444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не воскресают (СИ) » Текст книги (страница 5)
Леди не воскресают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5. Мало

Глава 5. Мало

– Ну что? – спросила Лотти из соломы, едва Катарина вышла на свет. – Упокоили?

– Нет.

– А чего же? Давайте я! У меня Дистау при себе, я ж обещала!

Катарина потянула дубовую дверь за кольцо и затворила её за собой, как затворяют дверь в комнату, где лежит больной. День после склепа был такой белый, что она постояла с рукой на кольце, пока глаза не согласились его видеть.

– Лотти, это моя сестра.

– Так я и говорю, сестра. Сестру кому хочешь жалко. – Лотти подтянулась на здоровой руке, чтобы лучше видеть барышню. – Вы её сами не можете, потому что родня. А я могу, я чужая. У нас так и говорили: своих не кладут, зовут соседа.

Не жалко. Её – нет.

– Соседа не зовут, Лотти. Лягте.

– Я и так лежу.

Умбер стоял в двух шагах от двери с её посохом, там же, где стоял, когда она входила в склеп. Он протянул ей посох. Она взяла его и на камень не поглядела. Посох слушал руку, а рука спокойной не была, и глядеть, что он об этом думает, ей не хотелось.

Она стоит. Она будет стоять, пока её кто-нибудь не положит. Это буду не я. Превосходно. Теперь можно и поесть.

Есть она собиралась не потому, что ей велели. Велела ей Ирис, из темноты, последним словом, а слушаться этого слова Катарина не желала. Есть она собиралась потому, что голод, который перед склепом отошёл на шаг и сел, теперь подошёл вплотную.

– Умбер, подайте хлеб.

Лотти уже развязывала узелок на шее здоровой рукой и зубами. Из узелка она вынула второй хлеб Ютты, круглый, вчерашний, с горелым боком.

– Вам, живым, надо, – объявила она и протянула его через борт. – Мёртвым хлеб что? Мёртвым он не идёт.

– Вчера он вам шёл.

– Так вчера я ещё думала, что живая.

Умбер встал на колесо, отгрёб от борта солому и расстелил на голых досках тряпицу из-за ливреи. Хлеб он положил посередине и подвернул к нему угол. С борта на этот стол глядела угольная опись.

Катарина ела стоя, у борта, как не ела никогда. Хлеб был кислый, с горелой коркой. Он кончился раньше, чем она успела решить, прилично ли ей захотеть второй кусок.

Лотти глядела на неё из соломы, подперев щёку здоровой рукой.

– Вот и правильно, стоя быстрее.

Подумать только. Я ем у телеги, как девка из её школы, и мне вкусно.

Говорить с полным ртом она не стала и дожевала. Потом вытерла пальцы о тряпицу вместо салфетки и распорядилась:

– Теперь мы едем к двери.

– Так мы утром уже ехали, – напомнила Лотти. – А он третий день не отвечает.

– На стук он не отвечал. Ирис сказала: живых он туда не пускал, а меня впустит.

– Когда?

– Этого она не сказала.

Лотти подумала.

– А может, он не видит, что вы теперь живая? Там же темно, и дверь.

Катарина поглядела на неё.

– Чего?

– Ничего, Лотти. Вы это верно сказали.

Лотти не привыкла быть правой и на всякий случай промолчала.

Живых он не пускал, меня впустит. Он не видит, что я живая, потому что у него темно и дверь. Значит, надо, чтобы увидел. Чем ему увидеть живого через камень?

– А если не впустит? – Лотти спросила это так, как спрашивают, сколько осталось хлеба.

– Тогда останется господин Сильвен. До него два дня пути, а у вас рука.

Лотти поглядела на свою руку под овчиной, как на вещь, о которой ей напомнили некстати.

– Рука подождёт, это ж плата.

– Какая плата, Лотти?

– Такая, как у вас. – Лотти даже приподнялась, чтобы объяснить как следует. – У вас после работы кисть отваливалась, и язык, а вы пришивали и шли дальше. Вот и у меня. Я над вами читала два раза, и над кузнецовым сыном, вот рука и не идёт. Я плачу, как вы платили. У нас, у некромантов, так заведено.

У нас, у некромантов.

Ответа у Катарины не нашлось. За работу некромант платит телом, это она выучила первой и первой же показала Лотти, на собственных пальцах. По их общим правилам Лотти была права, и Катарине захотелось, чтобы правила у них были разные.

Она отдала тряпицу Умберу, Умбер стряхнул крошки на землю, свернул тряпицу и убрал за ливрею. Ехать было недалеко, вокруг холма. Он повёл лошадь в поводу между пнями.

Пни были яблоневые, серые и низкие, и она уже проезжала между ними к сестре. С краю, там, где папа копал в корнях, лежал Тодд. Он лежал, а не стоял. Папа положил его под яблоней, как он просил, и Тодд был единственный в этом саду, кто лежал там, куда его положили. Стояли здесь чужие.

Солнце уже перешло на ту сторону холма, где была река, и от пней легли тени. Катарина опять проехала мимо мёртвых у ямы и опять ждала, что хоть один поднимет голову. Ни один не поднял. А чего она, собственно, ждала?

Лошадь встала сама. К этому месту она уже привыкла.

– Умбер, я иду вниз. Лотти остаётся в телеге.

– Не остаётся! – Лотти села так быстро, что овчина съехала. – Барышня, мне вниз можно, мне туда дорога, я мёртвая! И потом, кто вам там светить будет? Вы ж не видите!

– Умбер светит.

– Умбер двумя глазами светит, а я вижу всё!

Это была правда, и правда была на стороне Лотти второй раз за день. Катарина поглядела на Умбера. Умбер ждал, что решит хозяйка.

– Хорошо. Снесите её вниз, Умбер.

Умбер взял Лотти поперёк. Свой посох, с одной лентой, она держала на весу здоровой рукой. По сходням он сошёл с ней так, как дома сходил с лестницы с большим блюдом. Лотти при этом ничем не помогала и ничему не мешала. Внизу он поставил её на нижнюю ступень и поднялся обратно, за госпожой.

Потом настала её очередь.

Внизу было темно. Не как в склепе, где свет лежал от двери до середины, а темно совсем, по-подвальному. Перед Катариной, на сходнях, встали два угля.

– Идите впереди, Умбер.

Угли повернулись и пошли вниз, и она пошла за ними.

Дома по верхнему коридору, где свечей не было, она ходила за лакеем со свечой. Свеча плыла впереди, а за ней шёл подол. Угли плыли впереди так же. Только свеча светила на стены и на ступени. Угли светили сами себе. Под ногами у неё не было ничего, кроме того, что она находила башмаком. Посох был при ней. Щупать им ступени, как нищий на паперти, она не собиралась.

Она нашла первую ступень. Потом нашла вторую. На третьей она остановилась, потому что ноги дальше не пошли.

Мне страшно.

Это было так ново, что возмутиться она догадалась не сразу. Темноты она не боялась никогда. С осени она ходила в ней как в собственной зале и видела каждую ступень. Теперь ступени были те же, а глаза другие. В двадцать один год, в папином подвале, ей было страшно сойти вниз.

– Барышня, вы чего встали? – спросила Лотти снизу.

– Я иду.

– Вы стоите. Там ещё семь ступенек, я считаю.

Умбер вернулся на две ступени и встал ниже, так, что угли оказались у самых её колен. Она пошла на них и считала вместе с Лотти. Седьмую она нашла раньше, чем Лотти её назвала.

Кресло она нашла коленом, в трёх шагах от двери, где оно стояло, и прислонила к нему посох. Лист на подлокотнике она нашла пальцами и не тронула. Дверь она нашла ладонью, и камень под ладонью был холодный.

Лотти сидела на нижней ступени с посохом поперёк колен и видела всё. Это было слышно по тому, как она говорила.

– Кресло стоит, где стояло, и лист на нём лежит. Дверь перед вами, со звездой, и трещина на ней. Барышня, вы прямо перед дверью, на шаг.

– Благодарю вас.

– А Умбер у косяка стоит и светит глазами.

Катарина стояла перед дверью, которой не видела, и собиралась с ней говорить. Начинать следовало с имени. Так она начинала со строем на дороге, и строй расходился.

– Катарина Тэрн, – назвалась она двери.

Голос ушёл вниз и вернулся ни с чем. Дверь не сделала ничего. Строй на дороге расступался от этого имени, как гости перед хозяйкой, а дверь гостьей не была. Она была папина, и папино имя у неё уже было, своё.

Имя у неё есть. Ей надо другое.

Второе, что у неё было живого, было дыхание. Ирис увидела его раньше лица. Катарина наклонилась к звезде, как наклонялась в детской к стеклу, чтобы подышать на него и нарисовать пальцем. Она подышала на камень.

Звезда осталась звездой.

– Барышня. – Лотти на ступени помолчала. – Запотело и сошло. Вы на неё дуете?

– Дышу, Лотти.

– Это ж дверь.

– Я помню, что это дверь.

Два. Имя она не взяла, пар не взяла. Что у меня ещё есть живого?

Этой двери она в детстве не видела ни разу. В подвал папа ходил со свечой и без детей. Всё, что она о подвале помнила, был папа, который выходил оттуда по утрам с землёй на манжетах. Она выросла в доме над этой дверью, которая ни разу не понадобилась ей самой. Теперь она третий день стояла перед ней просительницей, как чужая.

Пока она думала, Умбер делал своё. Ливрея прошла мимо неё к двери, и по камню, сверху вниз, медленно пошла ладонь. Катарина её слышала.

– Умбер трещину щупает. – Лотти видела и это. – До самого низу.

У порога ладонь остановилась, что-то мелко щёлкнуло у Умбера в пальцах, и он выпрямился.

– Госпожа.

Он взял её левую руку, голую. Она разжала кулак, и он положил ей на ладонь, рядом с перстнем, что-то мелкое. Это был камень, с ноготь, острый с одной стороны и гладкий с другой.

– Крошка, госпожа. Лежала снаружи, под дверью. Края у трещины наружу.

– Может быть, это копатели? Они били снаружи, я видела кирки.

– Это не копатели, госпожа. Крошку выперло изнутри.

– Кто?

Умбер не ответил.

Папа, у вас там кто-то толкает дверь. Это не вы, вы бы постучали.

Третье подсказал ей папа. Зимой, в чужом доме, она читала его лист. На листе стояло, что имя берёт одного, а кровь всех, в ком она есть. Своих папа считал по крови. Она читала это о чужой крови и о чужих. Своей у неё тогда не было ни капли. Лист и теперь лежал в мешке у Умбера, в связке с другими, и доставать его в темноте было незачем. Его она помнила наизусть.

Пришлось бы занять. Так она сказала тогда гувернантке, у чужой книги, и это было смешно. Теперь у неё была кровь. Откуда, Умбер сказал ещё вчера. Оттуда, из-за этой двери.

– Умбер, дайте мне иглу.

Ливрея зашуршала у косяка. Умбер нашёл в мешке моток и вынул из него иглу, ту самую, которой она всю зиму шила себе пальцы и язык. Подавать он её не стал.

– Позвольте, госпожа.

Он стоял с иглой наготове. Дворецкий дома Тэрн предлагал пустить госпоже кровь сам, и голос у него был такой, будто это делалось в доме Тэрн каждую пятницу.

– Благодарю вас, Умбер, я сама.

Перстень она переложила в правую перчатку, как вчера, и крошку туда же. Левая рука осталась голая. Указательный палец на ней был тот самый, которым она показывала Бертольду, куда ставить супницу. При жизни его не касалась ни одна игла, кроме иглы для рукоделия, а рукоделие она не любила.

Иглу она взяла двумя пальцами и поднесла к подушечке.

И не уколола.

Зимой она шила этой иглой собственную кисть, насквозь, по пять стежков. Игла шла в неё, как в сукно. Теперь она стояла над собственным пальцем. Палец ждал, а рука с иглой не шла вниз. Она велела руке, а рука не послушалась.

Возмутительно. Я пришила себе язык, а уколоть палец не могу!

– Барышня, давайте я! – Лотти уже поднялась со ступени, держась за стену. – Мне ж не больно, я мёртвая, я мигом! Я девкам занозы вынимала, у меня рука твёрдая!

– Лотти, сядьте на место.

– Так вы ж стоите!

– Я стою, потому что думаю.

Лотти села, недовольная. Умбер у косяка не шевелился и иглу обратно не просил.

«Леди не пускают себе кровь».

Гувернантка дождалась своего. Катарина выслушала её до конца.

Леди не пускают себе кровь, у леди для этого лекарь. Лекарь был у папы в доме. Дома больше нет, над головой у меня яма, и на всю яму одна игла. Папа не отвечает, Ирис стоит. Так что я пущу.

Она уколола.

– Ай.

Это было вслух. Боль была маленькая, с иглу, и деться от неё было некуда. За неё Катарина разозлилась на иглу сильнее, чем на все ухабы разом.

– Кровь, – сказала Лотти со ступени.

Она сказала это не так, как говорила «ой», и не так, как говорила «мёртвая». Она сказала это носом. Катарина обернулась на голос. В темноте Лотти не было видно, а слышно было, как она потянула воздух, раз и другой, в сторону пальца.

– Красная, – доложила Лотти. – Барышня, у вас красная, как у людей! Можно поглядеть поближе?

– Нельзя. Вы сидите, где сидите, и не вставайте.

– Я и сижу, я только носом!

Капля набухла на пальце тёплая. Катарина нашла звезду ладонью, середину, где сходились лучи, и прижала к ней палец.

Камень был тёплый. Каплю он взял сразу. Так брала чернила промокательная бумага на папином столе, когда она подсовывала её под перо, пока папа не глядел. Капля ушла в камень. Под пальцем на два удара сердца стало теплее, а потом сделалось как было.

Ну?

Дверь стояла.

Умбер отошёл от косяка. Ливрея прошла мимо, ладонь пошла по камню сверху вниз и остановилась у самого её пальца.

– Шире на волос, госпожа.

Он помолчал ровно столько, сколько дворецкий молчит, прежде чем доложить, что ужина не будет.

– Мало, госпожа.

Мало.

Это слово она услышала целиком, и оно было хуже, чем «не отвечает». Что папа не отвечает с позавчера, можно было терпеть. А тут дверь ответила. Она взяла и ответила ей одним словом.

– Так дайте ей больше! – Лотти уже стояла. – Барышня, с пальца ж по капле! Давайте ладонь, я вам ладонь чиркну, как Ильза мальчику, до чашки!

– Лотти!

– Чего? Он же сам сказал: мало!

Она и сама так думала, раньше Лотти. Палец она уже снова поднесла к звезде. На нём набухла вторая капля.

Лотти набрала воздуху, чтобы сказать ещё, и не сказала. Это было слышно со ступени.

– Барышня, – зашептала Лотти. – Они на вас глядят.

– Кто?

– Все, которые наверху. Повернулись и глядят на вас, все, сколько есть.

Катарина подняла голову.

Над сводом, там, где был день, ещё светлело небо. На нём стояли они. Весь край ямы был ими утыкан, как вчера. Вчера она видела снизу затылки, платки и спины. Теперь из-под платков на неё глядели лица. Разобрать их было нельзя, свет был не тот, а видно было, что это лица, потому что все они были повёрнуты вниз, к ней, до одного.

Хоть бы один поглядел на меня, думала я у ямы. Вот и поглядели!

Ей захотелось спрятать палец за спину. Она стояла под ними с поднятым пальцем, как стояла бы в зале, войдя последней, когда все уже сели.

– Не надо, госпожа, – проговорил Умбер.

Он сказал это у самого косяка, тихо.

– Почему?

– Если так, он проснётся.

Больше он не сказал ничего.

Она стояла с каплей на пальце. Проснётся тот, кто за дверью, на кого они все глядят из сада и кого Лотти позавчера, у этой самой двери, назвала словом из балагана. Спрашивать ещё раз, кто, она не стала. Она спросила другое, тем голосом, каким дома спрашивала, где папа, когда папы не было к ужину.

– А что будет, если он проснётся?

Умбер молчал.

Он молчал не так, как молчал дома, когда ответ был, но был не для детей. Так он не молчал при ней никогда. Лотти на ступени не дышала. Через всю яму было слышно, как наверху переступила лошадь.

– Не знаю, – сказал Умбер.

Катарина опустила палец. Иглу она протянула туда, где стояли угли, и Умбер её взял.

Он стоял у косяка с иглой, и ответа у него не было. Теперь ей не отвечали оба.

Она переложила перстень из перчатки обратно в левый кулак, вместе с уколотым пальцем. Кулак от этого сделался мокрый. Иглу Умбер убрал в моток сам, не спросив.

– Наверх, – сказала Катарина.

Она сказала это двери, Умберу, Лотти и всем, кто глядел сверху. Голос вышел целый. Первой Умбер снёс наверх Лотти. Катарина взяла от кресла посох и поднималась за ними сама, по ступеням, которые находила башмаком. Она ни разу не остановилась, потому что сверху, с неба, на неё глядели мёртвые.

Наверху был вечер, настоящий, серый. В нём стояла телега.

Умбер положил Лотти в солому и подоткнул овчину. Потом он встал у заднего борта, с мешком, спиной к телеге и лицом к яме. С места он не сходил.

Катарина села в солому рядом с Лотти. Другого места для неё в этом саду не было. Кресло хозяйки стояло внизу, у двери, пустое, и лист на нём лежал.

Солнце село, и холод пришёл сразу. Это был не тот холод, который был при ней с осени, ровный и ничей. Этот лез в рукава и под подол, и ему было не всё равно, где щель. Она сидела прямо, а печи, у которой можно сидеть прямо, в саду не было.

Лотти под овчиной горела. Жар от неё шёл за ладонь.

– Лотти, подвиньтесь к борту.

– Зачем?

– Я лягу с вами под овчину.

Лотти подвинулась и второго «зачем» не спросила. Катарина легла в солому, в платье, в башмаках, спиной к горячей спине своей компаньонки. Овчину она натянула до подбородка.

Овчина пахла избой Ютты, печью, щами и самой Юттой. Под ней было тепло с той стороны, где Лотти, и холодно с той, где борт.

Я греюсь о компаньонку, как о печь. Госпожа Клотильда, отвернитесь. У меня есть спина, и она мёрзнет.

– Барышня, вы чего жмётесь?

– Я не жмусь, я лежу.

– Жмётесь. – Лотти подумала над этим. – Вот при жизни я бы вам сказала: барышня, вы ко мне как к печке. А теперь мне всё равно, грейтесь.

Катарина лежала и глядела в небо, потому что больше глядеть было некуда. Небо было тёмное, и в нём не было ничего, кроме холода. Вокруг телеги, в двух шагах, стояли пни, а между пнями стояли они.

Она их не видела. Она помнила, где они стоят. Этого ей было довольно.

– Лотти. Они глядят?

– Глядят, – отозвалась Лотти сразу, не поворачиваясь. – На вас глядят, все до одного. И тот, с лопатой, тоже повернулся. Он в яму глядел, а теперь на вас.

Превосходно.

Катарина натянула овчину на голову.

Она сделала это так, как делала маленькой, когда няня входила гасить свечу, а она ещё не дочитала. Дышать под овчиной было нечем. Печь Ютты пахла в самый нос. Так было лучше. Под овчиной никто не глядел.

Ужасно. Хозяйка холма лежит под чужой овчиной с головой, а гости стоят и ждут!

Под овчиной было слышно, как Лотти повернула голову.

– Барышня, а у воды разговаривают.

– Кто?

– Не разберу, их много. Как у нас в спальне после света, когда все шепчутся, а что, не слышно.

– Они вас зовут?

– Не-е, они промеж себя.

Катарина высунулась из-под овчины и стала слушать.

Внизу, под холмом, шла река. Воду под ивами она слышала, далеко и ровно, и ничего, кроме воды. Лотти рядом слышала больше. Так было со вчерашней ночи, с калитки Ютты.

– Умбер. Что там?

– Тени сошлись, госпожа. – Угли у заднего борта повернулись к реке и обратно, к яме. – Выше утреннего.

Туман Вязов стоял у воды. Утром он встал на разливе. К ночи он поднялся выше. В нём, по словам Лотти, кто-то разговаривал.

Ютта сидит там одна с кочергой и веретеном и не отвечает. Она умеет. А я умею только не слышать.

Умбер снова стоял у борта лицом к яме. Он простоит так до утра, это она помнила по Ютте. Утром он скажет ей, выше туман или ниже, и это будет весь его доклад. Весь её дом стоял на том, что Умбер держит в голове всё, от чая и вилок до того, кто кому кланяется и где у папы что лежит. Нынче у двери он замолчал на вопрос. Дом от этого не упал, а сделался меньше. Такой дом у неё теперь и был. Телега, овчина, яма и дворецкий, у которого записано не всё.

Спать она не собиралась. Спать в саду, при мёртвых, которые глядят, при тумане, который разговаривает, под овчиной, которую велено вернуть, она не стала бы никогда. Она закрыла глаза, чтобы не глядеть в небо. Закрыть глаза – это ведь не спать.

По странному стечению обстоятельств почти сразу наступило утро.

Роса лежала на овчине, на соломе и на её перчатке. Пар шёл изо рта, свой. Над холмом светало, серо и холодно. В сером свете вокруг ямы стояли они. Катарина первым делом поглядела на них, при свете.

Они глядели на неё. Теперь она видела это сама, своими глазами.

Она села в соломе и поглядела дальше них, вниз, туда, где за краем сада холм уходил к реке. При свете реку было видно. Вернее, видно было то, что стояло на ней вместо реки. Туман поднялся выше вчерашнего, серый, от берега до берега, и сверху был ровный, как подстриженная изгородь. Ив под ним не было. На том берегу, где река поворачивала, догорал жёлтый огонь сторожей, утонувший в нём до половины. Вчера Ютта сказала про этот туман, что таким он ещё не ходил. Нынче Ютты рядом не было.

Она глядела на туман, а то, что пришло к ней в эту минуту, пришло не оттуда. Оно пришло из неё самой, из-под синего сукна, раньше, чем она успела о нём подумать.

Голод.

Вчера он был смешной, как солома и ухабы. Нынче она поглядела на него так, как поглядела вчера на руку Лотти, и смешно не было.

Хлеба больше не было. Она это помнила и всё равно поглядела на узелок у Лотти на шее.

Лотти лежала.

Она лежала на спине и глядела в небо, не моргая.

– Лотти, вставайте, уже светло.

– Я встаю.

Она не встала. Она подтянула здоровую руку, упёрлась ею в солому и села до половины. Дальше солома её не отпустила. Она легла обратно, не удивившись. Овчина легла на неё, как лежала.

– Не встаётся, – сообщила Лотти небу. – Ничего. Вчера рука не шла, нынче всё. У мёртвых так и бывает, сначала одно не идёт, потом всё.

Катарина стояла над ней на коленях в соломе и глядела ей в лицо. Лицо было красное от жара и спокойное. Спокойствие это было хуже жара. Она потрогала ей лоб тыльной стороной руки, как трогала Ютта. Лоб был горячее её руки, а рука у неё была тёплая, своя.

– Барышня. – Лотти сказала это небу, не ей, тем голосом, каким вчера утром у Ютты говорила «мёртвая». – Мне к мастеру надо. Он один знает, что нам делать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю