444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не воскресают (СИ) » Текст книги (страница 14)
Леди не воскресают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Они пошли наверх вдвоём. Умбер шёл на шаг позади. Лотти ни разу не оглянулась на дверь, а дверь, она это чуяла спиной, так и стояла открытая, и та, в платье, глядела на дорогу.

Наверху мастер Сильвен сидел у ямы, как сидел, и смотрел в яму. Иво рассёдлывал лошадей, а Умбер распрягал свою. Темнело, и за бродом над рекой один за другим зажигались огни. Лотти села в солому и поглядела туда, потому что на склеп она глядеть не хотела, а на яму было нечего.

Огни горели кучкой, жёлтые. Между ними ходили люди, маленькие, и у большого огня лежало что-то длинное, с шубой. А в стороне от всех, у самой воды, лицом к этому берегу, стоял один человек, между огнём и водой, обведённый от огня по краю, как картинка на лубке. Лотти своими ночными глазами разглядела на нём кожу и за спиной самострел, ложем вверх.

Он глядел на холм, где были пни, яма, кресло и телега, и из всего этого глядел на неё, Лотти это чуяла, как чуяла его кожу на дороге.

Она показала ему зубы.

Тогда, под башней, она показала ему язык, потому что больше показать было нечего. Теперь было что. У мертвяков зубы первое дело, и она оскалилась на него через всю реку, широко, насколько открывался рот. Зубы у неё ныли с обеих сторон, тупо и ровно, как ныли третий день.

Глава 15. Я тёплая

Глава 15. Я тёплая

Господин жрец проснулся затемно и первым делом поглядел на засов.

Засов был задвинут, как положено. Катарина глядела на этот засов всю ночь, с посохом поперёк колен, и могла бы доложить господину жрецу, что ночью она сама отодвигала эту железку и сама задвигала обратно. Никто от этого не проснулся, а докладывать она не стала. Гаспар спал сидя, старик посвистывал на печи, и темно в избе было всем, кроме неё.

Ночь прошла, а я опять ни разу не вдохнула. Хоть бы для приличия.

– Вы не спали, сударыня, – проговорил Ансель шёпотом.

– Мне не хотелось, я вам говорила.

Он сел на лавке и помолчал. Сон с него ещё не сошёл, а думать он уже начал. Потом он взял палку.

– Я пойду к ним, пока в деревне спят.

Деревенские собирались засыпать его четверых всем миром, с лопатами и с разговорами. Господину жрецу хотелось постоять над ними одному, без мира, и объяснять это он не стал. Катарина встала с пола. Ноги под ней были как ноги, обе, и ни одна не затекла.

– Я с вами.

– Там вам нечего делать, сударыня.

– Мне и здесь нечего. Я просидела под этим окном всю ночь, господин жрец, и выучила его наизусть.

Засов пошёл в её руке громко и долго. Опять никто не проснулся, и ей это уже не нравилось.

На дворе стояло то, что живые зовут рассветом, когда ещё ничего не видно. Она видела всё. Она видела плетень, калитку и собаку, которая вылезла из-под крыльца, поглядела на неё и залезла обратно, поглубже. Туман за плетнём стоял по колено, жидкий, и никого в нём не было. Она поглядела в него дольше, чем следовало.

Нынче ночью никто не приходил и никто не звал. Никто не приходил и никто не звал.

Второй раз она повторила это про себя, чтобы точно увериться, что ночного гостя здесь не было и всё это было только наваждением.

Церковка стояла на краю деревни, у дороги. До неё они шли через всю улицу, мимо колодца и спящих изб. Палка Анселя стучала по земле на каждом шаге, а потом стучать перестала.

Он остановился у ограды.

Катарина подошла и встала рядом. Ямы были на месте, четыре, засыпанные на горсть каждая. Четверо лежали в них так же, как легли вчера, и в темноте она это видела. Господин жрец глядел не на ямы. Он глядел на церковь.

Дверь церкви стояла открытая, чёрная, и на пороге сидела женщина, простоволосая, в одной рубахе.

Так сидит у себя дома хозяйка ночью, когда все спят, а ей не спится. Волосы у неё лежали по плечам, длинные, и она расчёсывала их пальцами, медленно, сверху донизу. Гребня у неё не было. Лица Катарина не разглядела, волосы мешали. Руки она разглядела. Руки были деревенские, с короткими ногтями, и двигались ровно.

Живые на рассвете ёжатся. Кто ни выйдет на крыльцо затемно, тот сперва поведёт плечами, потом подует в ладони. Эта сидела ровно, и рубаха на ней не шевелилась.

Ансель сделал шаг.

Этот шаг Катарина видела на бугре. Так он шёл к воде, спиной вперёд и зажмурившись, когда его звала та, в тумане. Тогда она встала прямо перед ним и сказала ему в лицо его имя.

Теперь глаза у него были открыты. Он шёл лицом к церкви.

Та, у воды, звала его моим голосом, и он шёл, не глядя. Эта не сказала ни слова. А он идёт сам.

Она переложила посох в правую руку и ничего не сделала. Папин посох клал тех, кто встал из земли, а эта женщина не вставала, она сидела, и нитки от неё не шло. Знак тетради просит имя, а имени у неё не было. У неё не было даже гребня. Левая рука у Катарины была голая и холодная, и греть ею она не могла никого.

Женщина подняла лицо.

Лицо было обыкновенное, немолодое, спокойное. Она глядела на господина жреца как на своего, который долго ходил и наконец пришёл. Потом она протянула руку ладонью вверх, не к нему, а под вещь, которую он сейчас подаст.

Она просит гребень.

Это Катарина слышала за столом в Керре от отца Гедеона, и рассказывал он не ей. Женщина умерла ночью, а утром встала тихая, села на лавку и попросила гребень. Три дня она расчёсывалась и не ела. Мальчик девяти лет клал ей хлеб, утром и вечером. Потом пришли жрецы, и он держал им дверь.

Мальчик стоял в двух шагах от порога, с палкой, и глядел на протянутую руку.

Катарина не двинулась. Из всего, что она делала этой весной, это было самое трудное, труднее ночного брода и вчерашних четверых, и никто этого не видел.

Ансель шагнул ещё раз, к самой двери. Женщина ждала с протянутой рукой. Он поднял свою. Над дверью церкви, на крюке, висел фонарь, чтобы ночью было видно порог. Он снял его с крюка, не глядя, одной рукой, будто этот фонарь висел тут при нём всегда.

Потом он опустился на одно колено, прямо перед ней, поставил фонарь на ступень и достал из мешка огниво.

Огонь он высек не сразу, потому что трут отсырел. Катарина стояла и слушала, как кресало бьёт о кремень у самой протянутой руки, раз и другой. Женщина ждала человека, который сейчас подаст ей гребень, глядела на него сверху и была довольна.

Огонь взялся с четвёртого удара. Ансель поднёс его к фитилю, закрыл дверцу и поднял фонарь.

Он поднял его прямо, на вытянутой руке, к её лицу.

Свет лёг на порог, на рубаху, на волосы. Женщина в этом свете сделалась серая с головы до подола и пошла вверх, как сходит с зеркальца пар от дыхания. Рука ушла последней. Она была ещё протянута, когда всего остального уже не было. Потом не стало и руки, и на пороге лежал один свет от фонаря.

Ансель стоял с поднятым фонарём, на одном колене, и руку не опускал.

Он долго стоял так. Серый пар над порогом редел, уходил в чёрную дверь, в церковь, и там пропадал. Он держал фонарь до тех пор, пока в дверях не показался пол. Потом он поставил фонарь на ступень и остался на колене, спиной к Катарине.

Она стояла у ограды с посохом и глядела ему в спину. Ни посох, ни имя тут не годились, а ничего другого у неё для него не было.

Я умею класть мёртвых и держать живых, за которыми приходит голос с воды. А он пошёл сам, и я стояла с посохом, как с зонтом.

Она прислонила посох к ограде и подошла. Он так и стоял на одном колене перед ступенью и не обернулся. Катарина опустилась рядом с ним на колени, прямо на землю, и обеими руками взяла его ладонь.

Люди засыпали ямы всем миром, как старик и обещал.

Мужчины работали лопатами, женщины стояли с краю, а старик Эвальд распоряжался всем без единого слова, одними кивками. Первую горсть бросил он, по-хозяйски, а потом бросали все. Господин жрец произнёс над ямами то, что положено говорить жрецу над засыпанной могилой, и люди ответили ему в лад.

Она стояла сбоку, с посохом, и на неё не глядел никто. Вчера она положила этих четверых, а нынче была здесь тёткой, которая живёт у старика и встала раньше всех, и первой горсти ей не предложили. И правильно, это были не её похороны, и порядок у них был свой.

Гаспар подошёл с шапкой в руке, когда люди сровняли ямы.

– Барышня, я пойду. У нас зовут, сами знаете, а я у зятя три вечера просидел.

– Ступайте, господин Гаспар.

Он помялся.

– Господину жрецу передайте, что я пошёл.

– Он у вас за спиной, господин Гаспар.

– Так он занят. – Гаспар поглядел на спину в рясе с большим почтением. – Вы передайте, а я пойду.

Он уходит, а я остаюсь передавать. Ужасно. Он произвёл меня в дворецкие при господине жреце и жалованья не назначил.

– Передам.

Гаспар надел шапку, поклонился ей, поклонился спине и пошёл по дороге в свой Хольм, к своей реке, и ни разу не обернулся.

Люди расходились. Господин жрец сел на ограду.

Он сел на минуту, и Катарина ждала, когда он встанет. Он не вставал. Он сидел с палкой между колен и глядел на ямы. Фонарь стоял на церковной ступени у него за спиной, погашенный, обыкновенный. Старик Эвальд остановился перед ним.

– Пошли, отец, щи поспели.

– Иду, Эвальд.

Он не пошёл. Он положил ладони на палку и поглядел на них. Ладони дрожали, мелко. Фонарь он держал на вытянутой руке долго, и Катарина решила, что дело в фонаре.

Завтра Лотти вернётся на холм, а меня там не будет. А он сидит на ограде и не может встать.

– Сударь. – Катарина повернулась к старику. – Мы останемся у вас до завтра.

Эвальд поглядел на неё, потом на жреца, потом опять на неё и всё решил сам. Сама она решала бы дольше.

– Это он-то? Он дойдёт. Это ты, тётка, не дойдёшь. На ногах еле стоишь.

– Я стою превосходно.

– Вот и лежи. – Старик махнул рукой на избу. – На печь. Отлежишься, там и пойдёте.

Так старик Эвальд и отправил её на печь. У папы в доме простуженную горничную кухарка укладывала к себе на печь, и горничная при этом ещё отпрашивалась.

На печи у него было самое тёплое место во всей деревне, и Катарина пролежала на нём день, не чувствуя ничего. Печь была горячая, недаром на ней дремала собака. Когда Катарина легла, собака шарахнулась и больше на печь не вернулась ни разу. Кирпич под щекой мог бы быть льдом, и она бы не заметила.

Она лежала на этом кирпиче, хворая на всю деревню, и глядела в потолок. Потолок был низкий, копчёный, и за день она запомнила его весь, до последней трещины. В детстве она так же глядела в потолок детской, когда няня держала её в постели с простудой. Тогда няня носила ей бульон. Здесь внизу ходил старик, и бульона в этом доме не водилось.

Вальбурга обещала, что я пропотею. Я лежу на самой горячей печи в деревне и не могу даже этого.

Вальбурга принесла отвар.

– Пей, тётка, покуда тёплый. От живота.

– Благодарю вас, сударыня, я сыта.

– Вот, – сказала Вальбурга таким голосом, будто и сытость у тётки была от живота, и унесла кружку.

«Тётка» здесь подаётся вместе с отваром, как ложка. Решим, что это вежливость.

Господин жрец спал на лавке весь день, лицом к стене. Он лёг разом, как лёг вчера, и не проснулся ни от Вальбурги, ни от собаки, ни от того, что старик дважды ронял ухват. Катарина лежала и слушала его дыхание. Он дышал ровно и редко, и слушать это было лучше, чем глядеть в потолок.

К вечеру старик сел ужинать один, поглядел на жреца, на тётку на печи и съел все три миски сам.

Ночью мимо деревни кто-то проехал.

Она услышала это первой, потому что не спала, а потом услышали собаки. Собаки залаяли на дальнем конце улицы, потом на ближнем, потом под крыльцом. Под крыльцом собака лаяла дольше всех. Она сидела там с тех пор, как Катарина заняла её печь, и теперь отводила душу за всё сразу. За плетнями по дороге не спеша катились колёса, стучали копыта, и по стуку Катарина разобрала телегу и верховых при ней.

Она слезла с печи и подошла к окну.

В темноте она видела всё, до последней щепки на плетне. Дорога лежала за плетнём и за соседним двором, и из окна ей достался один кусок. По куску прошла лошадь, а телегу за ней заслонил соседский плетень. За телегой над плетнём проехал верховой, прямой, как в карете. За верховым ехал ещё один и обнимал лошадь за шею. Потом все пропали за углом избы. Больше она не разглядела ничего. Собаки лаяли ещё долго, а потом замолчали все разом, будто кто-то велел.

По этой дороге ночью никто не ездит, Гаспар так и сказал. Здесь с реки зовут голоса. А эти поехали.

Бледные, о которых рассказывал Гаспар, тоже уехали из Хольма ночью, утра не дождавшись. Их было трое, по-городски одетых, в сапогах. Они искали её и «девку с лентой» и платили серебром вперёд за одно слово. Таких людей папа не принимал, и Умбер о них не докладывал. Она стояла у окна и глядела на пустой кусок дороги.

Засов она не тронула. За эту весну она один раз уже отодвигала его ночью, на голос, и этого ей хватило на всю оставшуюся весну.

Пусть ездят. Я за засовом, господин жрец спит лицом к стене, а они проехали мимо.

Она вернулась на печь и до утра глядела в потолок. Вторую ночь подряд старик проспал без просыпу и не встал ни на чей голос с реки, и заметила это в избе одна она.

Они вышли затемно, и у церкви не было никого.

Катарина поглядела на порог нарочно, проходя, и Ансель тоже поглядел. Порог был пустой. Фонарь висел на крюке, дверь стояла закрытая. Он ничего не сказал, и она не спросила.

Дорога шла вдоль разлива, та самая, по которой они пришли, только теперь вода лежала слева, а откос справа. Небо над водой висело низкое и ровное, как потолок в людской. Тени не было ни у кого. Господин жрец шёл впереди, с палкой и с обоими мешками. Он не останавливался, не садился и не убавлял шага ради неё.

У Эвальда он спал день, я лежала день, и выспался из нас двоих он. Неслыханно.

Дорога была та же, а Катарина шла по ней иначе.

Это выяснилось к полудню, у поваленной ивы, где позавчера они ели пересоленный хлеб. Правая пятка под тряпицей заболела у этой самой ивы, тупо и без всякого доклада. Позавчера на этой дороге у неё не болело ничего, и она шла ровно, покойницей, одним шагом на всю дорогу. Теперь пятка болела и требовала, чтобы Катарина ступала на неё иначе.

Он обещал, что она пройдёт дня через три. Три дня прошли, и она явилась ровно в срок, только не пройти, а заболеть. Очень порядочная пятка.

– Господин жрец. У меня болит пятка.

Он остановился и обернулся. Он поглядел не на пятку, а на неё.

– Правая?

– Правая, с ивы.

Он подумал, как думал надо всем.

– Это хорошо, сударыня.

– Я того же мнения, господин жрец. Только хромать буду я, а радоваться вы.

Он не улыбнулся, он вообще не умел, но палка у него сбилась с шага на один удар.

У ивы она попросила хлеба. Старик Эвальд сунул ей на дорогу краюху, «ешь хоть в дороге, тётка», и краюха с утра лежала у Анселя в мешке. Он достал её и подал. Она откусила стоя, потому что садиться было некогда.

Хлеб был чёрствый, с золой на корке, подан из мешка, без тряпицы, стоя, у поваленной ивы. И он кислил, по всем правилам.

За кислым шёл вкус дыма и соли и ещё чего-то, что называется хлебом. Такой хлеб у Тэрнов шёл лошадям, и она доела краюху до конца. Потом она поглядела на руки Анселя, не осталось ли там ещё.

– Не осталось, сударыня.

– Я и не прошу.

– Вы глядите.

– Леди глядят куда хотят, господин жрец. Идёмте.

Белую башню они прошли после полудня. Под ней, у самой воды, стояли мёртвые, лицом за реку, и от каждого шла за реку нитка, тонкая и тугая. Нитки она пока видела. Она поглядела на них, проходя, как через улицу на знакомое семейство, которому нельзя поклониться, и пошла дальше. На окна башни она не поглядела вовсе.

Позавчера я решила, что зайду к мальчику, когда разберусь, кто вернулся. С тех пор я разобралась ещё меньше.

За башней её стало знобить.

Знобить её стало не так, как у брода, где зубы стучали и ряса текла. Ветер с воды дул с самого утра, только до сих пор она его не замечала, а теперь он нашёл её спину и голые пальцы левой руки. Пальцы она убрала в рукав. Потом она вынула их, потому что в рукаве им было не легче, и поглядела на них. Пальцы были красные, обыкновенные, и они мёрзли.

Помилуйте, мне холодно! Я иду по дороге и мёрзну, как все. Как же замечательно!

Господину жрецу она ничего не сказала. Пятку она ему доложила, а про холод докладывать не стала, потому что он сразу предложил бы ей надеть рясу. Ряса ехала у неё под мышкой, свёрнутая и перевязанная. Вернуть её отцу Гедеону она обещала сама, из рук в руки, а не на себе.

Так она и пошла, без рясы и быстрее.

Дорога впереди спускалась к воде. Бугор с их кострищем остался справа, пустой. Небо над водой темнело без заката, просто делалось из серого чёрным, и к этому она за эти дни привыкла, только теперь ей пришлось привыкать заново. Темнота шла на неё всерьёз. В ней пропадали сперва ивы на том берегу, потом откос, потом дорога под ногами.

У первых камней она налетела на господина жреца.

Он остановился, а она шла дальше, ткнулась лицом ему в спину, в мешок, и схватилась за этот мешок, чтобы не упасть. Позавчера в такой темноте она видела каждую складку на воде.

– Вы не видите, сударыня.

– Я задумалась.

– Вы не видите, – повторил он, не оборачиваясь, и голос у него был такой же, как у ивы, когда он сказал про пятку «это хорошо».

Впереди, за поворотом, вдоль воды кучкой горели огни, и один из них был большой.

Люди у огней встретили их как своих, которые ушли по глупости и вернулись.

Первым прибежал Леопольд с факелом. Он остановился, не добежав, потому что уже научился подходить к барыне шагом.

– Барыня! Отец Ансель! Воротились!

– Воротились, Леопольд.

– А мы ждали. Отец настоятель велел ждать. И тот пришёл, – он мотнул факелом к воде, – с ними нынче пришёл, за девкой. Отец велел не трогать.

Это Катарина пропустила мимо ушей, потому что глядела за его плечо.

Большой огонь горел на прежнем месте, выше камней. Над ним висел котёл, у котла стоял толстый жрец с половником. За эти дни лагерь обжился, дрова стояли поленницей, и портянки над котлом больше не висели. Кто-то здесь распоряжался, и этот кто-то лежал на жердях поверх двух кадок. Шуба была повёрнута боком, лицом к дороге, по которой они пришли, и отец Гедеон глядел из неё на Катарину.

А у самой воды, в стороне от огней, стоял человек и глядел в другую сторону. Он стоял спиной к лагерю, лицом к реке, и за рекой был её холм.

Спину в коже она узнала раньше лица.

Вот кто стрелял в Лотти. Он стоит у моей реки, глядит на мой холм, и никто его не гонит.

Дома Умбер не пустил бы такого дальше передней, а если бы и пустил, Бертольд стоял бы у него за спиной до самого отъезда. Здесь он стоял один, и за спиной у него не было никого, кроме неё. Злость пришла быстро, горячая, снизу. По щекам пошли пятна, и она обрадовалась им раньше, чем устыдилась злости. Потом она поглядела туда, куда глядел он.

За рекой было темно, и холм лежал чёрным горбом на чёрном небе. Ни телеги на нём, ни огня она не увидела, и даже своих пней с ямой не нашла. Вчера ночью она разглядела бы на нём пуговицу. Теперь она стояла у воды и видела темноту живыми глазами, то есть не видела ничего.

Зато на том берегу, у дороги, вдоль воды, стояли те, кого она видеть не хотела и видела всё равно, потому что до них доставал свет большого огня. Это были мёртвые, не те, что стоят под башней, а её, с холма. Они стояли тесно, как всегда, только теперь повернулись лицом к реке.

Лицом к ней.

Все, кого доставал огонь, глядели через воду сюда, на лагерь, на неё. Ниток от них она больше не видела. Так глядит прислуга в окна, когда господа опаздывают к обеду, и дома Марте за такой взгляд попало бы.

Я опоздала на четыре дня, и весь дом стоит у окон.

– Телега-то твоя проехала.

Голос у неё за спиной был тот самый, уверенный, и шапка кивала на каждом слове. Маленький человек в большой шапке, тот, что выдал ей мужа и десять детей, стоял у огня с ложкой и глядел на неё без всякого удивления, как на родню, которая всегда возвращается не вовремя.

Он говорит мне «ты», как лошади и родне. В гостиной я бы ему после этого руки не подала. Здесь мне за это, кажется, положена каша.

– Нынче под вечер, с гоблином. Гоблин на передке, в телеге кресло, пустое, а при телеге двое верхами, серьёзные такие, бледные, по-городскому. Мы шапки сняли.

– Перед пустым креслом?

– А кто его разберёт? – ответил он так же, как в тот вечер отвечал про гоблина, и сам этому обрадовался.

Бледные, да ещё по-городскому, значит, это те, что платят за слово вперёд и ищут меня и девку с лентой. Они ехали при моей телеге, и в телеге стояло кресло. Моё кресло стоит внизу, у папиной двери, и других кресел на моём холме нет.

– Кресло, – повторила она. – Вы уверены, сударь?

– Как не уверен! Вот как тебя видел. Стоит в соломе, высокое, с ручками. И девка твоя там была.

У неё внутри что-то остановилось, как останавливается карета, когда кучер натягивает вожжи, а все, кто в ней, едут дальше.

– Лежала?

– Сидела. – Человек в шапке подумал. – Та же, только сидит. Мы ещё спорили.

Сидит! Она головы поднять не могла, а теперь сидит, без меня, при этих двоих и при моём кресле.

Катарина сама отослала её от своих мёртвых, туда, где за неё некому было встать, и все эти дни носила это с собой, как зуб, который заболит к вечеру. Лотти сидела. Она сидела в телеге, за рекой, на холме, в этой темноте, с двумя бледными при ней, и до неё можно было докричаться.

Катарина повернулась к воде.

«Леди не окликают через реку, дитя моё».

Она бы закричала. Она закричала бы на всю реку, как уже кричала здесь однажды, и ей было бы всё равно, кто это услышит. Только позвать Лотти через эту реку ночью значило позвать её так, как звала её у калитки Ютты та, без лица, голосом Катарины из темноты. Лотти ответила бы «иду» и пошла бы на голос, прямо в реку.

Единственный раз я готова кричать через реку, как прачка, и как раз теперь нельзя. Возмутительно.

Она сжала губы и стояла так.

– Я перейду сейчас же, господин жрец. Там Лотти, и при ней те двое, что платят за слово вперёд.

– Нет, сударыня. Если бы ей было худо, вы бы слышали её отсюда. Девицу слышно через реку.

– Я переходила эту реку ночью, господин жрец.

– Тогда вы шли на наши огни, сударыня. На вашем берегу огня нет, а на меня вы нынче налетели у камней.

– Об этом можно было не напоминать, господин жрец.

– Можно, сударыня. Но вы бы пошли.

Возразить на это было нечем, и она не стала. Она поглядела на воду, чёрную, быструю, с ямой слева от колышка, которого не было видно, потом на холм за водой, которого тоже не было видно. Потом она поглядела на человека в коже, который видел этот холм не лучше неё и всё равно глядел.

– Сударь, – сказала она ему в спину.

Человек в коже не обернулся. Он не оборачивался на неё и в прошлый раз, когда она кричала ему вслед.

– Он тебе не ответит, девица, – отозвался с жердей отец Гедеон.

Он говорил тихо, в нос, и этот голос она узнала бы из-под земли. На неё он глядел широко и ласково, как всегда, и глядел опять на губы, как в ту ночь, когда следил за её паром. Пара в тёплый вечер не было ни у кого, и мёрзла здесь одна Катарина.

– Он при мне стоит, а дело у него своё. Я ему не хозяин. – Он помолчал. – И ты не хозяйка.

– Он стрелял в мою компаньонку, отец Гедеон.

– Стрелял, и ещё будет. Ты сама отослала её от своих мёртвых, девица, и я тебе это говорил. – Упрёка в этом не было, он говорил об этом, как о своей лохани.

– С ним пришли двое, отец Гедеон. Они ехали верхами при моей телеге, и ваши люди говорят, что они бледные.

– Проехали двое, я видел. Один сидел в седле, как в кресле, другой висел на лошади, как мешок. Мои люди сняли перед ними шапки, я им этого не велел. – Он помолчал. – Кто они, спросишь утром сама. Они никуда не уедут, девица, им незачем.

Ещё бы им уезжать, когда Лотти они нашли, а я стою на этом берегу и не вижу в темноте.

– Подойди.

Она подошла к жердям и подала ему свёрток двумя руками, как обещанную вещь.

– Ваша ряса, отец Гедеон. Я обещала вернуть её сама.

Он поглядел на свёрток, потом на неё, долго.

– Сняла.

– У Эвальда. Мне там перестало быть холодно.

– А нынче?

– Нынче холодно.

Он глядел ещё. Потом он перевёл глаза с её лица на руки, на левую, голую, на пальцы, которые она не догадалась спрятать. Пальцы покраснели на ветру, как у живой, и она увидела, как он это увидел.

– Леопольд, возьми у неё.

Леопольд взял свёрток на вытянутые руки и унёс к огню, глядя строго перед собой. Отец Гедеон опять глядел на дорогу.

– Отец.

Ансель стоял в стороне, с палкой и с мешками, и к жердям не подходил. Катарина отступила. Это было между ними, как бывало между папой и гостем, когда ей пора было выйти из столовой.

– Сын мой.

– Я довёл её до воды. Утром переведу.

Отец Гедеон долго не отвечал. Он глядел на Анселя с жердей, снизу, и в широком лице не двигалось ничего, он только опустил веки один раз и поднял.

– Утром.

И больше ничего. Ансель поклонился ему и пошёл к огню.

Эти двое условились обо мне, как о подводе на завтра, и меня не спросили. Дома о подводах условливался Умбер, а обо мне папа, и при мне. Это «утром» я ещё услышу, и не один раз.

Толстый жрец ждал её с солонкой.

Он налил ей миску доверху, положил сверху хлеб и подал. Леопольд подвинул ей кадку, уже не спохватываясь, потому что запомнил, где сидит гостья. Она села и поставила миску на колено, как в ту ночь. Солонку толстый жрец держал в левой руке, наготове, так, будто Катарина сейчас потребует соли, а он уже всё приготовил.

Катарина зачерпнула полную ложку.

Каша была горячая, с луком, та самая. Она обожгла язык, пошла вниз и дошла туда, куда у живых доходит горячая еда. Катарина ела, и колено под миской делалось тёплым, потом второе, а ветер с воды переставал быть ветром и делался просто вечером.

Она доела всё и вытерла губы перчаткой, правой, в которой с той ночи у брода лежал перстень.

– Благодарю вас, отец Маттиас. Это было превосходно.

Толстый жрец поглядел на солонку у себя в руке. Он подержал её ещё немного, потом опустил, и лицо у него сделалось такое, какое бывает у гостя, который приготовил речь, когда хозяйка уже встаёт из-за стола.

– Соли довольно? – спросил он на всякий случай.

– Соли ровно столько, сколько нужно.

Он отошёл к котлу обиженный. Кухарку, которую хозяйка похвалила не за то, чего та ждала, дома утешала Ирис. Здесь утешать его было некому. Катарине было его жаль, и ей было тепло, и жаль было меньше.

Пока он обижался у котла, она думала о телеге. Правил ею Умбер. Умбер не повёз бы Лотти к тем, кто за неё платит. Он бы прежде завёз их в яму у колышка, и телега бы не дрогнула. Выходило, что он вёз их как гостей дома Тэрн, при пустом кресле хозяйки.

Умбер, если вы усадили в моё кресло человека в сапогах, я не прощу этого и вам.

Господин жрец сел на полено напротив, через огонь, с миской. Он ел медленно и оглядывал её, всегда в одном и том же порядке. Сперва он поглядел на руки и на губы, потом на пальцы левой руки, которые она так и не спрятала, потом на плечи. Плечи ходили у неё под платьем, потому что её знобило, и это было видно всякому.

После дороги, брода и чужой печи у меня одна перчатка и волосы как придётся, а синее сукно держится. Умбер шил на совесть.

Он отставил миску.

– Вы живая? – спросил он.

У дров ему хватило синего сукна, на бугре он всю ночь держал её запястье. Теперь он спрашивал, как спрашивает тот, кто ждал и не уверен, тот ли вернулся.

Катарина подумала. У неё болела пятка, у неё мёрзли пальцы. Она съела миску каши и хотела ещё. За рекой стояли все её мёртвые и глядели на неё, как на опоздавшую, а внизу, под пнями, за дверью, спал тот, кому всё это принадлежало.

– Я тёплая, – ответила она. – Это не то же самое.

Он не возразил. Он взял палку, повернул её на коленях туда и обратно и сказал, глядя в огонь:

– Вчера у церкви была моя мать.

Катарина поглядела в огонь, как он. Так дома молчала за столом вся семья, когда гость заговаривал о своих покойных.

– Я помню, господин жрец. Отец Гедеон рассказывал это при мне, за столом, в Керре.

– Он всем рассказывает.

– Тогда он рассказывал вам, господин жрец, а не всем.

Ансель поглядел на жерди, где лежала шуба лицом к дороге, потом опять в огонь. Палка у него на коленях лежала смирно.

– Тогда она тоже просила гребень. Мой отец подал ей гребень и больше к ней не подходил. Подходил я. Я думал, если класть хлеб, она поест.

– Вы были ребёнком.

– Я и вчера подошёл, сударыня.

Она промолчала, и он не ждал ответа.

– Я поднял свет, – прибавил он. – Что от него будет, я не знал. Я поднял его, потому что хотел на неё посмотреть.

– Вы посмотрели, господин жрец.

– Посмотрел.

Больше об этом не говорили ни он, ни она.

Когда стемнело совсем, толстый жрец подбросил в огонь полено, и искры пошли вверх и погасли в низком небе. С реки потянуло сыростью, той самой, и люди у огня, один за другим, повернулись к воде спиной. Леопольд повернулся первым.

Отец Гедеон запел.

Он запел, лёжа в шубе, не приподнимаясь, и голос вышел большой и мягкий, на оба берега.

– Создатель, ты дал день и ты дал ночь, и вода твоя, и берег твой.

– Держи до света, – ответили ему все, кто сидел у огня.

Ансель поднялся с полена. Он встал спиной к воде, лицом к жердям, опираясь на палку, и на следующей строке запел с ними. Голос у него был хриплый, с самого Керранта, и он ни разу не сбился. Петь он умел. Это Катарина узнала о нём только теперь, на берегу, при всех.

Он будет петь до утра. Та, с воды, зовёт его моим голосом, а у поющего рот занят.

Она сидела на кадке с пустой миской на колене, как гостья, которой хозяева забыли подать десерт, и глядела на него через огонь. С воды она не слышала ничего, никогда, и здесь это было её единственное преимущество перед всеми.

– О тех, кого зовёт сын, а сын у тебя.

– Держи до света.

Веки у неё отяжелели.

Сперва огонь расплылся, потом люди запели тише, а потом оказалось, что поют они так же, а это она слышит хуже. Так с ней было у Ютты, на полу, у знака. Так с ней было на дровах. Что за этим приходит и чей там стол, ей объяснять было не надо.

Нет, нынче нет. Я посижу так, с открытыми глазами, и буду слушать, как они поют.

«Леди не засыпают, когда поют хозяева, дитя моё».

Я не засыпаю, госпожа Клотильда. Я слушаю. С закрытыми глазами слушать удобнее.

Ансель пел, лицом к жердям. Она глядела на его спину, пока глядела.

Стол был накрыт на всех.

Салфетки лежали углом к прибору, как она переложила их сама в тот день, когда к ужину ехали Аурели. Свечи стояли по две, бокалы на своих местах. Папа сидел во главе стола с землёй на манжетах и молчал. Ирис сидела по левую руку, и чашка перед ней была тёплая.

Первым делом Катарина поглядела на дверь в подвал. В прошлый раз дверь стояла отворённая, и из неё дуло ей в спину. Она только подумала «папа, там же дует», а папа ответил, что не закроет.

Дверь стояла закрытая, дубовая, с медной ручкой, и из-под неё не дуло.

Всё-таки закрыл.

Бертольд внёс супницу.

Он нёс её, как носил, сколько Катарина себя помнила, не глядя под ноги, и крышка не дрожала. Он пошёл вокруг стола, как всякий вечер, и остановился.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю