Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Глава 3. Настоящая
Глава 3. Настоящая
– Мму, – ответила Лотти в ладонь Умбера.
Это было «иду». Катарина поняла бы это и без слов, по тому, как Лотти упиралась пяткой в ливрею. Так упирается ребёнок, которому очень надо на улицу, а дверь держит нянька. Хельга через двор тоже пошла на зов, и утром Ютта нашла её у калитки мёртвой и сама зарыла.
Умбер держал. Он стоял спиной к засову, Лотти лежала у него поперёк груди, как ковёр, который лакей несёт из залы, свисала с обеих сторон и глядела мимо его плеча в окно. Ютта сидела на печи, поджав ноги в чулках, и глядела в потолок. Из всей избы глядеть в окно можно было одной Катарине, потому что ей одной это ничего не стоило.
У калитки стояли двое. Тот, с рукой на калитке, не шевелился. Та, что рядом, без лица, с посохом, держала подбородок так, как Катарина держала его перед дверью, в которую стучала.
Вот так я стою? Нет, это невозможно. Я так не стою!
– Отойди ты от окна, – сказала Ютта в потолок. – Чего тебе там?
– Я гляжу, Ютта. Мне можно.
– Можно ей, – пробормотала Ютта. – А мне потом ещё одну хоронить.
Лотти замычала снова, длиннее. Пятка нашла на ливрее новое место.
Катарина отошла от окна и встала посреди избы. Посох она взяла с лавки, потому что рукам нужно было дело. В избе были печь, стол, две лавки и трое, которые ничего не могли сделать, а четвёртая мычала.
Ютта умеет не отвечать, Умбер умеет держать дверь. А я? Чему учили меня, с трёх лет и до самого гроба?
Её учили рассаживать гостей. Чертить её не учил никто, это она выучила сама, с осени, по тетради мастера Фолька.
В печи, за заслонкой, угли ещё держали жар, а с краю лежал один погасший, чёрный, с ладонь. Катарина зажала посох под мышкой, отодвинула заслонку и сунула руку в чужую печь, как совала всю зиму в любой огонь. Печь её укусила. Уголь она всё-таки взяла, и перчатка Тэрн, правая, с вензелем, вышла из печи в саже до самого запястья.
– Ты это чего? – Ютта спустила с печи одну ногу. – Ты это чего удумала?
– Я запру дверь, Ютта. Как его зовут?
– Кого?
– Того, кто у калитки. Полное имя, как крестили. Без имени звезда не держит.
Ютта глядела на неё с печи так, как глядит хозяйка на гостью, которая взялась переставлять её посуду.
– Йорга моего не трожь.
– Я его не трону. Я его запру снаружи, и он отойдёт в улицу. Как его крестили?
– Не трожь, говорю. Он мне не мешает. – Ютта подняла ногу обратно на печь. – Да и нет у него имени, девка. Это не Йорг. Йорг на погосте лежит, где я его положила. А это так, ходит. Оно ничьё, оно у всех.
Оно ничьё, оно у всех.
Катарина стояла с углём в руке и ждала, когда это что-нибудь будет значить. Звезду ставят на имя, так написано в тетради, так она и делала, на могилах и на досках, а на папиной двери её поставил сам папа. Без имени звезда – просто звезда, как у церкви на гвоздях. А у калитки стоял тот, у кого имени не было, потому что он был у всех.
Папа, в тетради нет страницы про тех, кто у всех. Превосходно. Я стою с угольком, и запирать мне некого.
– Мму, – сказала Лотти в ладонь. – Мм-у-у.
Это она ответила опять. Той, у калитки, имени не требовалось. У Лотти имя было.
Нод держит того, кто отзывается на имя. Лотти отзывается.
– Умбер. Отступите с ней к печи.
Умбер отступил, с Лотти поперёк груди, на два шага, и дверь осталась за ним пустая.
Пол в избе был чистый, выскобленный и холодный, как всякий пол в избе ночью. Катарина положила посох рядом и опустилась на колени перед дверью, там, где Лотти пришлось бы пройти, если бы Умбер её выпустил. Подол лёг на доски сам, как ложился у чужой постели в башне, при ключнице. Тогда она ставила знак мальчику, и уголь остался углём, потому что мальчик был живой.
И Лотти живая, горячая, как печь. Нод на живых не ложится, я видела. Но та зовёт её по имени, и Лотти отзывается.
Госпожа Клотильда, есть у вас правило для леди, которая ставит знак на компаньонку, на чужом полу, чужим углём?
Вот и у меня нет. Пишу.
– Лотти. – Она не поднимала головы. – Как вас крестили?
Лотти замычала.
– Умбер. Отпустите ей рот, на один вдох.
Ладонь отошла.
– Иду, – сказала Лотти в окно, ясно и быстро, будто спешила. – Иду, барышня, я сейчас…
Ладонь вернулась.
Катарина перевела дух. Полгода она звала эту девочку Лотти, каждый день, по сто раз, и ни разу не спросила, как её крестили. Лотти и Лотти, точно это кличка, а не имя.
Какой стыд. Человек греет мне руки с осени, а я не спросила, как его зовут.
Она начертила, что умела, пять линий, две крест-накрест и стрелку от правой. Уголь шёл по доскам легко, по сухому, и линии вышли ровнее, чем выходили посохом по земле. Потом она прочла, не спеша, выговаривая каждое слово, и в имени сказала то единственное, что у неё было.
– Nod. Лотти. Aros. Dal. Llonydd.
Уголь налился белым светом.
Линии занялись все пять разом, снизу, как занимается фитиль. Свет лёг на пол, на подол, на башмаки Умбера, и изба стала видна вся, до печи. Ютта на печи прикрыла глаза ладонью.
Взяло. Мальчика он не брал, а её взял.
Думать об этом было некогда. Лотти увидела свет и забилась.
– Умбер. Пустите её.
Умбер разжал руки.
Лотти встала на ноги, шагнула к двери и остановилась. Она остановилась так, как останавливается гость, который подошёл к столу слишком близко и ударился бедром о край. Между ней и дверью лежали пять белых линий, и дальше них ноги у неё не шли.
– Ой, – сказала Лотти.
Она поглядела на линии, на свои ноги, на дверь за линиями, которую Умбер больше не закрывал собой. Потом она попробовала ещё раз, одной ногой, осторожно, как воду в реке. Нога дошла до черты и вернулась.
– Барышня. Чего это?
– Это Нод, Лотти. Вы сидите, где вас посадили.
– Так я ж не сижу!
– Это так говорится.
Лотти подумала над этим ровно столько, сколько думала над всем, и повернулась к окну.
– Иду! – крикнула она в окно, через всю избу. – Барышня, я сейчас, меня тут не пускают! Умбер и эта!
Эта.
– Лотти. Я здесь.
– Я слышу, что вы здесь. – Лотти обернулась на неё с досадой. – А вы там зовёте. Вы мне говорите: Лотти, идём. А тут вы говорите: сидите. Вы уж решите чего-нибудь!
– Я вас не зову.
– Зовёте!
– Я не могу звать вас с улицы, Лотти. Я стою перед вами на коленях, с углём, лицом к вам.
Лотти поглядела на неё, на уголь, на окно и опять на неё. Глаза у неё блестели от жара, и глядела она прямо, не мигая.
– Ишь, – заметила Ютта с печи. – Две барышни. Одна зовёт, другая не пускает.
– Тётенька, помолчите, – попросила Лотти. – Я думаю.
Она думала, и это было видно. Брови сошлись, рот съехал набок, и лицо сделалось такое, с каким у них в школе разбирали, которая из двух одинаковых девок соврала. Потом она прищурилась.
– Барышня, – спросила она тихо и нехорошо. – А может, это вы не настоящая? А та, на улице, настоящая барышня?
Катарина взяла с пола посох и поднялась с колен.
Она перехватила его ниже навершия, как перехватывала зонт, чтобы постучать в окно кареты, и стукнула Лотти навершием по темечку. Не сильно. Бац.
– Ай. – Лотти схватилась за голову. – Настоящая.
– Благодарю вас.
– Та бы не стукнула, – объяснила Лотти, потирая темечко. – Та только зовёт.
Это было самое разумное, что Лотти сказала за ночь, и Катарина не стала с этим спорить. Она стояла над своей компаньонкой с папиным посохом, как няня с розгой, и это было ужасно, и это сработало. Камень в навершии не побелел. За темечко посох платы с неё не взял.
Леди не стучат по темечку. Госпожа Клотильда, запишите, пожалуйста. У вас такого не было.
Гувернантка не записала. Ну и ладно.
Через вдох Лотти повернулась к окну и сказала «иду».
Она сказала это уже не ей, а туда, через стекло, тем же голосом, каким днём говорила «ест!» про лошадь. Лотти потёрла голову ещё раз, подумала и шагнула к двери. У белой черты ноги у неё остановились сами, и она осталась стоять, недовольная.
Посох её убедил. Ноги он не убедил.
– Сидите, где вас посадили, Лотти.
– Так зовут же!
– Пусть зовут.
Умбер прошёл к засову и встал, как стоял. Теперь между Лотти и улицей было двое, он и пять линий. Дворецкий был надёжнее.
Потом он сделал два шага к лавке, взял овчину, из-под которой Лотти встала, и закинул её Лотти на плечи там, где она стояла, снизу, как дома укрывал гостя, который не желает ложиться, а замёрз. Гости дома тоже все были выше него. Лотти овчины не заметила. Умбер вернулся к засову.
Нод держит, пока цел знак и пока стоишь рядом. Это она помнила наизусть, как стихи.
Поэтому она села на пол.
Она села у самой черты, с той стороны, где была дверь, спиной к Умберу, лицом к Лотти, с посохом поперёк колен и с перстнем в левом кулаке. Так сидит при больном сиделка, только сиделка сидит на стуле, а стула в избе не было. Она села на доски, в платье, в башмаках, и ничего не отвалилось. У неё теперь ничего не отваливалось, и это было удобно и странно, как всё теперь.
– Ляг, девка, – подала голос Ютта с печи. – Чего ты на полу?
– Знак держит, пока я рядом, Ютта. Лягу, усну, и он погаснет.
– Ну сиди тогда. – Ютта помолчала. – До утра долго.
Лотти стояла у черты в овчине, глядела в окно и время от времени говорила «иду». Потом она устала стоять и тоже села, с той стороны, подобрав под себя ноги и овчину. Так они и сидели по обе стороны от пяти белых линий, барышня с компаньонкой, а между ними лежали две ладони пола.
– Барышня, – зашептала Лотти. – А вы меня слышите?
– Слышу, Лотти.
– А ту слышите?
– Нет.
– А чего?
– Не знаю.
Лотти кивнула, будто и ждала этого ответа, и поглядела в окно. Потом вздохнула.
– Хорошо вам.
Катарина промолчала. Хорошо ей не было. Ей было холодно сидеть на полу, спина ныла с ухабов, и теплее всего на ней был перстень в кулаке.
Та стоит, как я, зовёт моим голосом, и Лотти её слушает. Ужасно. Так похоже меня ещё никто не передразнивал.
Она хотела сказать это Лотти вслух и не сказала, потому что Лотти бы согласилась.
– Барышня. – Лотти подтянула овчину. – А та, на улице. Она красивая?
– Я не вижу её лица, Лотти. У неё его нет.
– А. – Лотти подумала. – Ну, тогда вы красивее.
Благодарю. Я красивее той, у которой нет лица. Запомню это на случай, если меня опять станут с кем-нибудь сравнивать.
Ютта на печи затихла. Умбер за спиной не дышал, и это было единственное в избе, что не менялось с осени. Лотти сидела, качалась и говорила «иду» всё реже. Глаза у неё закрывались, и под конец она сказала «иду» уже лёжа, щекой на доске, в овчине, и никуда не пошла.
Катарина осталась сидеть.
Сидеть надо было до рассвета. Это она тоже помнила. Свет в линиях шёл ровно, белый, не мигая, как шёл в Тальбеке целую ночь на полу у господина Кнаппа. Тогда она простояла до петухов, не присев, и это было легко. Тогда она не умела спать.
Я не сплю, я сижу.
Она сидела прямо, насколько пускала спина. Спину она держала сама, и держать её было тяжелее, чем днём в телеге, где солома кололась и не давала задремать. Глаза она держала открытыми. Держать глаза открытыми было новым занятием, и она занималась им всерьёз, как училась когда-то держать веер.
На странице про Нод, рукой Первого, стояло «не для сна». Она прочла это ещё осенью и смеялась тогда. Из всех условий тетради это было единственное, которого она не могла нарушить при всём желании.
Госпожа Клотильда. Я, кажется, сейчас нарушу.
Она ущипнула себя за голую руку, и это было больно, и помогло на вдох. Она сосчитала линии, и их было пять. Она сосчитала ещё раз, получилось четыре. Или пять?
Потом она сосчитала их в третий раз, и их не было, а был стол.
Стол был накрыт, и салфетки лежали углом к прибору. Это она увидела раньше всего и обрадовалась. Салфетки лежали правильно.
Бертольд вносил суп. Он нёс супницу ровно, без единого звука, половник вдоль, и перчатки у него были белее скатерти. Он обошёл стол справа и остановился у её прибора первым, хотя первую тарелку в доме Тэрн Бертольд подавал гостю. Гостей не было.
За столом сидели свои. По левую руку сидела Ирис с чашкой в руках, с той самой, с липовым цветом, которую приносила каждый вечер. За папиным стулом стоял Умбер, прямой, в ливрее, и глаза у него не светились, потому что в столовой горели все свечи.
Папа вошёл из подвала.
Он вошёл так, как входил всегда, с землёй на манжетах, и заговорил ещё с порога, не дожидаясь, чтобы ему отодвинули стул.
– Прошу простить. Я задержался внизу.
– Папа, – отозвалась Катарина. – Манжеты.
Папа поглядел на манжеты и сел. Дверь в подвал осталась отворена. Папа всегда затворял её за собой, а теперь из неё тянуло снизу холодом, как из колодца, прямо ей в спину.
– Ешь, – велел папа. – Остынет.
Она взяла ложку. Бертольд ждал с половником над её тарелкой. Ирис глядела на неё поверх чашки и улыбалась. Умбер глядел ей за плечо, в отворённую дверь, и лицо у него было такое, какое делалось, когда в дом входили без доклада. Ложка оказалась тяжёлой, а из двери тянуло.
Папа. Там же дует.
– Ешь, – повторил папа. – Я не закрою.
Что-то твёрдое ткнуло её в бок, в самые рёбра, и ещё раз.
– Храпишь.
Она сидела на полу. Ютта стояла над ней с кочергой и прятать её не думала.
– Я не храплю.
– Храпишь. Как Йорг мой храпел. – Ютта убрала кочергу. – Я тебя будить не хотела. Думаю, пусть спит, твой у двери и так держит. А ты храпишь и храпишь. Уж светает.
Катарина поглядела на пол.
Линии были чёрные. Все пять лежали углём на выскобленных досках, ни одна не светилась, и уголь был просто уголь. Лотти по ту сторону черты не было.
Она обернулась так быстро, что заныла спина.
Лотти была у двери. Она висела у Умбера на руках, поперёк, как висела ночью, только теперь она спала, с открытым ртом, и башмаками доставала до пола. Умбер стоял спиной к засову, и по нему не было видно, тяжело это или нет. Глаза у него были обыкновенные, потому что в окне уже серело.
– Уснула ты, – Ютта отодвинула заслонку и полезла в печь ухватом, – знак твой и потух. Девка твоя встала, да к двери. Твой поймал. Я поглядела, что поймал, и легла.
Катарина сидела на полу и слушала, как ей рассказывают ночь, в которой она была, которую взялась сторожить и которую проспала.
Я уснула на посту. Села у знака нарочно, чтобы держал, и захрапела при старухе и при дворецком.
«Леди не храпят, дитя моё».
Я не храпела!
Гувернантка хотела, чтобы она встала с пола, и Катарина встала. Она вставала в два приёма, сперва на колени, потом на ноги, потому что ноги за ночь затекли, как затекают у живых. Ютта это видела и ничего не сказала.
Папа дверь бы не оставил. Папа сказал бы: закрой, дует. Кто-то выучил его манжеты и не выучил дверь.
Додумать она не успела. Лотти проснулась.
Она проснулась сразу, вся, ещё в воздухе, у Умбера на руках, и первое, что она увидела, был засов.
– Ой. – Лотти задрала голову. – Умбер. А чего это я у вас?
Умбер поставил её на пол. От неё шёл жар сильнее вчерашнего, и Катарина, застывшая за ночь, грелась им за шаг.
Лотти постояла, нашла глазами барышню, печь, Ютту с горшком и явно не могла взять в толк, как она сюда попала. Потом лицо у неё переменилось.
– Барышня. А вы меня звали?
– Нет.
– Звали. – Лотти подошла, держась за больное плечо. – Вы меня всю ночь звали. Лотти, иди. Лотти, идём. Я ж слышала.
– Я спала, Лотти.
– Ну вот. Спали и звали. – Лотти это нисколько не смутило. – А я к вам шла, а меня не пускали. Умбер и…
Она не договорила, потому что увидела пол.
На полу лежали пять чёрных линий, две крест-накрест, стрелка от правой. Лотти присела над ними, как охотник присаживается над следом, и провела пальцем по стрелке. Палец вышел чёрный.
– Это Нод, – сообщила она полу. – Нод, барышня. На меня?
– На вас.
– А меня взяло?
– Взяло.
Лотти поглядела на свой чёрный палец, потом на барышню, потом на пол ещё раз. Лицо у неё сделалось круглое и счастливое, как делалось, когда ей давали яйцо.
– А на мальчика не брало! – Она вскочила. – Вы ж сами говорили: он живой. Я помню! На мальчика не брало, а меня взяло!
– Взяло, Лотти.
– Я, выходит, лучше мальчика! Для Нода!
Она сказала это с таким торжеством, что Ютта обернулась от горшка. Потом Лотти поглядела на чёрный палец ещё раз, и палец ей всё объяснил.
– Так я, выходит… – Она подняла палец, как в школе, когда ответ готов. – Мёртвая!
– Лотти. У вас жар.
– Так и вы тёплая! А вы четыреста лет мёртвая были. Это ж не считается. – Лотти понюхала собственное плечо. – И не пахнет! Человек пахнет, а я нет.
Помилуйте.
– Сопишь, – заметила Ютта от горшка. – Мёртвые не сопят.
– Это я по привычке! – Лотти уже не слушала. Она стояла посреди избы с чёрным пальцем, в жару, и лицо у неё было такое, какое бывает у девочки, когда старшие вдруг назначили её старшей. – Я, выходит, как вы были. Только меня Нод берёт.
Катарина ничего не ответила. Она сама стояла перед Лотти тёплая, после четырёхсот лет в гробу, живой довод, и довод этот был не на её стороне.
Мальчика он не взял, а её взял. Что это значит, мне некому сказать. Пусть значит, что она лучше мальчика, раз ей так нравится. Мёртвая. Она горячее печки.
– Ешь, девка, – Ютта поставила горшок на стол. – И эта пусть ест. Хлеб вчерашний, а щи горячие.
«Эта». За этим столом мне подают после девки.
Это были щи. Настоящие, с капустой, из чужого горшка, и Катарина поняла, что встала с пола не из-за гувернантки.
Щи она съела все.
Она съела их ложкой, из глиняной миски, за столом, на котором Ютта вчера резала хлеб. Умбер стоял у неё за плечом, как стоял бы в столовой за её стулом. Лотти ела рядом, и горячего ей не требовалось, она и так горела, а ела всё равно. Ютта глядела на них обеих от печи и не ела вовсе. Она поела раньше гостей.
– Мёртвым щи ни к чему, – сообщила Лотти с полным ртом. – Я из вежливости.
– Из вежливости вторую миску не просят, – отозвалась Ютта.
– Так я при жизни щи любила!
– Ютта. – Катарина отложила ложку. – Сколько вы так живёте?
– С зимы. – Ютта поглядела на окно. – Как Йорга схоронила, так и ходит. Каждый вечер приходит, каждое утро уходит. Я уж привыкла.
– Уходит?
– А как же. Утром туман к воде уходит, он завсегда уходит. – Ютта сказала это так, как сказала бы о петухе, который поёт по утрам. – У вас на горе не так, что ль?
Катарина подумала о горе. На горе у неё стояли мёртвые по всему полю и глядели в яму, и туман там не ходил никуда.
– У нас на горе иначе, Ютта.
– Ну, у вас на горе всегда всё иначе.
Потом Умбер отодвинул перед Катариной засов, и она вышла первой.
– А отсюда куда, барышня? – Лотти шла следом со своим посохом.
– К двери, Лотти. Стучать.
На крыльце было холодно, и пар пошёл изо рта сразу, у неё и у Лотти. Утро стояло серое, ещё без солнца, но уже с ветром. Ветер шёл с реки, снизу.
Туман не ушёл.
Он стоял, где стоял ночью, у плетня, от калитки до соседней избы, по пояс, серый, и в нём не было никого. Ни столба, ни того, кто держит руку на калитке, ни той, с посохом. Туман стоял пустой, как зала после гостей, и Катарина глядела в него и ждала, когда он разойдётся. По утрам туман расходится. Так бывает даже в Керре.
Он не разошёлся, а тронулся.
Весь разом, со всей улицы, он пошёл вниз, к воде, мимо плетня, мимо калитки, мимо её крыльца, не спеша, как идёт с ярмарки толпа, когда ярмарка кончилась. Ветер шёл ему навстречу, снизу, с реки, и бил ей в лицо, и подол рвался назад. Туман шёл вперёд, навстречу ветру, и по дороге делался гуще.
– Барышня. – Лотти схватила её за рукав. – Барышня, он против ветра идёт! Туман так не ходит! У нас в школе…
– Я вижу, Лотти.
– Они все там. – Лотти потянула носом, и нос ей ничего не сказал. – Все разом. Барышня, их же много!
– Я вижу, что много.
– Вам, живым, не понять, – пожалела её Лотти.
Полгода она ела за меня. Теперь она за меня мёртвая, и это ей нравится куда больше.
Умбер стоял на нижней ступени с мешком и глядел вниз, к воде, как глядел с крыльца дома на гостей, которые разъезжаются.
– Тени, госпожа. Они сходятся.
– Куда они?
– К воде. Дальше воды им нельзя. Пока.
Туман дошёл до ив у разлива и встал на воде. Он встал серой стеной, от берега до берега, и дальше не пошёл. Далеко над ним, на том берегу, догорал жёлтый огонь сторожей, который горел всю ночь, пока она спала.
Ютта вышла на крыльцо за ними, с кочергой, и поглядела туда же.
– Густой нынче, – сказала она. – Таким ещё не ходил.
Катарина стояла на крыльце, в саже по запястье, с посохом, и глядела, как то, чему она ночью не могла дать имени, уходит к реке одним куском, со всего села. Оно делало это каждое утро с зимы, и никто на горе об этом не знал. У неё за спиной была дверь с засовом, за дверью пол с чёрными линиями, которые взяли Лотти, а в ней самой были щи.
Пусть идут. Я хочу ещё щей!
Она сказала это гувернантке, и гувернантка в первый раз за утро не возразила.




























