Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 4. Ты дышишь
Глава 4. Ты дышишь
– Тётенька! Это ж Нод, его нельзя!
Лотти кричала это с лавки, из-под овчины, показывая чёрным пальцем на пол. Ютта на коленях, с тряпкой и ведром, тёрла пять линий. Уголь сходил с досок легко. Сходит всё, что не въелось.
Ютта отжала тряпку.
– Это уголь, у меня пол.
Катарина глядела на это с порога, с посохом в руке, не вмешиваясь. Знак, который держал Лотти у черты, пока сама Катарина не уснула, уходил в ведро серой водой. Так Марта оттирала с паркета след чужого сапога, и папа тоже не вмешивался, он только поднимал ноги.
Папин знак, который писал сам Первый, Ютта трёт тряпкой, как грязь. А он и есть грязь, раз погас.
Ютта дотёрла до стрелки, поглядела, что осталось, и потёрла ещё. Головы она не подняла.
– К ночи вернётесь?
– Нет, Ютта.
– Ну, смотри. Девку в тепле держи, горит она. Овчину вернёшь.
– Держу.
– Ну, ступайте, день уже.
Провожать она не вышла. Хозяйка, вымывшая пол, не ходит по нему, пока он не высох, и это Катарина понимала лучше всего, что видела в этой избе. Она сказала «благодарю вас», и Ютта на это ничего не ответила, потому что тёрла.
На крыльце Лотти села сразу, на первой же ступеньке, в овчине. Она держалась за плечо.
– Я сейчас, барышня, только посижу. Мёртвым торопиться некуда.
– Лотти, вас трясёт.
– Это я зябну. Мёртвые зябнут, у нас так говорили.
Лотти подумала.
– При жизни я бы с таким плечом ревела. А мёртвые не ревут, это каждый скажет.
Катарина поглядела на неё сверху. Компаньонка сидела на чужой ступеньке, по-кухаркиному, с лицом человека, которому очень плохо и который этим очень доволен. Спорить с этим Катарина не стала. Один такой спор она уже проиграла утром, при Ютте. Второй она проиграла бы тоже.
– Мы едем на холм, Лотти, к двери. Я обещала к вечеру и опоздала на ночь.
– Так он же вам не отвечает.
– Значит, постучу ещё.
Улица в Вязах при свете была длинная и пустая. Избы стояли с закрытыми ставнями, у одной ставня висела на одной петле, и поправить её было некому. Катарина шла по улице так, как прошла бы по зале со стульями в чехлах. Всё стояло на месте, а сесть было негде. Так выглядит дом, из которого хозяева уехали, не сказав прислуге, вернутся ли.
Телега стояла у колодца, где её оставил Умбер, а лошадь при ней жевала сено. Пока он запрягал, Лотти доплелась до телеги, привалилась к борту и полезла в солому сама, не дожидаясь его руки.
Она взялась за борт правой рукой и подтянулась. Левая рука у неё дошла до борта и остановилась. Лотти поглядела на неё, как на чужую вещь, которую ей кто-то сунул, подёргала плечом и попробовала ещё раз. Рука не поднялась выше пояса.
Лотти обернулась к барышне.
– Ой, не идёт.
– Что не идёт?
– Рука не идёт, а вчера шла.
– Покажите плечо.
– Так это я плачу, как вы платили! За то, что…
– Лотти.
Лотти сама отвернула ворот здоровой рукой. На плечо она не глядела. Повязка была та же, которую накладывала в башне Ильза, только по краю её шла тёмная полоса, которой вчера не было. Катарина поглядела на полосу столько, сколько могла глядеть, не меняясь в лице. Лотти закрыла ворот.
Я умею пришить палец и язык. Что делают с живым плечом, которое не закрывается, я не знаю.
Умбер оставил упряжь, подошёл сзади, взял её поперёк и поставил в солому. Он сделал это без слов, будто поднял упавшую салфетку и вернул на место. Лотти села и спрятала левую руку под овчину, чтобы на неё не глядеть.
– Это ничего, – сказала Лотти. – У нас одна девка руку отлежала, так тоже не шла. А потом пошла.
Ильза вынула серебро, Умбер зашил. Жар растёт третий день, а теперь ещё не идёт рука. Лотти, что с вами делается?
Ответа у неё не было. Единственный, кто мог бы ответить, господин Сильвен, был в Ольмаре, за два дня телегой. С башни она считала, что это жар от раны, какой бывает у всякого, в кого стреляли, и ждала, что он сойдёт, когда рана закроется. Он не сходил. Он рос, и рука, которая вчера шла, нынче не шла.
Госпожа Клотильда, третий день я вожу больную по ухабам и везу её не к лекарю, а к папиной двери. Вы молчите? Я так и думала.
Умбер вернулся к упряжи. Дверь постоялого двора за колодцем стояла настежь. Где-то за ней была кровать, с подушкой, в пыли, и Катарина поглядела на эту дверь дольше, чем глядела утром на туман, а потом подошла к колодцу.
На срубе стояло ведро, полное. Она поглядела на свою правую руку. Перчатка Тэрн, с вензелем, была чёрная до запястья, и сажа въелась в кожу, как краска. Чем её теперь вывести? На крыльце Ютты Катарина уже вытерла её о подол, и подол стал серым, а перчатка осталась чёрной.
Она опустила руку в ведро.
Вода была ледяная, и перчатка набрала её сразу, до самых пальцев. Катарина потёрла пальцы друг о друга в воде, как Марта тёрла серебро. Потом она вынула руку. Вода в ведре посерела. Перчатка осталась чёрной, а рука в ней сделалась мокрой и тут же замёрзла, до самой кости.
Лотти глядела на неё из соломы во все глаза.
– Барышня, это ж сажа! Она водой не идёт! Её золой надо, или мылом, или… Вам, живым, всё заново надо.
Какой стыд. Я мыла перчатку в ведре, при компаньонке, и компаньонка учит меня, чем выводят сажу.
Снять перчатку было нельзя, потому что под ней была голая рука. Ехать в ней было стыдно, а теперь ещё и холодно.
Она поехала в ней.
«Леди не являются к родне в саже, дитя моё».
Гувернантка молчала с самых щей, и по голосу Катарина слышала, что та дожидалась случая.
Родня, госпожа Клотильда, четыреста лет в земле. Я надеюсь, она извинит.
Катарина поднялась в телегу с руки Умбера и села в солому. Солома кололась. Она села прямее, и солома заколола сильнее, как вчера. Думать об этом больше было нечего.
Телега тронулась. Дым над трубой Ютты шёл тонкий, свой. Остальные трубы в Вязах стояли холодные, а туман, который ушёл утром к воде, стоял на разливе серой стеной и не разошёлся за час. Катарина поглядела на него и отвернулась.
Дорога пошла в гору.
Мёртвые стояли вдоль неё, где стояли вчера, лицами к холму, так что снизу, от Вязов, телега подходила к ним со спины. Спины стояли плотно, в армяках и в платках, и ни одна не обернулась на лошадь. Лошадь остановилась сама, там, где они сошлись.
Катарина встала в соломе.
– Катарина Тэрн, – назвалась она спинам.
Спины разошлись. Армяк переступил вправо, платок влево, и так до самого поворота, не оборачиваясь. Лошадь пошла. Сзади они сходились снова, это она помнила со вчерашнего дня и не оглядывалась.
Лотти отметила из соломы, не поднимаясь:
– Барышня, а они вас и со спины слышат.
– Они слышат имя, Лотти.
– Так я и говорю.
Катарина села обратно в солому.
Пока телега ползла в гору, небо над холмом расчистилось. Облака отошли к реке, и на плечи ей, сквозь сукно, легло солнце.
Оно грело.
Она сидела прямо и не шевелилась. Всю зиму солнце светило ей в лицо, в спину, в перчатки и не давало ничего, как свеча в чужом окне. Теперь оно грело спину, как грела вчера печь Ютты, и делало это даром, никого не спросив.
Превосходно. Если так пойдёт, к вечеру меня станет греть и ветер.
– Барышня, вы на солнце как кошка на крыльце, – заметила Лотти снизу.
– Лотти.
– Я ж говорю, как кошка. Это хорошо.
Мокрая перчатка на солнце не высохла. Она только перестала быть ледяной и сделалась просто мокрой, и Катарина держала руку на колене, подальше от подола.
Сад встретил их по-вчерашнему. Пни стояли, где стояли, яма чернела, где чернела, и мёртвые стояли вокруг ямы и глядели в неё. За ночь их стало больше, чем вчера. Парень с лопатой стоял в двух шагах от края, всё так же лицом вниз, и лопата у него на плече была та же, новая. Ни один не поднял головы на телегу.
Она проезжала мимо них второй день, и второй день ей было не по себе не от них самих, а от того, что они на неё не глядели. Дома гость, который не глядит на хозяйку, значил одно. Хозяйка ему не нужна, ему нужен хозяин. Они и глядели туда, где был хозяин, все до одного, и ждали его. Хозяйка могла пройти мимо хоть десять раз.
Лошадь остановилась между пнями, на вчерашнем месте.
Катарина сошла с телеги на руку Умбера и подошла к яме.
Край осыпался под башмаком. Она отступила на шаг. Внизу лежали сходни, дубовая дверь на разбитых ступенях, и за ними начиналась темнота, та самая, в которой она не видела собственной руки. Вчера Лотти вела её туда за руку. Сегодня Лотти лежала в телеге с рукой под овчиной, и вести было некому, кроме Умбера, от которого в темноте оставались два угля.
Кресло стояло внизу, и лист при нём.
Стук, тишина, тёплая звезда, и я опять иду наверх, к Лотти, к лошади, к хлебу. Так было вчера и позавчера, и так же будет нынче. Папа, вы всё дописываете строку. Какая же она длинная!
Она стояла над ямой и не спускалась. Умбер стоял у лошади с мешком и ждал. Дома он так ждал у кареты, когда госпожа не могла решить, ехать ей или нет. В мешке у него, поверх тетради, лежали папины листы в связках, как он уложил их в башне. Зимой она искала в них другое.
Мёртвые слушают имя. Я назвалась, и они разошлись. Папа не слышит стука, или слышит и дописывает. А у нас дома есть своя мёртвая, и она отзовётся, она всегда отзывалась. А не отзовётся, так из своих у меня здесь не останется никого.
Катарина повернулась от ямы.
– Умбер, я не вниз.
Умбер глядел на неё.
– Я к Ирис, – договорила она.
Имя вышло целиком, и она услышала это сама, без Лотти. Позавчера, у двери склепа, имя сестры вышло у неё толстым и чужим, и она закрыла рот, чтобы его при этой двери больше никто не слышал. Теперь оно вышло так, как выходило дома, через стену, когда обеим велено было спать.
Лицо у Умбера сделалось то же, какое было у него перед той дверью позавчера. Тогда она решила, что он тоже любил сестру, как все. С тех пор Умбер рассказал ей про чашку, которая в тот вечер пришла на кухню вымытая, и лицо у него осталось то же самое.
– Да, госпожа.
Лотти села в соломе.
– А к двери, барышня? Вы ж стучать хотели.
– Папа не отзывается, Лотти, третий день. А Ирис отзовётся, мёртвые на имя отзываются, вы сами видели.
– Так я с вами! Я её упокою, как обещала, в плохом смысле!
– Вы останетесь в телеге, Лотти.
– Мёртвым в склеп можно! Нам туда, может, положено!
– Вам положено сидеть при лошади.
– При жизни я бы обиделась, – сообщила Лотти соломе и легла. – А теперь мне можно и не обижаться.
Умбер свёл лошадь садом, между пней, к той стороне холма, которую не видно с реки. К склепу они шли сквозь тех, кто глядел в яму. Баба в платке стояла на самой дорожке, спиной к склепу, и Умбер провёл лошадь так, что телега не задела её бортом. Ни один из них не посторонился, и ни один не помешал.
Дверь была та же, низкая, дубовая, с кольцом, в склоне холма, и белая доска над ней висела на месте, как и позавчера. «Леди Ирис Аурель», и ниже «Жена и мать».
Катарина встала перед ней и поглядела на свою перчатку.
Ужасно. Я иду к сестре в саже, мокрая, с перстнем в кулаке и голодная.
Голод подошёл к ней ещё у колодца, пока Умбер запрягал, и всю дорогу ехал рядом. Щи были утром, их было много, и их не стало, как не стало пирога. Так ей теперь было с едой. Катарина отогнала голод, как отгоняют от стола собаку, и он отошёл на шаг и сел.
Умбер подошёл и протянул руку ладонью кверху, за посохом.
Посох она отдала, не глядя. К сестре с посохом не ходят, это она помнила позавчера и помнила теперь. Колокол лежал в мешке у Умбера с того утра, когда съехал у неё с колен. Без него было легче.
Лотти в телеге повела носом в сторону двери.
– Барышня, оттуда опять никак, как позавчера.
– Я помню, Лотти.
Лотти потянула ещё раз, в её сторону, и свела брови.
– А от вас печкой, Юттиной, и щами.
Уши у Катарины сделались горячие. Поделать с ними она ничего не могла.
Она взялась за кольцо. Кольцо было железное и холодное, и под ним на дубе осталась ямка от чужих рук. Дверь не была заперта. Стучать в неё Катарина не стала. Дверь пошла на неё тяжело, со скрипом, и холод из-за неё вышел ей навстречу, погребной и сухой.
Внутри было темно.
Катарина стояла на пороге и не видела ничего. Она ждала, что глаза привыкнут, как привыкали в детстве, когда вбегаешь со двора в тёмную залу, и они привыкали медленно, как у всех. Перед лицом у неё, в свете из двери, повис пар. Она дышала в темноту, а темнота глядела на неё.
Кто-то отозвался из темноты, негромко и не удивляясь, так, как замечают за столом чужое платье:
– Ты дышишь.
Голос был старый. И это был голос Ирис.
– Ирис, – сказала Катарина.
Имя вышло целиком и во второй раз. В темноте его никто не заметил. Ирис никогда не замечала, как ей отвечают. Четыреста лет её не переменили.
– Не стой на пороге, Кати. Войди или уйди.
Кати. С самой детской её так не звал никто, кроме сестры, а теперь и звать было больше некому. Она шагнула с порога внутрь. Свет из двери лёг ей под ноги, на каменный пол, дошёл до середины склепа и дальше не пошёл.
Здесь не пахло ничем. Лотти была права, и теперь Катарина чуяла это сама, собственным носом, который вместе со всем прочим выучился различать мёртвых. Те, что в саду, пахли погребом, и Умбер пах, Лотти в этом не ошибалась никогда. Здесь не пахло даже камнем. Это был единственный дом на свете, где от мёртвых не пахло, и он был её.
Глаза привыкали к темноте понемногу. Из неё вышли стены, обе, с нишами, и плиты на нишах, с именами, которых она не читала, потому что помнила наизусть. Вторая слева была мамина. Сюда они с Ирис носили цветы два раза в год, и Катарина прошла мимо неё, не остановившись. Остановись она здесь, до конца она бы не дошла.
Над каждым именем, на каждой плите, стояла звезда в шесть лучей, папиной рукой или дедовой. Своих Тэрны клали как положено, и ни одна плита не сдвинулась с осени, когда встал весь уезд.
У дальней стены стояла старуха.
Она стояла прямо, сложив руки перед собой, в тёмном платье до полу, без шали, и смотрела на Катарину. Платье было чужое, с чужим кружевом, какого в доме Тэрн не было. На ней оно сидело как своё. Волосы были белые, под чепцом. Лицо было старое, в складках, и в складках лежала улыбка, одной стороной рта, та самая.
Ирис, ты старая.
Катарина остановилась там, где кончался свет. Дальше шага у неё не было.
Сестра была ниже её. Этого не могло быть, и Катарина видела это своими глазами. Раньше Ирис была старше на два года. На этом разница кончалась. Теперь она была старше на всю жизнь. Она глядела снизу вверх, из темноты, и глядела не выше и не в дверь, как с портрета у Аурелей, а ей в лицо. Наверху, в саду, ни один мёртвый так не глядел.
Своих папа клал под звезду, и деды клали. Ирис клали Аурели, а звезды над ней нет. Вот она и стоит.
– Подойди ближе, – позвала Ирис.
Катарина не подошла. Ноги у неё были живые, и они не шли.
– Я пришла спросить про дверь. Про папину.
Голос у Катарины вышел ровный, неизвестно откуда.
– Я поняла.
– Я стучу третий день. Он не отзывается.
– Он не отзывался на первый стук никогда. – Ирис ответила без спора. Для неё это стояло на своём месте, как стол. – Он дописывает.
Дописывает.
Катарина поглядела на её руки. Руки были сложены, старые, в пятнах, и на правой, на безымянном, сидело кольцо, широкое и чужое, аурелевское. Ирис носила его всю жизнь, и оно осталось при ней, как платье.
Эти руки заплетали ей косу, когда Марта болела, и заплетали криво, и она терпела, потому что это была Ирис. Теперь они лежали одна на другой и не двигались. Заплести они не смогли бы ничего.
Катарина подняла глаза от её рук.
– Ты знаешь, как он уходил.
– Не теперь, Кати.
Это тоже было по-домашнему. Ирис не говорила «нет», она говорила «не теперь», и «не теперь» у неё значило «когда сама решу». Катарина помнила это с семи лет и всё равно подождала ещё вдох, а вдруг.
– А дверь?
– Он живых туда не пускал.
Ирис помолчала.
– А тебя впустит.
– Когда?
Ирис не ответила. Она умела не отвечать так, что это не выходило грубостью. Это умение осталось при ней целиком.
Меня он впустит, с паром изо рта и в саже, а когда, не скажет никто.
– А ты к нему ходила?
– Я не выхожу отсюда.
Больше об этом Ирис не сказала ничего. Она спросила о другом:
– Кто это говорил там, у телеги?
– Лотти, моя ученица.
– Ученица.
– Да. Она у меня с осени.
Ирис приняла это, как дома принимала новую горничную, и больше о ней не спросила.
– Ты в саже, – заметила она.
– Я была у печи.
– Ты.
– Я, Ирис. Я доставала уголь из печи.
Ирис поглядела на перчатку, на серый от сажи подол, на лицо сестры, долго, будто проверяла, что сделала с ней дорога. По её лицу нельзя было прочесть ничего. По Ирис никогда ничего не читалось, и это в ней было самое старшее.
– Ты в детской не садилась есть, пока все не сядут. Марта стояла с тарелкой, а ты ждала.
– Меня так учили.
– Тебя всему учили.
– Да, Ирис.
– Тебе холодно. – Это не был вопрос.
– Холодно.
– И есть хочешь.
– Всё время.
– Это оно и есть.
– Что?
– Жить, Кати.
Катарина стояла на краю света и слушала, как у неё за спиной, за дверью, молчит в телеге Лотти, и как под холмом молчит всё остальное.
– Ты хотела жить, – выговорила Катарина.
– Все хотят. – Ирис не отвела глаз. – Ты тоже хотела. Ты и сейчас хочешь, я по тебе вижу.
– Я не умею.
Это вышло само, и дальше пошло само, в темноту, к той, которая всегда слушала до конца и никогда не ждала умного ответа.
– Я сплю на полу и храплю. Я ем руками, с полу. Мне больно сидеть на соломе, Ирис, и мне хочется плакать от ухабов. Мне двадцать один год, и я не умею ничего из того, что умела в детской.
Жаловаться она тоже не умела, и вышло жалобой. Ирис выслушала до конца и ничего не ответила. В её молчание Катарина и сказала то, с чего надо было начинать.
– Я бы научилась, Ирис. Ты мне не дала.
Ирис глядела на неё так же прямо, как с самого порога.
Дальше Катарина говорила так, как говорила за столом лорду Аурелю, когда он накрыл тарелку ладонью. Чем хуже было то, что она собиралась сказать, тем ровнее выходили слова, и ровнее этих у неё не выходило ещё никогда.
– Я пила твою чашку каждый вечер. Я не любила липовый цвет. Я пила, чтобы тебя не обидеть.
– Да.
– Ты меня отравила.
– Да.
– За что?
– Ни за что, Кати. – Ирис сказала это так же, как говорила «не теперь». – Ты ни в чём не была виновата. Ты сама посадила Флориана рядом со мной, чтобы я занимала его разговором, пока ты ведёшь стол. Я его любила. Ты на него и не поглядела.
Это была правда. Катарина поглядела на него тогда украдкой, нашла, что причёсан он хорошо, и больше не глядела, потому что женихами занимаются папы. Она помнила это так же ясно, как салфетки углом к прибору.
– Я бы поглядела, – ответила Катарина. – После свадьбы.
Ирис выслушала и это. Потом ответила так, как распоряжалась дома, когда наконец бралась распоряжаться:
– Ты бы всё равно не справилась. – Складки у рта Ирис легли глубже, и она договорила: – Я справилась.
Да как ты смеешь!
Это пришло первым, горячее, и чуть не вышло наружу. Ирис стояла перед ней старая, в чужом кольце, в чужом платье, с лицом, которое прожило целую жизнь, до последней складки. Она прожила её всю, от начала до конца, и теперь была спокойна. А Катарина стояла перед ней с паром изо рта, который был не её.
– Почему ты здесь? – спросила она. – Не с мужем, не с детьми.
Ирис не ответила и на это. Она не сдвинулась с места у дальней стены и улыбалась одной стороной рта. Ответить она собиралась тогда, когда сама захочет, и ни вдохом раньше.
Тогда Катарина поглядела на сестру так же, как та только что глядела на неё, долго, и увидела то, что видела с порога и не хотела видеть. Сестра стояла. Она стояла здесь с осени, у стены, на ногах, старая, и будет стоять, пока её кто-нибудь не положит. Положить её могла Катарина.
– Ты хочешь лечь, – проговорила она сестре её же словами. – Я по тебе вижу.
– Я не прошу.
– И не проси. Я не дам тебе упокоиться, Ирис. Ты хотела жить? Так живи! Проживи ещё десять жизней, которые ты отобрала у меня! А потом ещё десять! И ещё!
Это вышло громко, на весь склеп, и ушло в ниши, к маминой плите, и вернулось к ней самой. Так в этом доме не говорили никогда, ни живые, ни мёртвые. Ирис глядела на её левую руку, на кулак, в котором лежал перстень. Потом подняла глаза и не сказала ничего.
Катарина повернулась к свету.
Обратно было дальше, чем сюда. Мамина плита стояла на месте, цветов на ней не было, и Катарина прошла мимо, глядя в дверь, где стоял день, Умбер с её посохом и телега с Лотти. У самого порога, уже на свету, с паром перед лицом, её догнал голос из темноты:
– Катарина.
Она остановилась. Так сестра не звала её никогда. Она звала её Кати, звала «ты», и ни разу целиком, по имени, так, как зовут взрослого человека из другой комнаты.
– Ешь, – сказала Ирис. – Ты теперь должна.




























