливости. Потом он положил ложку и встал.
– Я сейчас.
Дверь за ним хлопнула, а шапка осталась на лавке.
– Вот, – с удовольствием объявила Вальбурга. – Опять.
– Куда он пошёл, сударыня?
– До ветру, тётка, за овин. Отвар у меня крепкий.
– Третий вечер бегает, – прибавила баба от колодца. – Мы думали, это он от поста.
Катарина сидела у печи и глядела на пустую лавку, где лежала одна шапка. Вчера у неё загорелись бы уши. Сегодня гореть было нечему, и от этого вышло ещё стыднее.
Куда выходит гость посреди беседы, госпожа Клотильда спрашивать не учила.
Гаспар скоро вернулся, вытирая руки о куртку, и сел обратно к шапке. Оставалось последнее, и Катарина уже догадывалась, чем оно кончится.
– Вашу руку, господин Гаспар. Будьте любезны.
Руку он подал холодную, с улицы, но её рука оказалась холоднее.
– Ох и ледяная у вас, барышня. У нас ещё бабы сказывали. Некромантки, говорят, все такие.
Она нашла на его запястье то место. Под пальцами билась жилка, торопливо и до того обыкновенно, что Катарина обиделась.
– У вас прекрасный пульс, господин Гаспар.
– Отец, – Гаспар повернулся к жрецу, – барышня говорит, пульс у меня прекрасный. – Он понизил голос. – А это чего?
– Жилка.
– А. Жилка у меня хорошая.
– Вы живой. Простите меня, господин Гаспар.
– Да чего там, барышня. С кем не бывает.
Ниток от живых не бывает. Об этом она вспомнила только теперь.
– Ты, тётка, на себя-то погляди. – Старик Эвальд положил половник на чугунок. – Щей в рот не берёшь. И зимой не брала.
– Руки ледяные, – подхватила баба от колодца. – Гаспар сам сказал.
– И собака от неё под крыльцо. От Гаспара она сроду не пряталась. Это она от тебя, тётка, она и зимой так.
– Так, может, это тётка у нас померла?
Все в избе засмеялись, беззлобно, как над роднёй.
– Барышне так и следует, – заступился Гаспар. – Она некромантка.
– А ну, тётка, – баба от колодца упёрла руки в бока, – скажи-ка сама длинное. Сердитое!
Дожили. Теперь покойница у них я.
– Извольте.
Катарина встала.
– Меня зовут Катарина Тэрн. Я некромантка и была ею зимой, когда сидела у этой печи и дымилась, а вы спрашивали у моей компаньонки, можно ли мне щей. Посох этот мой, а не её, и светил он нынче у ваших ям, потому что он папин. Вашего отвара, сударыня, я не пила ни глотка, и встала я не от него. Я пришла сюда пешком от своего холма, через реку, и нынче вечером упокоила четверых у вашей церкви, а спасибо за них сказали господину жрецу. И ни один человек в этой деревне не спросил меня, зачем я пришла! Щей я не ем, потому что мне не хочется. А если кто-нибудь в этой избе ещё раз скажет мне «ну», я за себя не отвечаю!
Она договорила и приготовилась перевести дух. Переводить было нечего. От первого слова до последнего воздуху она не взяла ни разу, и он ей не понадобился. Пять дней она дышала, сопела, чихала и свистела носом при человеке из собора. Кто-то отнял у неё и это, да так тихо, что ни часа, ни места она назвать не могла.
Ни разу. Так уже было однажды, при мастере Фольке.
– Ну, – сказал старик Эвальд.
Все покатились со смеху. Бабы хохотали, Вальбурга вытирала глаза передником, а Гаспар прикрывал рот шапкой. Один человек не смеялся. Ансель глядел на неё через стол и всё ещё ждал, когда она вдохнёт.




























