Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
Леди не воскресают
Глава 1. Вы ожили!
Глава 1. Вы ожили!
Кто-то стучал.
Стук был негромкий, два раза и ещё два, как стучит в кабинет гость, который не уверен, что можно войти.
Катарина подняла голову. Темно было так, как бывает в детской, когда няня унесёт свечу, и стук шёл из этой темноты.
Папа.
За дверью был папа. Он сошёл туда четыреста лет назад и не вышел. За той же дверью лежал и тот, кого папа сторожил. Этот стучать не стал бы.
Вчера она стукнула папе два раза, там, докуда доставала в детстве, и он не отозвался. Дома он никогда не отзывался на первый стук, он дописывал строку.
Папа дописал.
Она села прямо, насколько пускала спинка, и стала ждать его слов. Стук не кончался. Он шёл ровно, два и два, ближе двери, ближе её колен.
Он был уже под синим сукном, слева, там, где всю её жизнь что-нибудь делалось, когда она входила в залу, когда папа поднимался из подвала к супу, когда по дороге в Ольмар уходила спина в глине. С осени там не делалось ничего, и она прижала к этому месту правую ладонь, в перчатке.
Стук пришёлся прямо в ладонь.
Под сукном слева у человека стучит сердце, этому её учили в детской. С осени сердце у неё молчало, и за эти месяцы она успела забыть, что оно вообще умеет стучать.
Нет. Помилуйте, нет. Это папа. Это снаружи.
Она отняла руку, а стук не перестал. Тогда она открыла рот, чтобы позвать Умбера, и услышала собственный вдох. Воздух вошёл в неё холодный, с тем звуком, с каким дышит спящий, и вышел обратно.
Следом пришло то, от чего руки и ноги сделались чужими и мелко задрожали. Это была не болезнь и не страх, и она перебрала то и другое, прежде чем вспомнила слово. Это был холод, самый обыкновенный. Холодно было ногам, рукам, спине, шее. А ведь холодно ей не было ни разу с тех пор, как она встала, ни в снегу, ни на ветру у брода. Снизу тянуло, как из колодца, Лотти говорила это вчера, и вчера Катарине было решительно всё равно, откуда тянет. Дома, если хозяйке делалось холодно, это значило, что Марта не протопила, и Марта об этом слышала. Здесь сказать было некому.
Она подняла руку к лицу, близко, к самому носу, и руки не увидела.
Мёртвые видят в темноте. Она видела в темноте с первой своей ночи, в гробу, каждый сучок на доске. Сейчас она не видела ничего, кроме двух углей у косяка.
Я мёрзну у папиной двери и не вижу собственной руки, как барышня без свечи.
Угли глядели на неё.
– Умбел.
Голос вышел хриплый и чужой, в нём что-то шуршало, как в печной трубе. Угли не моргнули. Умбер глядел на неё так всю ночь, она в этом не сомневалась, и за всю ночь не сказал ни слова, хотя слов у него теперь было полно.
У колена шевельнулась Лотти.
Она спала, привалившись щекой, и щека жгла сквозь сукно. Теперь Лотти подняла голову и потянула носом, два раза, коротко.
– Барышня.
Голос у неё был сонный, в жару, и очень тихий.
– Барышня, у вас грудь ходит.
– Лотти. Тише.
– Так я ж тихо. Я вижу, я ночью всё вижу. Вы… – Лотти поднялась на коленях, и горячая рука нашла в темноте её левую руку, голую, на подлокотнике, и легла сверху.
Рука у Лотти всегда была горячая, так горячая, что с осени Катарина грелась ею, как грелкой, и стыдилась этого ровно столько, чтобы не отнимать. Теперь рука Лотти лежала на её руке, и не было понятно, кто кого греет.
– Тёплая, – выдохнула Лотти. – Барышня. Барышня, вы тёплая!
– Лотти.
– Вы ожили!
Она закричала это так, что Катарина отшатнулась в спинку. Крик ушёл вверх по лестнице и вернулся оттуда дважды, как вчера возвращался её стук. Потом стало тихо, и в тишине было слышно, как Катарина дышит.
Лотти плакала и смеялась разом. Она тёрла её руку обеими своими, будто руку можно было натереть ещё теплее.
– Ожили! Я ж чувствовала, у вас грудь ходит, я думала, мне со сна, а оно ходит! Барышня, вы живая!
«Леди не воскресают, дитя моё».
Гувернантка произнесла это ясно и строго. Этого правила она дожидалась четыреста лет и наконец дождалась.
А что же я тогда делаю, госпожа Клотильда? Скажите, я перестану.
Гувернантка не ответила. Как перестать, в её правилах не было, и про гроб когда-то не было.
Катарина вытащила руку из горячих ладоней Лотти и положила обратно на подлокотник, ровно. Рука лежала раскрытая. Это дошло до неё не сразу, а когда дошло, у неё внутри всё ухнуло вниз, до самого кресла.
Кулак был разжат. В кулаке с вечера лежал папин перстень.
Она провела пальцами по подлокотнику, по подолу, по сиденью рядом с собой и ничего не нашла. Она нагнулась к полу, в темноту, но темнота была пустая и каменная.
– Умбел. Где?
Она протянула раскрытую ладонь туда, где горели угли. Объяснять дворецкому, что потеряно, в доме Тэрн не требовалось. Угли сдвинулись с места, к ней подошли два башмака. Что-то холодное и тяжёлое легло ей в ладонь, круглое, с камнем.
– У меня, госпожа.
Она сжала кулак так, что перстень врезался в пальцы.
– Как он?..
– Вы спали, госпожа. Он упал.
Я спала.
Она не спала с осени ни одной ночи, ни в сарае у мельника, ни в карете поперёк пола, ни на лавке у чужого камина. Мёртвые не спят. Ночь была её время, и она просиживала её прямо, думая о своём. А этой ночью она сидела у папиной двери, ждала ответа и уснула, как ребёнок в гостях, который не досидел до десерта.
И выронила папин перстень во сне, как варежку! На каменный пол!
– Долго?
– До утра, госпожа.
Какого утра, она не спросила. Внизу утро не отличалось от ночи. Умбер отступил к косяку, угли встали на прежнее место.
– Он всю ночь его держал, – сообщила Лотти откуда-то снизу, у ножки. – Я проснулась, а он стоит и держит на ладони, как блюдо. А вы спите. Я думала, вы так сидите, а потом вы носом…
– Лотти.
– Ну носом же. Вот так. – Лотти показала как, и это было слышно.
– Лотти. Компаньонка не показывает леди, как леди спала. Компаньонка этого не видела.
– Так я ж видела!
Катарина решила считать, что нет, и стала слушать своё тело, потому что больше слушать было некого. Она стучала, дышала и мёрзла, всё разом. А в животе, под сукном, ниже стука, что-то сжималось и просило. Чего? Имени этому она не находила. С осени ей ничего не было нужно, ни есть, ни пить, ни спать, и слова для этих нужд она растеряла раньше, чем пальцы. Оно было такое неприличное, что она сперва решила не замечать и его.
Потом она почуяла пирог.
Он лежал у порога, на тряпице, совсем близко, и с вечера был просто пирог, который Умбер поставил двери. Всю дорогу ей доставался от еды один запах, а есть от него не хотелось. Хлеб, суп, пироги Ильзы пахли, как пахнет чужой праздник за стеной. Теперь пирог пах капустой и луком, холодный, с каменного пола. То, что сжималось у неё внизу, рванулось к нему всем животом.
Голод. Это голод, вот оно что. Я помню его по детской, когда опаздывала к обеду.
Он был глупый и настырный, как Лотти. Ждать не умели оба.
– Умбел. Подайте.
Угли задумались. Это был один вдох, за который дворецкий дома Тэрн решал, положено ли подавать хозяйке ужин, который он сам накануне поставил перед дверью её отца. Потом башмаки прошли к порогу. Тряпица зашуршала, и Умбер поднёс к её коленям пирог на тряпице, снизу, под руку.
Она взяла его правой рукой, прямо в перчатке.
– Барышня! – Лотти вскочила и села обратно, потому что плечо не пустило. – Вы чего? Вы ж мёртвая были, вам нельзя!
– Мне можно.
– Это ж последний был! Я его двери… то есть Умбер его двери… Барышня!
Катарина откусила.
Пирог был холодный, сырой снизу, с тряпицы, и это был самый вкусный пирог за всю её жизнь, включая ту часть жизни, когда у неё была кухарка. Она откусила ещё, не дожевав, и ещё. Так Тэрны не ели никогда, в темноте и с крошками.
Да чтоб вас всех. Тэрн ест руками с полу у папиной двери, как собака у крыльца, и не может остановиться.
– У вас на подбородке, – доложила Лотти. – Нет, левее. Ну дайте я!
Горячие пальцы смахнули ей что-то с подбородка, и это было уже ужасно, сверх всякой меры. Катарина отвернулась и дожевала в сторону. Жевать она почти забыла. Зубы были свои, язык свой, на нитке, а приводить их в согласие приходилось на ходу.
Я доедаю папин ужин. Госпожа Клотильда, вас здесь нет, и слава богу.
Пирог кончился. Она облизала бы пальцы, но они были в перчатке, и это её спасло.
Умбер поднёс ей тряпицу, ту, на которой лежал пирог, сложенную вчетверо, углом вперёд, как подавал дома салфетку. Катарина взяла и вытерла рот. Тряпица пахла капустой, и это была первая салфетка в доме Тэрн за четыреста лет.
– Благодалю.
– Госпожа.
Крошки в перчатке остались. Она чувствовала каждую.
Всё, что умеет живое тело, она делала теперь по второму разу в жизни и каждое умение узнавала с опозданием, как барышня узнаёт на балу гостей, которых ей называли в детской.
Мёрзну, сплю, ем, роняю перстни. Довольно! Мне нужен свет.
Посох лежал у неё на коленях, рядом с колоколом. Она взяла его правой, как брала всегда, и захотела света. Вчера она хотела, камень белел, и свет бежал по серебру вниз. Это она умела с осени, и никто её этому не учил.
Камень не побелел.
Она захотела сильнее, изо всех сил, и камень в навершии остался тёмным, она даже не видела, где он. Посох лежал в руке тяжёлый, деревом и серебром, и больше ничем.
Свет не идёт.
Это было так странно, что сначала не было страшно, как с пером, которое вдруг не пишет. Она встряхнула посох, будто перо, и Лотти снизу прыснула.
– Лотти.
– Так вы ж его трясёте, как у нас в школе девки трясли, когда не выходило!
Катарина сидела в темноте с папиным посохом в руке. В перчатке у неё были крошки, в животе пирог с полу, а посох она трясла, как девка из школы, и Лотти сказала ей это вслух.
Нет уж. Я Тэрн. Посох папин, дверь папина, подвал папин, и я желаю видеть, где я сижу.
Камень побелел.
Свет побежал по серебру. Из темноты разом вышли её колени с колоколом, рука Лотти на ступени, лицо Умбера, повёрнутое к ней, и дверь со звездой. Всё стояло на своих местах. Всё было хорошо.
Вот так. И нечего было трясти.
Хорошо было один вдох. Свет остался, а темнота пришла не из подвала, а изнутри, с краёв глаз, и пошла к середине. Голова у неё пошла кругом, как ходила на уроках танцев после третьего круга, только там это было приятно. Посох потяжелел в руке, как тяжелел всегда после работы, а работы не было. Она его не выпустила. Чьи-то холодные пальцы вынули его у неё из руки, и камень погас.
– Госпожа.
Она сидела, вжавшись в спинку. В глазах у неё было темно, в подвале было темно, и она не сразу разобрала, где кончается одно и начинается другое.
– Барышня! – Лотти вцепилась ей в колено. – Барышня, вы чего?
– Ничего. – Голос вышел тонкий. – Я села.
Он берёт у того, кто держит. С мёртвой он брал ноги и швы, и я не замечала. С живой он взял голову, и сколько брать, он решил сам. «Плати», писал папа. Папа, вы не написали, сколько.
Теперь ей стало страшно. Мёртвых и темноты она не боялась и бояться не умела. Страшно было, что Лотти это видела, а она сама не видела теперь даже собственных колен.
– Умбел. Свет.
Угли глядели. Другого света у него не было, кроме этих двух, и он не притворялся, что есть.
– В подвал ходят со свечой, – сказала Катарина в темноту. – Это и дети помнят, кого туда не пускают.
– Так свечку не взяли, – отозвалась Лотти. – Вы ж и так видели. А теперь не видите. Как люди.
Как люди.
Она не ответила. Угли сдвинулись, и башмаки прошли мимо кресла, к двери. Потом Умбер провёл ладонью по двери, сверху вниз, медленно, и в темноте это было слышно лучше, чем видно. Ладонь остановилась. Ливрея зашуршала ниже, у самого порога, с этой стороны двери, и что-то мелкое щёлкнуло у Умбера в пальцах.
– Что вы делаете?
– Трещина, госпожа. Шире на палец, чем вчера.
– А это?
– Сор, госпожа.
Он, разумеется, убрал это за ливрею, где у него не пропадало ничего, и угли вернулись к косяку.
Дворецкий подбирает сор с полу перед дверью. Хоть что-то в этом доме делается правильно.
Катарина встала.
Ноги её держали, но не сразу. За ночь она их отсидела, как живая, и колени сделали то, чего у леди при людях не бывает. Она схватилась за спинку, а Лотти подхватила её под локоть здоровой рукой и не отпустила. Умбер вложил ей в свободную руку посох, камнем вверх. Она взяла его осторожно, как не брала никогда.
– Идём к свету.
– Куда к свету? Тут же лестница!
– Вы видите лестницу, Лотти?
– Вижу. Я ж вам говорю, я ночью всё вижу, у меня глаза такие.
– Тогда ведите.
Лотти думала над этим не дольше, чем Умбер над пирогом, и взяла её за руку. Рука была как печка. Колокол остался на сиденье, куда съехал с её колен, и угли нырнули за ним раньше, чем она успела велеть. Катарина сжала руку Лотти и пошла за ней в темноту, с посохом в другой руке. За спиной у неё, не прибавляя шага, шли два угля.
Ступени были широкие, не по человеческой ноге, и каждую надо было искать башмаком.
Вчера она сошла по ним и ни разу не поглядела под ноги. Нынче она нащупывала край, ставила ногу, подтягивала вторую, и Лотти впереди ждала.
– Ступенька. Ещё. Тут большая, барышня, давайте руку.
– Я вас не вижу, Лотти.
– А я вас вижу. Вы бледная.
Дыхание у неё сделалось громким, ему было тесно в груди, и оно выходило с шумом.
– Барышня, вы сопите.
– Я не соплю.
– Сопите. Как лошадь на ухабах.
«Леди не сопят, дитя моё».
Я с осени дышала только напоказ, госпожа Клотильда. Дайте мне привыкнуть.
Гувернантка смолчала, и Катарина посопела ещё две ступени, назло.
В верхнем подвале стояла та же темнота, только тишина тут была другая, с ветром наверху. Лотти повела её быстрее, между крюками в стенах, к сходням, а сходни были другая папина дверь, дубовая, положенная на разбитые ступени. Катарина поднималась по ней, держась за край, и доска под рукой была холодная и мокрая.
Над ямой было небо.
Оно начиналось сразу за краем, серое и чистое, и светлело на глазах. Потом из темноты вышли рука Лотти в её руке, чёрная от угля, посох, собственный подол в земле. Всё это было здесь всю ночь.
Свет. Самый обыкновенный свет, и я вижу, как все.
Она вылезла на край и встала.
Утро было холодное. Вчера небо висело мутное, а нынче его словно вымыли, и оно стояло высоко, без единого облака, бледное, и с реки шёл ветер. Она вдохнула его, потому что теперь так делалось само, и выдохнула.
Перед лицом у неё повис пар.
Он был белый и совершенно настоящий. Он вышел из неё, постоял в воздухе и растаял. Из Лотти рядом вышел такой же.
– Ой. – Лотти уставилась ей в рот. – Это у вас!
Катарина закрыла рот.
Пар шёл из носа. Она задержала дыхание по науке Лотти с дороги из Хольма, «и через раз можно, никто ж не считает». Считать теперь было кому. Лотти считала вслух. На девяти Катарина выдохнула так, что пар пошёл облаком, а Лотти засмеялась и схватилась за плечо.
– Ещё! Барышня, ещё раз!
– Лотти.
– Да вы ж как чайник!
Теперь я не могу перестать, и смешно это одной Лотти.
Лошадь стояла там же, где вчера, в саду, у телеги, между пнями, и глядела на них через плечо.
– Она не ела, – сказала Лотти. – Солома как была.
– Умбел даст.
– Так есть же! А она не ест. – Лотти поглядела на телегу. – А у нас хлеб один остался. Вам же теперь есть надо, барышня.
На борту телеги чернела опись. Под последней строкой оставалось ещё много места, и Катарина отвела глаза.
Дальше лошади стояли мёртвые.
Вчера они стояли вокруг холма, по полю до самой реки, и глядели вверх, ей под кресло. За ночь они подошли ближе. Теперь они стояли в саду, между пнями, где была дорожка к склепу, у самой ямы, из которой она только что вылезла. Их было больше, чем вчера, гуще. Ни один не глядел на неё.
Они глядели в яму.
Все лица были опущены туда, откуда она поднялась, в дыру с дубовой дверью вместо лестницы, и ни одно не шевельнулось, когда она прошла мимо. Ближе всех стоял парень с новой лопатой на плече, в глине, из тех, что вчера расступились на дороге. Он стоял в двух шагах от ямы и глядел в неё, как конюх глядит в колодец, уронив ведро.
Хоть бы один поглядел на меня! Я бы ему не ответила.
– Они в саду, – шёпотом сказала Лотти. – Барышня, это ж неприлично? Вы ж вчера говорили, тут снимают плащи, а они с лопатами.
– Не годится, Лотти.
– А им сказать?
– Они не услышат.
Это вышло у неё раньше, чем она проверила, хотя и проверить было нечем.
Пить ей хотелось так, что она не сразу подобрала этому слово. В горле было сухо и жарко, будто там всю ночь что-то жгли, и она сглотнула впустую.
Умбер оглядел сад, лошадь, стоящих мёртвых и пустые пни, как дома оглядывал залу, в которой гости расселись сами, и пошёл к кухонной яме. Яма была по пояс, с осыпавшимся краем, а на дне стояла дождевая вода, серая. У края он нагнулся и что-то выковырял из земли.
Это был черепок, край миски, белый, с синей каймой, и на кайме, если глядеть близко, стоял вензель Тэрн. Умбер обтёр черепок о ливрею, на воду в яме не поглядел и пошёл с ним вниз по полю, к реке. Он шёл ровно и ни разу не прибавил шага. Окликнуть его она не стала. Внизу он присел у воды, поднялся и пошёл обратно так же.
Он поднёс ей черепок обеими руками, снизу. Вода в нём была холодная и пахла рекой.
Она выпила всё.
Дочь дома Тэрн пьёт из черепка, выкопанного из земли, и дворецкий подаёт его, как кубок. Возмутительно. И дайте ещё.
– Благодарю вас, Умбер.
– Госпожа.
Лотти набрала воздуху сказать про черепок и не сказала.
– Барышня. Вы «р» сказали.
Катарина услышала своё «р» только теперь, с чужого голоса. Она проверила, тихо, на одном слове:
– Умбер.
Кончик языка дошёл туда, куда с нитки не доставал, и сделал это сам, не спросив, как вдох.
«Р» вернулось из черепка, следом за пирогом с полу. Из чего ещё я соберусь?
Лотти опомнилась.
– Это ж черепок! Из земли! Барышня, вы из земли пьёте!
– Из посуды, Лотти.
– Так она ж в земле валялась!
Допустим. Я тоже провела последние четыре века не в своих покоях.
Вода была в ней, пирог был в ней, «р» было на месте, пар шёл изо рта, и всё это время парень с лопатой стоял в двух шагах от ямы и глядел вниз. Катарина обтёрла губы и подошла к нему.
Так она подходила в деревне у брода к Фридриху. Тогда хватило двух шагов, посоха, имени и доброй ночи. От Фридриха шла к воде нитка, тонкая, натянутая. Бабы её не видели, а она видела, и нитка ложилась ей в руку сама.
От парня ниток не шло. Где же нитка?
Она глядела изо всех сил и видела парня с лопатой, глину на лопате, куртку и заплату на рукаве. От него не шло ничего. Он стоял, как столб.
Ниток нет. Я вижу его так же, как бабы у Фридриха, и больше ничего.
Она подняла посох всё равно, осторожно, как чужой зонт. Горячиться при Лотти второй раз за утро она не согласилась бы ни за что на свете, а без горячности камень оставался тёмным.
– Доброй ночи.
Слова вышли целые, с «р». Парень не повернул головы. Он глядел в яму. Она стояла перед ним с папиным посохом, как перед запертой дверью, а сзади на это глядели Лотти и Умбер.
Уши у неё сделались горячие. Это были её уши, живые, и они, как нарочно, горели при Лотти.
– Он вас не слышит, – сказала Лотти.
– Я вижу, Лотти.
– А давайте я?
Катарина обернулась. Лотти стояла с посохом наперевес, с одной лентой, белая, с горящими глазами, и держалась за больное плечо. В этом лице была вся школа Ольмара, которая ничего не доводила до конца.
– Я ж умею. Я кузнецова сына упокоила, сама! И над вами читала!
Надо мной она читала, и я умерла. Это правда.
– Извольте.
Лотти шагнула к парню, остановилась и поглядела под ноги.
– Так тут же мокро! По сухому надо, в тетрадке написано!
Сухого места в саду не было. За ночь всё отсырело, трава стояла в росе, земля чернела. Лотти обошла парня кругом, потопталась, нашла у пня место посветлее и опустилась на колено. Концом посоха, без оковки, она начертила пять линий и поперечную.
Линии вышли кривые, а поперечную она провела дважды, потому что первая ей не понравилась.
Потом она стала читать. Слова у неё пошли по кускам. Первое вышло шёпотом, будто она извинялась, второе она проглотила, третье выкрикнула, чтобы наверстать, и на четвёртом чихнула.
Distaw. Gorwedd. Cwsg. Gorffwys. Nos da.
Доброй ночи вышло еле слышно. Воздух у неё кончился.
Парень с лопатой постоял.
Он стоял, как стоял, с лопатой, лицом в яму. Колен он не согнул и головы не повернул, и трава у его башмаков осталась такая же мокрая, как везде. Лотти ждала на колене, сколько могла, и обернулась.
– Не взяло. – Слёзы у неё стояли, а рот ещё улыбался. – Это ж потому что сыро! По сухому бы взяло!
В тетради написано, что этот знак кладёт того, кого отпустили свои. Этого никто не отпускал. Этого никто и не звал.
Катарина глядела на парня. Тетрадь была права и, как всегда, промолчала о главном. Что это за мёртвый, которого никто не звал, в ней написано не было, а слово для него было нужно сейчас, пока Лотти искала место посуше.
Она повернулась к Умберу.
Он стоял у ямы с черепком в руках и глядел на неё, не на копателя и не на Лотти. Глаза у него не мигали.
– Умбер.
– Госпожа.
– Что со мной?
Он молчал. Это молчание она помнила с семи лет, так он молчал, когда она спрашивала не так. Она сложила руки на посохе, выпрямила спину, насколько спина слушалась, и стала ждать, с лицом хозяйки, у которой запаздывает суп.
Лотти переступила с ноги на ногу.
– Как положено, Умбер. Я жду.
– Это его, госпожа.
Таким голосом он дома докладывал о гостях. Больше он ничего не прибавил, только опустил глаза на землю у её ног.
Она поглядела туда же, под собственные башмаки, на мокрую траву, под которой был подвал, под которым была дверь, за которой лежал тот, про кого Лотти вчера сказала «как в балагане».
Его. Здесь всё его, посох, мёртвые, трещина.
Лотти больше не улыбалась. Она переводила глаза с Умбера на неё и обратно.
– Чего его? Барышня, чего он сказал?
Катарина не ответила. Она глядела в землю и думала о папе. Он был там, внизу, за дверью, и только он мог сказать ей, чьё что в этом доме. А она ему вчера так ничего и не сказала.
– Тогда я у папы и узнаю.
Она повернулась к яме и пошла обратно, туда, откуда вылезла. Умбер поставил черепок на край и пошёл за ней, а у самой доски обогнал, чтобы подать руку.
Вниз Лотти вела её так же, за руку, и внизу было так же темно.
Кресло стояло, где стояло, в трёх шагах от двери, она нашла его коленом. Тряпицу у порога, пустую, уголком к двери, она нашла башмаком и переступила. Лотти возилась сзади, шуршала и чем-то щёлкала.
– Лотти, что там у вас?
– Соломы взяла с телеги, пучок. У меня кремень есть, я ж костёр…
Лотти чиркнула кремнем раз, другой. Искры Катарина увидела, первые за всё утро внизу. Потом солома занялась.
Света было на один вздох.
Он выхватил из темноты дверь, каменную, в рост, звезду на ней в шесть лучей и трещину от верхнего луча вниз. Трещина была шире вчерашней, Умбер не ошибся, и края у неё стояли белые, как соль, выпертые наружу. Свет выхватил ещё кресло, лист на подлокотнике, Умбера у косяка с углями, которые при огне стали просто глазами, и Лотти на коленях с пучком в кулаке.
Солома сгорела до её пальцев.
– Ой, кончилась.
Полвздоха света и полный подвал дыма. Бертольд за такую свечу извинился бы сам, не дожидаясь вопроса.
Дым от неё пошёл не вверх, а в лица. Лотти закашлялась, Катарина закашлялась следом, в перчатку. Кашель был свой, из самой груди, и остановить его она не могла. Один Умбер у косяка не кашлял.
Темнота вернулась целиком. В ней ещё плавали красные пятна от огня, и пахло палёной соломой.
Катарина подошла к двери. Левый кулак с перстнем она подняла до вчерашнего места и стукнула два раза. Звук ушёл вниз и вернулся. Больше не пришло ничего.
Она постояла, сколько полагается, и ещё немного.
И сегодня ответа нет.
Тогда она переложила перстень в правую, в перчатку, где ему было не место, а левую, голую, положила на звезду, в середину, где сходились лучи.
Камень был тёплый.
Тепло было не как у камня возле печи, а как у перил, за которые кто-то только что держался. Она подержала так и переставила ладонь рядом, на гладкий камень, где звезды не было. Там он был холодный, как всякий камень под землёй. Она вернула ладонь на звезду, и звезда ждала её тёплая.
– Барышня. – Лотти подобралась сзади. – Вы чего там?
– Тёплая.
– Кто тёплая?
– Звезда, Лотти.
Лотти нашла в темноте её руку и накрыла своей, горячей, поверх камня.
– Так и вы ж тёплая. С ночи.
Тёплая. Это тепло оттуда, из-за двери, где он.
Угли у косяка глядели на её руку.
– Умбер. Это оттуда?
– Да, госпожа.
– А я?
– Вы тоже оттуда.




























