444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не воскресают (СИ) » Текст книги (страница 6)
Леди не воскресают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6. Огни за рекой

Глава 6. Огни за рекой

– Нет, – сказала Катарина.

– Чего нет? – Лотти не повернула головы. Она лежала и объясняла небу. – Мне ж к мастеру. Он скажет, чего с дверью делать и чего с вами. Это ж два дня, я мигом.

– К мастеру поедете, а одна нет.

– Так мне одной и можно! – Тут Лотти всё-таки повернулась. – Барышня, это ж живому в дороге страшно, живого зовут. А мёртвых не зовут. Мёртвому в дороге самое оно.

– Вас звали, Лотти. Позавчера ночью, у Ютты. Я слышала, как вы отвечали.

– Так то вы звали, с улицы, вашим голосом. Вы своя. – Лотти даже удивилась, что это надо объяснять. – А те, у воды, сами с собой разговаривают. Им до меня дела нет.

Катарина сидела рядом в соломе и ответа не нашла. С ней это случалось при Лотти второй день подряд. Привыкнуть она не успела.

Она лежит, как лежат мёртвые, и объясняет мне, до чего ей от этого удобно.

– Вы не сидите, Лотти.

– Так я лёжа и поеду. Лошадь сама дорогу найдёт.

Лошадь найдёт дорогу к Аурелям. В Ольмаре она не бывала, а я бывала один раз, пешком, и запомнила из всего города кресло мастера Сильвена.

Она поглядела на Умбера.

Умбер стоял у заднего борта, где простоял ночь лицом к яме, с мешком на плече. Теперь он глядел на госпожу, и глядел так, будто она ещё только собиралась распорядиться, а ему уже было ясно, чем это кончится.

Ехать с Лотти могла она сама. Это были бы два дня телегой, мастер Сильвен в кресле и та самая дорога, по которой ушёл в Ольмар господин жрец. Про дорогу она думать не стала.

Я не могу уехать. Дом полон гостей, и папа за дверью. Ирис сказала, что меня он впустит. Отворит, а меня нет, кого ему впускать?

– Умбер.

Умбер наклонил голову.

– Вы повезёте Лотти к мастеру Сильвену, в Ольмар, сегодня же.

Лицо у Умбера не переменилось. У него было одно лицо на все случаи, и она выучила его наизусть. Что он скажет, она бы не угадала, потому что такого дворецкий дома Тэрн не слышал от неё ещё ни разу.

– Не положено, госпожа.

– Что не положено?

– Оставлять госпожу.

– Положено, раз я велю, – сказала Катарина.

Умбер молчал. Это было другое молчание, не вчерашнее у двери, где у него не было ответа. Теперь ответ у него был, и он держал его при себе, потому что дворецкий хозяйке дважды не возражает. Он поглядел на Лотти в соломе, на госпожу рядом с ней, на яму, в которую глядел всю ночь, и поклонился. Так дворецкий кланяется распоряжению, которого не одобряет и которое исполнит.

– Да, госпожа.

Вот и всё. Я отослала дворецкого, как лакея за каретой. Четыре дня я сама себе дворецкий, лакей и Лотти.

Лотти попробовала сесть ещё раз. Она упёрлась здоровой рукой в солому, поднялась до половины и легла обратно.

– Барышня, а вы как? Кто вам светить будет? Вы ж ночью не видите, а Умбер у вас один!

– Ночью я буду у Ютты. У неё печь и засов.

– А днём?

– Днём я вижу, Лотти, как все живые.

Лотти подумала и нашла в этом изъян.

– То-то и оно, что как живые. – Она сказала это с жалостью, не с гордостью. – Мёртвому в дороге хорошо, он не ест, не мёрзнет и не боится. Это я за вас боюсь. Вы ж одна останетесь, и есть вам надо, и спать, и темно вам.

Нет, вы только посмотрите. Девочка, которая не может сесть, боится за меня. Она мёртвая, если ей верить, я живая, и жалеет из нас двоих она!

– Мастеру я напишу, – распорядилась Катарина, потому что распоряжаться было легче, чем слушать. – Вы отдадите ему письмо.

– Он читать не станет. – Лотти в этом не сомневалась. – Он скажет: читать, Лотти, это работать, говори так. Он про всё так говорит.

– Тогда вы скажете ему, что в нём написано.

– А чего написано?

– Я вам прочту, когда напишу.

Писать было нечем и не на чем. Чернила кончились вместе с домом, перо тоже, а бумагу копатели вынесли с холма заодно со всем остальным. Из всего, чем можно писать, на холме был уголь Лотти.

Умбер уже развязывал мешок. Он достал связку папиных листов, из тех, что вынес из-под её кровати в башне, развязал её и подал госпоже верхний лист, не глядя, какой. Лист был исписан папиной рукой с одной стороны. Другая была чистая.

Катарина перевернула его лицом вниз.

Папа, простите. У меня нет другой бумаги. Я напишу на обороте и буду писать очень мелко.

Лотти подала уголь из узелка здоровой рукой. Уголёк был тёплый от её жара.

Катарина выпрямилась в соломе, подобрала подол и положила лист на колено. Спинки у телеги не было, так что спину пришлось держать самой. Правая рука была в перчатке, в саже до запястья, и писать углём в перчатке было всё равно что есть суп в варежке. Перчатку она не сняла. Под перчаткой была голая рука, а голой рукой при Лотти и Умбере она не стала бы писать и при жизни.

«Леди не пишут углём, дитя моё».

Леди пишут тем, что подали, госпожа Клотильда. Подали уголь.

Милостивый государь.

Два слова вышли криво, и перчатка была тут ни при чём. Она поглядела на свою руку. Рука дрожала сама, под перчаткой, живая, и дрожь шла от пальцев до локтя, мелкая, как у няни, когда та вдевала нитку. Катарина прижала локоть к боку. Дрожь ушла в буквы.

Я дышу.

Она остановилась. Дальше следовало объяснить, что это значит, а этого она как раз и не знала.

Прошу вас сообщить, что это значит и сколько это продлится.

Во-вторых, у девицы, которая везёт вам это письмо, рана от серебра не закрывается, и жар растёт четвёртый день. Прошу вас сказать ей, что с ней. Скажите так, чтобы она поняла.

Буквы к концу строки валились вправо, одна на другую, как гости, когда их слишком много на одной лавке. Она дописала строку, поглядела на неё и перевернула лист.

Папина рука шла ровно до середины листа. К концу буквы валились так же, вправо, одна на другую.

Я думала, он торопился.

Она перевернула лист обратно и больше о той стороне не думала.

В-третьих

Уголь остановился сам. Третье было у неё со вчерашнего дня, с той минуты в склепе, когда Ирис сказала ей из темноты, что жить она хочет и теперь, это по ней видно. Третьим шло «надолго ли». Нет, не так. Третьим шло «нельзя ли так и остаться».

Так спрашивает тот, кто хочет услышать «да». Мастеру Сильвену знать, чего я хочу, незачем. Мне и самой незачем.

Она провела углём по слову, раз и другой, пока от «в-третьих» не осталась чёрная полоса. Под полосой она дописала ещё строку.

На этот раз, сударь, двух букв будет мало. К. Т.

– Готово, – сказала она и прочла вслух, от «милостивого государя» до двух букв.

Лотти слушала из соломы, глядя на лист, а не на неё.

– А про дверь?

– Про дверь не пишут.

– А про то, что он проснётся?

– Лотти.

– Так я ж ему всё равно скажу. – Лотти не оправдывалась, она предупреждала. – Вы ж знаете, я не умею.

– Знаю.

Я пишу мастеру два пункта, а Лотти расскажет ему все сорок. Письмо выходит для порядка. Ну и пусть. Леди пишут письма, даже когда их везёт Лотти.

– А чего зачёркнуто?

– В-третьих ничего, Лотти. Это я для ровного счёта.

Лотти приняла это, как принимала всё, и попросила дописать от неё, что барышня ожила. Катарина не разрешила. Про господина жреца, который ушёл в Ольмар раньше них всех, Лотти не спросила, а Катарина не напомнила.

Лист она сложила вчетверо. Умбер взял его и убрал за ливрею, туда, где у него лежала тряпица и всё, чему положено быть при себе. Катарина спустилась на траву, и Умбер стал собирать телегу.

Он собирал её, как карету к отъезду гостей. Овчину Ютты он подоткнул Лотти с боков, посох с лентой положил вдоль борта, кремень из узелка проверил и вернул. Лотти при этом лежала и командовала, куда что класть, и Умбер клал на своё место, а не туда, куда велела Лотти. Мешок он поставил госпоже под ноги, на траву. Мешок оставался при ней. Тетрадь, колокол, иглу и папины листы дворецкий из дома не увозит. Посох госпожи он вынул из соломы и положил поперёк мешка.

Потом он нагнулся к мешку ещё раз, достал зеркальце и положил его в солому у здоровой руки Лотти.

– А это чего? – Лотти повернула голову.

– На случай живой.

Лотти поглядела на зеркальце, на Умбера, опять на зеркальце и ничего не поняла. Мёртвым зеркальце ни к чему, это и дураку ясно, и всё-таки она сунула его в узелок, раз дают.

Катарине объяснять было не надо.

Зеркальце было то самое, мастера Фолька, тусклое, в оловянной оправе, с трещиной в углу. На него она дышала осенью, на чужом кладбище, и оно осталось тусклым, а старик подышал, и стекло затянуло белым. Умбер давал его Лотти на случай, если она подышит на него в дороге и увидит, что оно запотело.

Умбер не верит, что она мёртвая. Я тоже не верю. Зеркальце запотеет на первом же привале, и девочка узнает это без меня, на дороге, где зовут живых. Лучше бы он положил ей хлеба.

Умбер поднялся на передок. Вожжи он держал перед собой, как дома держал поднос с письмами. Лошадь тронулась без понукания. Катарина пошла рядом с телегой, по траве, между пнями, и держалась за борт, как хозяйка держится за дверцу кареты, провожая гостей до ворот.

Ворот не было, зато на дороге стоял строй.

Мёртвые стояли, где стояли все эти дни, лицами к холму, плотно, армяк к платку. Телега подошла к ним сверху и встала.

Катарина отпустила борт и отступила к обочине. Называться она не стала. При телеге был дворецкий. Представлять госпожу было его делом.

Умбер поглядел на строй с передка.

– Госпожа Катарина Тэрн, – доложил он.

Строй разошёлся надвое, до самого поворота, и никто при этом не перестал глядеть на холм. Лошадь пошла, и телега въехала между ними. Лотти приподнялась в соломе на здоровой руке и повернулась назад.

– Я у мастера спрошу и сразу обратно! – закричала она через борт. – Два дня туда, два назад, вы считайте, барышня!

– Никому не откликайтесь, Лотти! – крикнула Катарина ей вслед.

– Я ж не умею!

Больше Лотти ничего не крикнула. Над чужими головами ещё раз мелькнул белый платок Умбера, узлом набок, а под ним зелёная ливрея, прямая. Потом ряды сошлись без единого звука, и там, где только что ехала телега, дороги больше не было.

Катарина стояла на траве у дороги, внутри строя.

За спиной у неё был холм, и на холме стояли гости, и все они глядели на неё. Оборачиваться было незачем. С самого гроба при ней кто-нибудь да был, угли в ногах, дворецкий за стулом или Лотти с посохом. Теперь за спиной стояли они.

Она повернулась и пошла вверх, к гостям.

Наверху всё было как час назад, только без телеги.

Пни стояли, яма чернела, мёртвые окружали её по-вчерашнему и глядели не в яму. Катарина прошла между ними к краю и остановилась там, где вчера осыпалась под башмаком земля.

Внизу лежали сходни, а за ними стояла темнота. Вчера в этой темноте её вели два угля и голос Лотти, который считал ступени. Сегодня не было ни углей, ни голоса. Она поставила башмак на доску, и доска приняла её вес. За сходнями она нашла башмаком три ступени, одну за другой, и на третьей остановилась, как вчера. Дальше она не разглядела бы и собственной ладони.

Она стояла и глядела вниз. Там было черно, и оттуда тянуло холодом.

– Папа, – сказала она в черноту. – Я не могу к вам спуститься. Лотти уехала, а Умбера я отослала. И я, как выяснилось, боюсь темноты.

Чернота не ответила. Каменная дверь внизу тоже молчала. Своё «мало» она сказала вчера.

– Если вы отворите сегодня, я этого не увижу. Вы уж постучите.

Это было глупо, а она всё-таки сказала. Папа стучать не станет, он не стучал ни разу, а если дверь отворится, гости наверху заметят это и без стука. Она постояла ещё и поднялась обратно по трём ступеням, и каждую нашла башмаком.

Хозяйка дома стоит на краю собственного подвала и просит папу стучать. Возмутительно! Хорошо, что этого не слышала госпожа Клотильда.

«Я слышала».

Голод ждал её на краю ямы. Отгонять его было нечем. Хлеб кончился вчера, у телеги. Голод ждал её теперь везде, где она останавливалась, и ему было всё равно, что рядом яма.

Живые без еды мрут. Это мне сказала Лотти. Лотти уехала, а я осталась, живая и без еды.

В Вязах были печь и хлеб. Печь Ютта топила каждый день и всякий раз об этом напоминала. Оставалось туда дойти.

Мешок стоял на траве, где его поставил Умбер, с её посохом поперёк. Она сняла посох и подняла мешок за горловину. Мешок оказался тяжёлый, в нём лежал колокол. На плечо он лёг со второго раза, и лямка пришлась туда, где у Умбера она лежала с осени, а у неё не лежала никогда. Колокол в мешке стукнул о тетрадь. С посохом в руке она пошла вниз по дороге, между пнями, мимо гостей, которые не посторонились и не помешали.

Строй стоял, где стоял. Она подошла вплотную и назваться не успела. Мёртвые разошлись раньше, молча, как дома прислуга расступалась перед хозяйкой.

Им больше не нужно имя. Они знают меня и так.

Отчего так, она спрашивать не стала. Умбер уехал, а больше на холме не отвечал никто.

Улица в Вязах лежала при свете такая же, как вчера, с закрытыми ставнями и одной ставней на одной петле. Ютта сидела на своём крыльце с веретеном, в тёмном платке, и заметила гостью ещё от колодца.

– Одна? – Нитка у неё в пальцах не остановилась. – Девку куда дела?

– В Ольмар, к мастеру. С Умбером.

– Твой довезёт. – Ютта подумала. – А овчина?

– На ней, Ютта.

– В Ольмар, стало быть, моя овчина поехала. – Веретено остановилось. – Она у меня дальше погоста не бывала.

– Я верну, Ютта.

– Вернёшь, куда ж денешься.

Больше про овчину Ютта не сказала ни слова, и по тому, как она это не сказала, выходило, что овчина теперь записана за домом Тэрн так же крепко, как у Умбера курица за карету.

Ужасно. Я должна старухе овчину, и старуха это помнит.

– Чего стоишь? – Ютта встала с крыльца. – Печь у меня топлена, я говорила. Заходи.

Хлеб был из той же трактирной муки, вчерашний, и Ютта отрезала его толстыми ломтями, не спрашивая, сколько. Катарина ела за чужим столом второй раз за два дня и не заметила, как съела третий ломоть. Заметила Ютта.

– Господа с горы, а ест, как Хельга, бывало, после покоса.

Господа с горы едят, как Хельга. Запишем это Хельге в похвалу.

– Я со вчерашнего дня не ела, Ютта.

– Так и ешь. Чего ж не есть?

Она ела. Ютта пряла и глядела на гостью, которая пришла одна, без своих, и не говорила, надолго ли.

– А на горе-то кто остался?

– Никого, Ютта, только они.

– Ну, эти не уйдут.

Мешок она развязала на том же столе, когда Ютта убрала хлеб.

Папины листы лежали в нём поверх тетради, в связках, как уложил их Умбер в башне. Лотти зимой разбирала их на полу, с картинками отдельно, и связки так и остались, знаки отдельно от слов. Одну связку Умбер развязывал утром, и в ней теперь не хватало листа. Связка была та, что с картинками. Какой знак уехал в Ольмар на обороте её письма? Умбер подал лист не глядя, а сама она, когда его переворачивала, глядела на папины буквы и знака над ними не запомнила.

Превосходно. Я отправила мастеру гильдии папин знак и не поглядела, какой.

Зимой она читала эти листы в чужом доме и искала в них, как знак узнаёт своих. Теперь она искала дверь.

Она развязала связки и разложила листы по столу, как раскладывала дома карточки гостей. От листов пахло пылью из-под чужой кровати. Ютта поглядела на это от печи.

– Это что ж, колдовство?

– Это папины записи, Ютта.

– Ты их на столе не раскладывай. Я на нём хлеб режу.

Катарина не стала объяснять, что хлеб этим листам не повредит, а листы хлебу тем более. Папа писал для себя, простыми буквами и коротко. Она читала подряд, лист за листом.

«Дистау по мокрому не берёт. По снегу берёт, пока снег лежит. Зимой класть легче».

Она подняла голову от листа.

– Папа пишет, зимой класть легче.

– Это и без колдуна всякий знает. – Ютта не удивилась. – Копать тяжельше, зато не гниют.

Папа узнал это пером, а Ютта лопатой.

«Нод берёт двоих, если второе имя стоит после первого. Держит обоих, пока стоишь. Пробовал на троих, третий ушёл».

Знак рядом был Нод, она узнала его по стрелке, только стрелок у папы было две.

Папа записал это той же ровной рукой, что и строку выше. Куда ушёл третий, папа не записал, ему это не понадобилось. Третьему, думаю, понадобилось бы.

«Посох берёт, сколько хочешь. Хотеть меньше».

Благодарю, папа. За третьим ломтём я тоже хотела меньше.

Знака, который стоял в два ряда линий, как лестница, в тетради не было вовсе. Под ним папа написал: «Отдать своё можно. Берёт, сколько дашь, и назад не идёт. На себе пробовал до ужина. Марта ворчала».

Папа отдавал что-то до ужина, а Марта ворчала, что ужин стынет. Кому отдавал, на листе нет. Папа писал для себя, а себе никто ничего не объясняет.

Один лист был перечёркнут крест-накрест, и под крестом она узнала Хунан, папин, короткий. Под знаком стояла строка, перечёркнутая вместе с ним. «С другого возьмёт. Нет».

Папа подумал заплатить чужой рукой и дальше этой мысли не пошёл. Фольк написал на полях, что так работали Тэрны. Так Тэрны не работали. Так один Тэрн подумал и сказал себе «нет».

Про дверь папа не писал ничего. Ни про звезду на ней, ни про то, сколько ей надо, ни про то, что делать дочери, если дверь говорит «мало».

Папа писал про снег, про посох и про Марту. Про живую дочь у своей двери он не писал. Откуда бы ему знать, что такая будет?

Она сложила листы обратно, в связки, как было, и завязала. Живыми руками она завязывала хуже, чем Умбер.

Сумерки пришли, как приходили теперь, разом.

С посохом она вышла на крыльцо Ютты. Улица уходила вниз серая и кончалась у соседского плетня, а дальше не было ничего. Ивы, разлив и туман на разливе она не видела, она их помнила. За всем этим, далеко, где река поворачивала, горел огонь сторожей, один, жёлтый, как утром с холма.

Мимо этого огня утром ехала телега, другой дороги на Ольмар нет. Огонь горит, как горел, один, и второго костра у дороги нет. Умбер проехал бы и мимо государя.

Потом огонь оказался не один.

По тому берегу, вдоль воды, шли огни. Их было много, они качались, и все они шли к тому месту, где горел сторожевой. Дойдя, они не прошли мимо, а остались. Один огонь стал тремя, три сделались десятью, и там, где горел один костёр, на берегу против брода встал лагерь.

Отец Гедеон. В то утро, когда мы переезжали, двое несли его по той дороге на жердях. Огонь у брода ждал его с тех пор и дождался. Он при своих и при огне, а я при Ютте и при мешке.

Она глядела на огни и не могла отвести глаз, потому что это было единственное, что она в этих сумерках видела.

Огни ходили по берегу, сходились, расходились, и между ними двигались люди, маленькие и чёрные на свету. Один из них стоял отдельно, у самой воды, спиной к огню, лицом к реке. Огонь обводил его по краю, в руке у него была палка, а на нём ряса. Ниже пояса его не было, там стоял туман.

Катарина взялась за перила.

Лица она не видела. Между ними лежали разлив, туман и сумерки. Она видела человека с палкой, который стоял спиной к остальным и глядел на её берег.

Это он. Или кто-то с палкой. У церкви у каждого палка.

Позвать через воду было нельзя. Через воду ей оставалось глядеть, и она глядела.

– Чего глядишь? – Ютта вышла следом и стала рядом на крыльце. – Церковные. На них глядеть нечего.

Она замолчала, и молчала дольше, чем молчит человек, который сказал всё. Потом поглядела на свою калитку.

– Не пришёл, – сказала Ютта.

– Кто?

– Тот, что у калитки. Йорг не Йорг, а с зимы каждый вечер, как стемнеет, стоял. Сегодня не стоит. – Она поглядела вниз, к воде, где в темноте лежало всё, что у неё было. – Они все сегодня у воды. Ко мне не пришёл, к воде пошёл.

Она сказала это, как сказала бы о живом Йорге, который вечером не вернулся домой, и в голосе у неё была обида, какой Катарина у Ютты не слышала ни разу. Ютта этого голоса застыдилась первая.

– Ну и пусть, мне спокойней. – Она повернулась к двери. – И ты не ходи. Чего бы ты там ни увидала.

Катарина не ответила.

Врать Ютте она не хотела, а правду говорить было нельзя. Ютта сказала бы «не ходи» во второй раз, и ослушаться старуху пришлось бы вслух, при ней.

Они все у воды, говорит Ютта, будто там никого, кроме них. А против брода стоят с огнём живые люди.

С мёртвыми отец Гедеон говорить не велел, это она слышала от него самого. А здешние звали голосом своих, хоть матери, хоть сына, и об этом за рекой не слышал никто. Кто выйдет ночью на такой голос, назад не придёт. Хельга вышла.

Через воду в темноте каждый увидит своего. Кого увидит господин жрец, она загадывать не стала. Откликнется ли, загадывать было незачем. Он из тех, кто откликается. Запрет отца Гедеона он нарушил в первый же день и сам ему об этом доложил. Он откликнулся бы и ей, позови она с этого берега, и пошёл бы на голос в воду, как Хельга в калитку.

Послать к нему было некого. Умбер ехал в Ольмар, а сама она ночью не видела и дороги под ногами.

Она стояла на крыльце и глядела на него, пока он не отошёл от воды к огню и не сделался одним из многих.

В избе Ютта полезла на печь, не глядя на гостью, и загремела там чем-то, устраиваясь. Катарина поставила посох у лавки, положила мешок в изголовье и легла, в платье и в башмаках. Засов на двери был задвинут. Позавчера у засова стоял Умбер. Сегодня засов стоял сам.

Она лежала и слушала, как Ютта затихает на печи.

Ютта уснула не скоро.

Она ворочалась, вздыхала, один раз сказала что-то в темноту, не Катарине, и наконец задышала ровно. Катарина полежала ещё, пока не уверилась, что старуха спит. Потом она встала.

Посох стоял у лавки. Она поглядела туда, где он стоял, и не взяла его. Являться к церковным с папиным посохом не стоило. К господину жрецу она бы с ним тоже не пошла. Мешок остался в изголовье.

За рекой отец Гедеон. Это он велел вбить в мою могилу гвоздь, а я из-под него вышла. Теперь я иду к его огню сама, ночью, без посоха, передать его людям то, что мне сказала Ютта. Больше им этого никто не скажет. Перстень лежал в левом кулаке, где лежал всегда.

Засов был тяжёлый и шёл долго, и каждый вершок его было слышно на всю избу, а Ютта не проснулась.

На крыльце было холодно по-ночному. Она сошла по ступеням, которые помнила, прошла двор, который помнила, и калитку нашла рукой. За калиткой стояла ночь, и ночь была ей теперь такая же, как всем, чёрная, без края и без дна. В ней были только огни. Далеко, за водой, они горели кучкой, жёлтые, и других примет у неё не было.

Она пошла на них.

Она шла вдоль плетня и вела по нему рукой. Плетень кончился, и дальше рука не находила ничего. Она пошла без плетня, по дороге, которая вела вниз сама.

Воздух сделался сырой.

Он сделался сырой разом, как в погребе, когда отворяешь дверь. Он был холодный, и в нём пахло водой и ивами. Это был туман, который утром она видела с холма, серый, от берега до берега. Она шла в нём, в том самом, где Лотти слышала голоса, и сама не слышала ни одного.

Если они разговаривают, то не со мной. Мне не слышно. Превосходно, пусть хоть обо мне!

Ей было не слышно, а тем, за водой, слышно будет. Она прибавила шагу, сколько можно прибавить шагу на дороге, которой не видишь.

Ничто её не тронуло. Ничто не стало у неё на дороге. Умбер сказал, что дальше воды им нельзя, и она шла туда, куда им нельзя, одна из всех.

Воду она нашла ногой.

Сначала башмак встал в мокрый песок, потом в холодную воду. На этот песок Умбер вывел лошадь, когда они переезжали. Яму она помнила. В яму вода тянула телегу, и колышек шёл ей навстречу, и Умбер дёрнул повод. Когда они ехали сюда, яма была слева, значит, теперь лежала справа. Умбера не было, и она взяла левее сама.

«Леди не переходят реку вброд, дитя моё».

Леди переезжают, госпожа Клотильда. Телегу я отдала.

Вода взяла её по колено.

Она не закричала. Она набрала воздуху для крика, выпустила его обратно, тихо, и пошла дальше. Холод был живой. Он входил сквозь башмаки, сквозь чулки, сквозь подол и шёл выше, и ему было дело до каждого вершка. Всю зиму вода не значила для неё ничего, мокрый подол был ей не холодней сухого. Теперь вода значила всё.

Вода поднялась ей до пояса.

Платье набрало воды и потянуло назад, как тянет толпа, в которую входишь против хода. Течение шло слева и толкало её в бок, направо, туда, где была яма. Она переставляла ноги по песку, нащупывая каждый шаг, и правую руку в перчатке держала над водой, а левый кулак, с перстнем, прижала к груди. Зубы у неё стучали. Она их сжала, и они стучали сжатые.

На середине было глубже и быстрее. Вода дошла до груди. Дно под ногой ушло и вернулось. Она подумала про яму, про колышек и про Умбера, у которого над водой оставалась одна рука. Рука у неё была. Даже две.

Потом дно пошло вверх.

Вода отпустила её до колен, потом до щиколоток, и башмак стукнул о камень. Здесь дорога шла между двумя рядами камней. Она вышла из воды у крайнего, того, на котором мужик мял шапку, когда мимо него везли покойницу. Там она и остановилась, потому что сил хватило только до берега. С подола текла вода, и ветер с реки прижал мокрое платье к ногам. Огни горели близко, в полусотне шагов выше по берегу, и один из них уже шёл к ней.

Он шёл быстро и качался на ходу. Свет его лёг на траву, на камни и на её подол, чёрный от воды. Потом свет дошёл до её лица.

У факела было лицо, чужое, молодое, с открытым ртом. Человек с факелом стоял и глядел на неё. Из реки ночью, с той стороны, не выходил к ним ещё никто. За ним подходили другие, с огнём, и становились полукругом, и ни один не подошёл ближе первого.

Говорить надо сейчас, и этому, раз он первый. Мёртвые у воды ждать не станут.

Фраза у неё была готова ещё на том берегу. Короткая и достойная, вроде записки с лакеем, она начиналась с «передайте господину жрецу». Из воды фраза не вышла. Из воды вышли одни зубы.

– Г-где он? – Зубы стукнули посреди слова, и она начала заново, злясь на зубы. – Жрец ваш где, с п-палкой? Мне его надо!

Мальчик с факелом не ответил. Рот у него так и остался открыт.

– От воды н-ночью будут звать, – воздуху хватало на полфразы, дальше приходилось вдыхать, – покойники, каждого свой. Не от… не откли… – Длинное слово зубам не далось, и она его бросила. – Молчите, и всё, кто бы ни звал!

Они молчали. Они молчали и до того, как она велела.

Чудесно. Я перешла реку вброд и заговорила, как Лотти.

Катарина стояла перед ними в мокром платье, с рекой за спиной, и дышала.

Перед её лицом, на свету, стоял пар. Он шёл изо рта белый и частый, как после бега. Все, кто подошёл, глядели на него. Они глядели на пар, а не на неё, и из всего, что она им наговорила, не услышали ни слова. Она глядела мимо них, выше, туда, где горели огни и ходили люди. Человека с палкой среди подошедших не было.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю