Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Мастер Сильвен читал.
Он читал долго, дольше, чем старшие у них в школе читали трудную страницу, и ни разу не поднял глаз. Иво на коленях застыл с ложкой, которую опять поднял и забыл положить. Лотти лежала и слушала, как кот в прихожей доедает пирог.
– Мастер, вы читаете, – проговорил Иво шёпотом.
– Читает! – подтвердила Лотти с лавки, чтобы Иво не думал, будто ему одному видно. – Это ж её отец писал, мастер? Его, значит, можно, а барышнино нельзя?
Мастер дочитал, сложил письмо и положил его себе на колено, той стороной кверху, где писал её отец. Руку он с него не убрал.
– А чего он там написал? – не выдержала Лотти. – Там про дверь, да?
Мастер не ответил.
Спрашивать его можно было до вечера, это Лотти помнила с детства, и до вечера она его и спрашивала.
– А картинка чья? Это знак, да? В тетради такого нет, я все знаки помню!
Мастер глядел на куст.
– А дверь открывать или не открывать? А если открывать, то чем, раз кровью мало? Мастер!
Мастер глядел на куст.
– А барышня теперь всегда есть будет или это пройдёт?
– Пока тёплая, – ответил мастер кусту.
Лотти так обрадовалась ответу, что забыла, о чём хотела спросить дальше, и спросила про Иво.
– А Иво при вас останется? Или вы его тоже к гусям?
– Иво меня не слушает.
– Я при вас, мастер, – отозвался Иво с пола.
– Вот видишь.
Иво мёл вокруг кресла, кот в прихожей ходил по противням. Небо над кустом посерело.
– Иво, найди к утру пару лошадей, – велел мастер кусту.
– Куда, мастер?
– К ней.
Пара лошадей, это кому? Наша у крыльца стоит, Умберова, при телеге. Одна, положим, под Иво, если его куда-нибудь послать. А вторая кому? Кресло верхом не ездит.
Лотти рванулась сесть и не села.
– Вы сами поедете?! К барышне? Вы ж не выходите!
Мастер поправил руку на письме и больше ничего не сказал. Своей лошади у него отродясь не было, куда ему ездить, и Иво пошёл по соседям.
Лотти легла обратно и улыбнулась потолку до ушей. Потолок был тот же, с пятном над лавкой, похожим на гуся. Гусю она тоже улыбнулась и стала думать сразу про барышню, как та обрадуется, про лист с картинкой и про месяц. Два дела сразу она думать умела с детства, а третье всё время выпадало.
Ночью Лотти так и лежала на лавке у стены. В комнате горела одна свеча. Мастер Сильвен спал в кресле, с перчатками на подлокотниках, с тем листом на колене. Кот пришёл из прихожей, обнюхал Лотти, нашёл у неё на груди крошки и собрал их языком, все до одной, щекотно.
– Кыш, – сказала ему Лотти, потому что коту другого не говорят, а сгонять не стала. Крошки мёртвым ни к чему, пусть хоть кот.
Кот ушёл обратно в прихожую и зашуршал там полотенцем. Лотти лежала и слушала, как он ест, и живот у неё ныл, как днём. Иво сидел на полу у двери, спиной к косяку, и глядел на неё, а когда она глядела на него, глядел в книгу. Ночью она видела его всего, до красных ушей, а он её, наверное, одну косу на лавке.
– Иво, ты спишь?
– Нет.
– А он правда сказал: месяц?
– Сказал.
– А чего он тогда сидит?
– Он всегда сидит.
– Иво, а ты при нём теперь?
– При нём.
– А он тебя не гонит?
– Гонит.
– А ты?
– Я не ухожу.
Лотти подумала об этом. Мастер гнал её отсюда три раза, и три раза она уходила, потому что он говорил ей куда. Иво он не говорил куда, и Иво сидел на полу у двери и не уходил.
– А на письмо, что я тебе зимой написала, ты ответил?
– Прочёл.
– И чего?
– И всё.
Иво дунул на свечу, и темно стало всем, кроме Лотти.
Глава 14. Где дом?
Глава 14. Где дом?
Утром пирогов на пороге у мастера Сильвена прибавилось.
Лотти учуяла это с лавки, ещё до того, как Иво отворил дверь на улицу. Пахло капустой, рыбой, яйцом и ещё чем-то, чего она не узнала по запаху, и вот этот пирог она бы попробовала первым, если бы ела. Жалко, что мёртвые не едят.
Сперва Иво и Умбер вынесли мастера, прямо в кресле, ножками вперёд. Ножки торчали, как ноги у покойника на выносе, и Лотти с лавки чуть не сказала это вслух.
«Лотти».
Молчу.
Потом Умбер вернулся за ней и вынес её на крыльцо. На крыльце пахло воском и углём. Воск топили в плошке два мальчишки в служках, церковные, а уголь держал третий, в руке, и ждал. Лошади стояли внизу, у ступеней, две, под сёдлами, Иво привёл их затемно.
– Иво, а лошади чьи? – спросила Лотти с рук шёпотом, потому что мастер сидел тут же. – И почём?
– Рыбника и кузнеца, и обе даром.
– Даром лошадей не дают!
– Эти дали. – Иво поглядел на лошадей, потом на мастера в кресле. – Он у них за всю жизнь ничего не просил, а тут попросил.
Две лошади, и даром, а он в кресле. Так его из кресла прямо в седло и пересадят, что ли? Умбер пересадит, Умбер и не такое носил.
На улице был весь Ольмар. Тётка Берта стояла у своего крыльца с противнем, рядом бабы с вёдрами, которые так и не донесли до дома, и рыбник в фартуке, а на заборе сидел уже не один мальчишка. Все глядели на крыльцо, где на верхней ступени сидел в кресле мастер.
Это ж из-за меня его вынесли. Из-за меня и из-за барышни. Глядите, бабы, из-за кого.
Бабы глядели на мастера. На Лотти у Умбера на руках никто не поглядел.
На солнце мастер Сильвен щурился, как спросонья, и глядел на улицу с укором, будто улица за эти годы должна была ему что-то и не отдала.
– Не изменилась.
– Чего не изменилось?
– Погода.
– Так весна ж, мастер! Осенью была осень!
– Я и говорю.
Тётка Берта подошла с противнем. Который год она ставила пироги на порог и уходила, не заглянув в дом. А теперь мастер сам сидел на крыльце, на солнце, и мимо него к порогу было не пройти.
– Мастер Сильвен, пирожка? С капустой.
– Нет.
Тётка Берта постояла с противнем и пошла обратно к своему крыльцу. Лицо у неё было такое довольное, будто он взял весь противень.
– Сколько ношу, первый раз ответил, – объявила она бабам.
К крыльцу шли люди. Впереди шагал жрец, круглолицый, в рясе без единого пятна, и ступал по улице, как по своей зале, не глядя под ноги. За ним поспевал жрец с доской и с карандашом на шнурке, тот самый, что в башне совал всем под нос стекло. Последними шли ещё двое, и у одного на шее висела печать, медная, с ушком.
Кот слез с крыльца и ушёл под соседний навес первым.
– Мастер Сильвен, – начал круглолицый, дойдя до нижней ступени. Голос у него был сладкий, как патока. – Отец Гедеон звал вас к себе на реку трижды. Собор зовёт один раз.
Мастер на это ничего не сказал.
– Церковь спрашивает, – продолжал круглолицый тем же голосом, – кто поднимает мёртвых у холма Тэрн. С кафедры сказано кто. Некроманты и проклятое ремесло дома Тэрн. А некромантка с посохом Тэрна, которая ходит по уезду, ваша, мастер. Она при вас записана. Отец Адальберт.
Отец Адальберт поднял доску. С рук Умбера она была видна вверх ногами, и Лотти прочла, потому что вверх ногами она читала всё, что ей не показывали.
– Ест, – прочёл он ровно. – Дышит. Чихает. Детей десять. Муж выгнал, зовут Анселем.
Он перевёл дух.
– Насморк.
– Какие десять?! – Лотти не заметила, как закричала. – Она ж только ожила! Когда б она успела! Да и не Анселем её зовут, а госпожа Катарина Тэрн. И она весь Хольм сначала подняла, а потом упокоила!
Он поглядел на неё поверх доски.
– А Ансель – это господин жрец, и никого он не выгонял! Он сам ушёл, чтобы жрецов вразумить, а то они только и делают, что пакости нам устраивают! А ещё…
Лотти не остановилась, потому что до «дышит» она ещё не дошла.
– А дышит! Так это я тогда дышала! На ваше стекло, в башне, при всех! А теперь она сама, без меня! Вы ж сами написали!
– Я помню, девица.
Он опустил доску, снял карандаш со шнурка и написал ниже, коротко. Лотти прочла и это. «Девица при ней, кричит».
– Какая девица, я Лотти! А барышня не нежить, вы ж сами написали, ест!
Круглолицый её не слушал. Он достал из рясы свёрнутый лист и протянул на крыльцо.
– Именем Создателя церковь велит так. Гильдии в Ольмаре не работать, пока собор не решит. Дверь закрыть святой печатью. Вам ответить в соборе за ту, что при вас записана. Собирайтесь.
Мастер на лист поглядел, а руки не протянул. Лист повисел в воздухе и остался у круглолицего.
– Я не работаю. Печатайте.
– Дверь запечатаем, а вы собирайтесь.
– В собор я не поеду.
– Тогда вас донесут. Кресло у вас есть.
Круглолицый махнул своим. Те двое поднялись на крыльцо и взялись за кресло, за оба подлокотника, под самыми перчатками.
Лотти не успела подумать, что делает. Она рванулась с рук Умбера, и Умбер её не удержал, потому что держал, как блюдо, а блюдо не рвётся. Она упала на крыльцо, на колени, и вцепилась в ближнюю ножку кресла здоровой рукой, а потом и левой, хоть левая у неё не шла.
– Не трожьте, это его!
«Лотти. Леди не висят на креслах».
Так я ж не леди! И не вишу, я держу!
Кресло пошло вверх. Те двое подняли его с мастером и с Лотти на ножке, и Лотти поехала по ступеньке коленями. Ножка тянула её за собой вниз, по ступеням, к собору или куда там они его несли. Умбер шагнул следом. Иво шагнул с другой стороны. Круглолицый велел нести. Тётка Берта у своего крыльца сказала «ох».
– Поставьте.
Мастер сказал это не громче, чем говорил кусту, и те двое поставили кресло на ступень, хотя круглолицый только что велел им нести. Лотти поехала на коленях обратно, вместе с ножкой. Таким голосом он при ней не говорил ни разу, и не послушаться этого голоса было нельзя, она поняла это по своим рукам, которые разжались сами.
Мастер Сильвен поднялся.
Лотти увидела это снизу и по частям. Сперва он поднял с подлокотников руки в перчатках, обе разом. Потом над ней выпрямился весь его сюртук, серый от пыли, и оказалось, что мастер длинный, длиннее Иво. И он улыбался. В кресле он при ней такого не делал ни разу. А тут улыбался всем сразу, вежливо, во весь рот, и было это на нём не к месту, как лента на чужом посохе, и у Лотти похолодел затылок.
Потом он вытянул руку, пустую, ладонью вверх, и в руке у него оказался посох из белого дерева. Откуда он взялся, Лотти не увидела, хоть и глядела во все глаза. Только что ладонь была пустая, а теперь в ней лежало белое дерево, и по дереву пробежал свет, будто по ножу у свечи, и погас. Он на посох и не поглядел. Он глядел на людей на улице и ждал, что они на это скажут, а они молчали.
Из воздуха. Мы в школе посохи из шкафа брали, под счёт. А он из воздуха, и белый, без ленты. Я бы за такой…
Кресло стояло на ступени пустое. Те двое так и держали его за подлокотники и глядели на мастера снизу вверх.
Постояв, он сошёл по ступеням, не торопясь, с посохом, на который не опирался, мимо противней, мимо плошки с воском, мимо тех двоих с пустым креслом. Он шёл, как Умбер ходил между гостями, не задевая ни одного, только гостей тут не было, были пироги. На нижней ступени он остановился, над круглолицым с листом в руке, и поглядел на улицу стоя.
Тень от него легла на ступени, длинная, и падала не туда, куда у всех, а вбок, к двери, которую церковные собирались печатать. Лотти поглядела на солнце, потом опять на тень. Тень осталась, где лежала. Кроме Лотти, вниз никто не глядел.
На него глядели все, кто был на улице, и ему это нравилось. Лотти видела это по тому, как он глядел в ответ на каждого по очереди и не торопился.
У тётки Берты противень съехал набок, пироги посыпались, а она не нагнулась. Лотти с крыльца чуть не крикнула ей про пироги и не крикнула, потому что мастер стоял, а когда мастер стоит, про пироги не кричат.
Баба с ведром выпустила дужку, ведро легло набок, вода пошла ей в башмаки, а она не поглядела вниз. Рыбник как держал в руке рыбу, так с рыбой и застыл. Служки забыли про воск, а мальчишки на заборе разинули рты.
Круглолицый стоял с листом в протянутой руке и с открытым ртом, и сладкого в этом рту больше не было. Иво сел на ступеньку, прямо на противень, и не заметил. Умбер, который не удивлялся ничему, сколько Лотти его знала, поглядел на мастера, потом на пустое кресло, потом опять на мастера. Отец Адальберт поднял карандаш.
– Кресло оставьте, оно моё, – велел мастер, не оборачиваясь. – Иво, его на телегу.
– Мастер, – начал круглолицый, и сласти в голосе у него поубавилось. – Церковь…
– Отец. – Он чуть склонил голову, вежливо, и от этой вежливости круглолицый отступил на полшага. – Передайте мой поклон тем, кто вас прислал, и то, что в собор я не поеду. Я к ней. – Он поглядел на лист, который так и не взял. – Дверь печатайте. Это лучшее, что вы для меня сделали. Ко мне больше никто не войдёт. Отец Адальберт, вы записываете? Запишите.
Он пошёл к лошадям. До них было шагов десять, и все на улице провожали глазами каждый его шаг. Иво вскочил с противня, добежал до лошади первым и подставил ему руку, а он на руку не поглядел. Он взялся за луку сам, сел в седло одним махом и положил перчатки на поводья так, как они лежали на подлокотниках. Посох он положил поперёк седла. Лошадь под ним переступила и больше не шевелилась, будто ей тоже стало лень.
За его спиной тот, с печатью, вывел на двери углём звезду, от притолоки до порога, налил в щель воску и вдавил печать. Воск зашипел. Кот из-под соседнего навеса на это поглядел и остался под навесом.
Лотти лежала на крыльце у ножки пустого кресла и глядела, как тот, с печатью, отходит от двери дома, в котором она с детства помнила каждую лавку. Умбер поднял её с крыльца, и она дала себя поднять. Сама бы она не встала, ноги не держали.
Отец Адальберт написал на доске ещё одно слово, ниже «кричит», и Лотти прочла его вверх ногами. «Встал».
Ну ты и дура, Лотти. Два дня ехала, письмо везла, храпела ему, а он встал от двух церковных. А кресло держала я.
Умбер положил её в солому. Кресло Иво снёс с крыльца один, пустое оно было лёгкое, и поставил в солому Лотти в ноги, лицом к ней. Тётка Берта подошла к телеге с тем, что осталось на противне, и высыпала всё к Лотти под бок.
– Это тебе на дорогу. – Она вытерла руки о передник. – Ешь, хворых кормят.
– Я не хворая, тётка Берта, я мёртвая.
– Мёртвые пирогов не просят.
– Это вам, живым, не понять.
Лотти взяла пирог. Она откусила сразу, пирог оказался с рыбой, и она съела его весь, с коркой. От корки у неё заныли зубы, с обеих сторон, там же, где ныло со вчерашнего дня.
Мёртвым пироги ни к чему. Это я для тётки Берты, чтоб не плакала.
– Тётка Берта, а кот?
– Кот мой теперь. Он ко мне и ходил, к пирогам. – Тётка Берта поглядела на опечатанную дверь, на звезду углём, и больше на неё не глядела. – Отлежишься, гусей погонишь.
– Я при барышне!
– При барышне, при барышне. Езжай.
Умбер тронул лошадь. Мастер Сильвен поехал рядом с телегой, с той стороны борта, где лежала Лотти, и глядел на дорогу, как в окно. Иво ехал за ним, держась за седло обеими руками, и повод у него висел.
Ловца Лотти учуяла раньше, чем увидела, как вчера Ольмар, только тому запаху она обрадовалась, а этому нет.
Последние дворы кончились к полудню. Дорога пошла полем, сухая. По обе стороны стояла прошлогодняя трава, а над ней уже торчала новая, зелёная, на палец. Лотти лежала в соломе с пирогом в руке и нюхала поле, потому что больше нюхать было нечего.
К барышне они теперь ехали с верховыми, по-господски. Мастер держался у самого борта, и Лотти это нравилось так, что она два раза приподнималась на локте поглядеть, тут ли он ещё. Он был тут. Верхом он сидел так же, как в кресле, прямо, и белый посох лежал у него поперёк седла.
Потом поверх поля пошла кожа, а с ней смола и пот, тот самый, которым пахло в башне у гвоздя всю ночь. Лотти сама не заметила, как сжала рот.
Ой, нет, нет, нет.
Она подняла голову над бортом.
По дороге навстречу шёл человек, один, пеший, в коже, и за спиной у него торчал самострел, ложем вверх. Он шёл не быстро, будто ему было по пути, а не к ним. Телегу он уже увидел и шагу не прибавил. Он вышел на середину дороги, остановился там, переступил и встал удобнее.
Умбер остановил лошадь.
Ловец поглядел на Умбера на передке, недолго, потом на Лотти в соломе, долго. Он глядел ей в рот, прямо в рот, как барышник лошади, и Лотти сжала губы так, что заныли зубы. Потом он поглядел выше, на того, кто сидел в седле с белым посохом поперёк.
– Мастер Сильвен, – окликнул он.
– Ты за ней, – ответил мастер с седла.
– За ней.
– Она моя.
Ловец ответил не сразу. Он поправил ремень самострела на плече, и у самой пряжки на ремне качнулось что-то маленькое, костяное, с дыркой, как игрушка.
– За неё плачено, мастер. Серебром, вперёд.
За меня?!
– Серебром? – У Лотти это вышло тонко, как у тётки Берты на базаре, когда покупатель давал ей за гуся полцены. – За меня? Кем?
– Не тобой, девка.
Тётка Берта за меня курицы бы не дала. А тут серебром, вперёд, за мёртвую, и он ещё сам за мной ходит.
Один вдох она этим гордилась. На все остальные вдохи ей захотелось под овчину с головой.
– Передай тем, кто платил, что я не продаю. – Мастер поглядел на ловца сверху, с седла, и улыбнулся ему, вежливо и во весь рот, как улице, и ловец переступил с ноги на ногу, первый раз за весь разговор. – Я отдал её один раз, при ней самой, и второго раза не будет. А теперь прочь с дороги.
Он меня барышне отдал, я сама слышала, «забирайте, она ваша». А теперь говорит «моя». Барышнина и его, это что, одно и то же? Его я не хочу, я хочу при барышне.
Ловец поглядел на мастера, потом опять на неё.
– Над мёртвыми вы хозяин, мастер Сильвен, тут я вам слова поперёк не скажу. – Он сказал это ровно, не громче мастера. – Только не заговаривайтесь, она не мёртвая. Она чудовище, а по чудовищам мастер здесь я.
Чудовищами он заведует, а мёртвые мастеровы, он сам сказал. А я мёртвая. Так это не за мной, это он напутал.
– Прекрасно, – ответил мастер. – Живые твои, мёртвые мои. Если не хочешь присоединиться к последним, больше не стой у меня на пути.
Ловец сошёл с дороги в траву. Он отступил на два шага, не больше, ровно столько, чтобы телега прошла. Умбер шевельнул вожжами, и колёса прокатились мимо него на локоть. Лотти лежала, не дыша, и глядела, как он проплывает мимо борта, ремень, пряжка, костяная штука, лицо, обыкновенное, как у всех, и самострел за спиной.
Мастер проехал мимо него верхом и не поглядел. Иво проехал, держась за седло, и поглядел, потому что не глядеть не умел.
Лотти доела пирог и только тогда обернулась.
Ловец шёл за ними. Он вышел обратно на дорогу, повернул в их сторону и шёл следом, не быстро и не медленно, как навстречу. Он отставал ровно настолько, чтобы Лотти его видела.
Ему по дороге. Все по этой дороге ходят. Не за мной же, он сам сказал.
– Умбер, – позвала она тихо. – Умбер, он сзади идёт.
Умбер не обернулся. Он правил, и платок у него стоял узлом набок, как стоял, и спина не переменилась ни на волос. Лотти приняла это за ответ. Если Умбер не оборачивается, значит, оборачиваться не на что, он всегда так.
Она отвернулась и больше не оборачивалась. Вместо этого она сунула в рот пирог, потому что когда страшно, надо есть, а петь с полным ртом нельзя. И всё равно она запела, с полным ртом, свою песню про барышню, которую сложила ещё зимой и дальше первой строки не сложила, потому что всё время что-то мешало.
– Шла барышня Тэрн по дороге одна-а… а за не-ею…
Дальше у неё никогда не выходило, а теперь вышло.
– …а за нею ловец, а за ловцом никого-о.
Она пропела это два раза, чтобы не забыть. Иво за телегой оборачивался, это она слышала по тому, как его лошадь сбивалась с шага. Мастер не обернулся ни разу.
Ночью Лотти лежала и ждала, что её позовут.
Они ехали не останавливаясь. Умбер правил и не спал. Иво спал в седле, обняв лошадь за шею, а мастер спал верхом, как сидел, прямо, и перчатки у него даже во сне лежали на поводьях. Дорога шла вдоль воды. От воды тянуло сыростью, той самой землёй, пустым погребом.
С воды звали голоса, это говорили все. Они звали только живых, голосом своих, и кто откликался, тот уходил в воду. Мёртвых голоса не кличут, и два дня назад она ехала по этой дороге спокойно. Мастер сказал «растёшь», это значит живая, и она ждала на всякий случай. Если он прав, с воды её сейчас позовёт кто-нибудь, барышниным голосом или тёткиным, а Умбер не успеет зажать ей рот, потому что руки у него на вожжах.
Ни один голос её не позвал, ни разу за всю ночь, ни с воды, ни из деревень, которые они проехали, с запертыми ставнями и с собаками.
Один раз за ночь она всё-таки обернулась, потому что ночью её глаза видели, а его глаза нет, и подглядывать за ним в темноте было можно. Он шёл далеко позади, у самой воды, один, не быстро и не медленно, как днём. Лотти легла обратно и до самого утра глядела только в небо.
К утру Лотти лежала в соломе довольная, как после двух мисок.
Голоса звали Ютту, я сама слышала, а меня нет. Барышня сказала, меня тоже звали, так то она сама и звала, с улицы, своим голосом, это не считается. Значит, мёртвая, что я и говорила. А мастер пусть сам в зеркальце дышит.
Утром мимо прошла башня, белая, с тёмными окнами, и под ней стояли мёртвые, по башмаки в воде, спиной к дороге, лицом за реку. От них на телегу тянуло пустым погребом, и Лотти отвернулась от них к Иво, потому что на Иво глядеть было веселей. Иво спал верхом, с открытым ртом, щекой на лошадиной гриве. Повод у него в кулаке держался сам.
– Иво, лошадь уведёт!
Иво закрыл рот и открыл глаза, а лошадь шла, как шла, за Умберовой. Уводить она никого не собиралась. Лотти крикнула просто так, чтобы Иво проснулся и было с кем ехать.
К вечеру запахло дымом, большим, от многих костров, и ещё кашей.
Дорога вышла к броду. На этом берегу, выше камней, горели огни, у огней ходили мужики, а у самого большого огня лежало на жердях что-то большое, в шубе. Лагеря этого Лотти раньше не видела. Четыре дня назад она проехала тут, укрытая до подбородка, и всё проспала.
Мужики увидели их первыми. Они разглядели гоблина на передке и сняли шапки, разом, и не одному Умберу. Шапки они сняли креслу. Кресло ехало в соломе у Лотти в ногах, пустое, высокое, с подлокотниками, и мужики глядели на него, а на того, кто ехал верхом у борта, поглядели уже потом.
– Это ж из города, – узнал один. – Некромант, который в кресле.
– Кресло-то пустое.
– А он вон, верхом едет.
– А девка та же?
– Та же, только сидит.
А Лотти и правда сидела. Она сама не заметила, когда села, а села она в соломе, прислонясь к борту, и держалась за него правой рукой. Она хотела сказать мужикам, что она не та же, что та была хворая, а эта мёртвая, и это совсем другое, а сидит она от тряски, у мёртвых от тряски всё расходится. Она не сказала, потому что с жердей на них глядел старик в шубе.
Он лежал на жердях у большого огня, на боку, шубой к реке и лицом к дороге. Лицо было то самое, с башни, большое, со щекой, которую ему тогда разбил гвоздь, и щека не зажила. Лотти увидела его, и плечо у неё заныло там, где зимой сидело серебро.
Старик глядел не на неё. Он глядел на мастера Сильвена.
– Мастер Сильвен, – позвал он с жердей.
– Отец Гедеон, – ответил мастер с седла.
Они глядели друг на друга через дорогу, старик с жердей и мастер с лошади. Старик не встал, мастер не слез, и мужики стояли между ними с шапками в руках, и Лотти с соломы видела обоих сразу.
– Я звал тебя трижды.
– Я помню, я отвечал.
– Он не ходит, он верхом! – крикнула Лотти с соломы, потому что молчать, когда над ней разговаривают, она не умела. – Его вчера из дома в кресле вынесли, я сама видела!
– Лотти, ты меня утомляешь.
Старик на неё не поглядел.
– Ты ответил мне ею. – Старик повернул лицо чуть к реке, за воду. – А теперь едешь за ней сам.
– Она написала, отец. Вы не писали, вы звали. – Мастер пошевелил пальцем на поводе. – На зов я не езжу. У вас это тоже первое правило, я слышал.
Старик помолчал, и мужики вокруг него молчали, а огонь трещал за всех.
– Там, за водой, при ней стоят её покойники, мастер.
– А здесь стоят ваши живые, отец. Думаю, вы в расчёте.
Больше они не сказали друг другу ни слова. Мастер Сильвен склонил голову старику, как склонял круглолицему, и улыбнулся ему через дорогу. Умбер тронул вожжи, телега пошла вниз, к камням, и Лотти обернулась на жерди. Старик глядел им вслед и велел что-то мужикам. Мужики с шапками в руках стояли, как стояли, и надели шапки только тогда, когда мастер Сильвен с седла шевельнул им пальцем, тем самым, каким шевелил на подлокотнике.
Он гвоздь забивал. И он здесь, у брода, с огнём, а барышня там одна. Нет, не одна. У неё Ютта, и господин жрец вернётся, я всем сказала.
Брод Лотти помнила ещё с той поездки, с барышней в кресле. Она помнила, как вода ударила в колесо и телегу понесло влево, в яму. Умбер вошёл в воду первый, с лошадью в поводу, и вода дошла ему до платка. Лотти зажмурилась, а когда открыла глаза, он уже выходил.
– Правее! – крикнула она назад, Иво. – Яма слева, я помню!
Иво шёл по пояс в воде и вёл лошадь в поводу. С седла он слез ещё на берегу, потому что верхом цеплялся за седло обеими руками, а книгу держать было нечем. Теперь он нёс её над головой, выше всякой воды. Мастер ехал через реку верхом, подобрав ноги, и на воду не глядел.
– Иво, книгу выше!
– Выше некуда, – ответил Иво с середины реки.
Лошадь под мастером нашла дно и вынесла его на камни, и на нём не было ни капли. С Иво вода текла ручьями.
На этом берегу дорога шла вверх, между камней, а дальше между мёртвых.
Они стояли вдоль дороги по обе стороны, тесно, как стояли четыре дня назад. Только тогда они глядели на холм, а теперь за реку, на тот берег, туда, куда уходила вдоль воды дорога на Ольмар. Лотти это заметила сразу, потому что глядеть им в лица было её работой, пока барышня ехала в кресле, и лица были повёрнуты не туда.
Они за реку глядят. Как собаки на калитку, когда хозяина нет. Куда она ушла?
Лошадь встала сама, там, где мёртвые стояли гуще.
Умбер забрался на передок и встал там во весь рост. Он поглядел на строй, как глядел на гостей, которых пора звать к столу, и сказал в строй тем голосом, каким докладывал:
– Госпожа Катарина Тэрн.
Строй разошёлся так же, как в тот день, когда Лотти кричала через борт, только тогда она глядела на барышню, а теперь глядеть было не на кого. Ни один из них не повернул головы к телеге, где госпожи Катарины Тэрн не было.
– А её ж тут нет! – Лотти схватила Иво за рукав через борт, потому что Иво после воды так и шёл пешком, с лошадью в поводу, у самого борта. – Иво! Её нет, а они расходятся!
– Они имя послушали.
– Сама вижу, что имя! А где барышня?
Иво пожал плечами. Лошадь пошла, телега въехала в строй, и Лотти нюхала. Она нюхала так, как не нюхала с осени, всё подряд. От строя тянуло землёй, от дороги землёй, от холма впереди землёй и погребом. А барышня после Ютты пахла печкой и щами, Лотти ей сама это сказала, и печкой не пахло нигде.
Холм был тот же.
Два камня так и стояли вкось на месте ворот, кругом торчали пни, яма чернела краем, и в яму сходнями лежала дверь, как лежала. Умбер остановил лошадь у камней и постоял, будто ждал, что кто-нибудь выйдет и отворит, а потом тронул вожжи. С телеги холм был виден целиком, и на холме не было никого, кроме них.
Мастер Сильвен оглядел с седла пни, яму, два камня и Лотти.
– Мне сказали, здесь дом. Где дом?
– Вот! – Лотти показала здоровой рукой во все стороны сразу. – Вот тут крыльцо, тут Бертольд стоял, тут плащи снимают! А там столовая, где щепка! А наверху барышня спала, то есть наверху ничего нет, но спала она там!
Мастер поглядел туда, где щепка. Щепка была.
– Прекрасно. Иво, кресло к яме.
Кресло сняли с телеги вдвоём, Иво и Умбер, и поставили у самого края ямы, лицом к сходням. Мастер слез с лошади сам, одним махом, как садился, дошёл до кресла и сел. Посох он прислонил к креслу, руки положил на подлокотники. Барышнино письмо он достал из-за пазухи и положил на колено. Больше он не поворачивался. Так он и будет сидеть, пока барышня не придёт, это Лотти поняла по перчаткам, они лежали так же, как дома.
Четыре дня. Два туда, два назад. Я ж сказала ей считать. Она считала, она всё считает. И не пришла.
Солнце садилось за реку. Лотти слезла с телеги сама, по борту, и встала на траву. Земля её держала, и ноги тоже, хоть и плохо. Свой посох она вынула из соломы и оперлась на него, как старухи в Ольмаре опираются на палку.
«Спину, Лотти».
Спину она выпрямила, сколько смогла, и пошла, только не к яме, а вниз, по той стороне холма, что отвёрнута от реки, откуда была видна дорога на Вязы. Барышня сказала, что ночевать будет у Ютты, а у Ютты печь.
Над Вязами стоял один дым. Один, тонкий, из одной трубы, и Лотти обрадовалась ему так, что чуть не села.
Это она у Ютты, с печкой и с хлебом. Темнеет, а она ж ночью теперь не видит, я сама ей говорила. Сейчас придёт, пока светло.
Тут она учуяла склеп, а вернее, дыру среди запахов.
От склепа не пахло ничем, ни землёй, ни погребом, ни пустым, как от строя, а никак, как всю зиму не пахло от барышни. Лотти повернула голову туда, к низкой двери в склоне, и дверь стояла открытая.
На пороге стоял кто-то в платье.
Женщина в платье до земли, старом, стояла в дверях склепа боком к Лотти, глядела вниз, на дорогу, туда же, куда глядела Лотти, и не шевелилась.
– Барышня!
Лотти побежала, плохо, с посохом в здоровой руке, на ногах, которые только что вспомнили, как это делается. Она бежала с горы, не упала и кричала.
– Барышня, я привезла! Он встал, вы б видели…
Женщина не повернулась.
Лотти добежала до самой двери и остановилась. Женщина стояла в шаге от неё и глядела на дорогу, на тот дым над Вязами. Лицо у неё было не барышнино, хоть и похожее, как бывают похожи две плюшки с одного противня. Оно было старое, и так спокойно барышня глядеть не умела.
Не она. Сестра, у неё ж сестра, она сама сказала. Та самая.
Лотти стояла с посохом. Эту самую женщину она обещала упокоить, вслух, в тот день, когда барышня пошла к ней одна, а Лотти оставила в телеге. А теперь она была от неё в шаге и ничего не делала. Руки не шли. Мертвяков она не боялась никогда, она их жалела. А эту жалеть не выходило, и упокаивать не выходило. Так они и стояли вдвоём у двери, две мёртвые, и ни одна ничего не могла.
Барышня в голове на это не сказала ничего, ни «Лотти», ни «тише», ни про спину. Она всегда говорила, когда Лотти лезла не туда, и Лотти подождала, стоя перед чужой мёртвой, и в голове было пусто, как тогда под гвоздём.
Женщина глядела на дорогу. На Лотти она не поглядела ни разу, как хозяйка не глядит на кошку, которая вошла.
– Вы её ждёте? – спросила Лотти шёпотом.
Женщина не ответила. Лотти попятилась, один шаг, второй, не поворачиваясь к ней спиной, потому что к мёртвым спиной не поворачиваются, этому её ещё тётка Берта учила. На третьем шаге она наткнулась на что-то твёрдое и чуть не закричала.
Это был Умбер.
Он стоял у неё за спиной с пустыми руками и глядел на ту, в дверях, с тем лицом, какое бывало у него в столовой, когда гость садился не на своё место. Так барышня про него рассказывала. Он пришёл за Лотти и ждал, пока она отступит ещё, и она отступила.




























