Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Катарина села. В груди у неё было тихо, как в комнате, где остановились часы.
– Гаспар. – Ансель не повысил голоса, а смех кончился. – Ты третий вечер хвалишь здесь какое-то место. Кто тебе о нём сказал?
– Да я не хвалю, отец, я передаю. – Гаспар отложил шапку. – У нас с реки зовут, как стемнеет, я говорил. Трое вышли, как позвали, и не вернулись. Я и стал ходить к воде. Обет дал, стою спиной и молчу, а слушать-то не заказано.
– Кто вас зовёт, господин Гаспар?
– Матушка. – Он сказал это просто, будто она ждала его дома живая. – Двадцать лет как схоронили, а голос тот. Гаспар, говорит, иди домой. У нас хорошо. У нас все дома. И перечисляет, кто за зиму помер, всех. И ваших, Эвальд, тоже. Кузнец ваш там, говорит, с женой. И сестра моя там, хозяйка твоя. И Ульф твой там.
Старик Эвальд не повернул головы.
– И вы ей не ответили? Ни разу, три ночи?
– Как же мне ей отвечать, барышня, когда я обет дал? Я молчу.
– А людям сказываете.
– А как же не сказать? Спрашивают. – Гаспар развёл руками. – Что слышу, то и передаю, я ж от Хольма.
Ужасно. Три ночи его держит на берегу одна эта привычка, передавать и не отвечать, и ничего лучше у меня для него нет.
– Постой. – Баба в полушубке, с того берега, подала голос от двери. – Так это где хорошо-то? Не у вас в Хольме?
– У нас? У нас худо, кума. Я ж говорю, зовут.
– А где ж тогда всякого принимают?
– Так там. – Гаспар показал шапкой за окно, за реку. – Где матушка.
– Тьфу ты! А мы возы увязали!
– Туда не переезжают, сударыня. – Катарина повернулась к ней от печи. – Туда выходят ночью на голос. Назад оттуда не пришёл ещё никто.
– А Гаспар-то слушает, и ничего, – возразил кто-то из угла.
– Господин Гаспар не отвечает. Он передаёт. Вы так умеете?
Так не умел никто. Баба в полушубке ушла распрягать. Что она при этом говорила о Гаспаре, слышала вся изба.
Говорить Гаспару, что зовёт его не матушка, Катарина не стала. Он и матушке не отвечал.
Гаспар вдруг хлопнул себя шапкой по лбу.
– Я ведь за вами шёл, барышня! Два дня шёл, а тут сижу и щи ем. Вас ищут.
– Кто?
– А кто их разберёт? Трое, бледные, по-городскому одетые, в сапогах. Заезжали к нам с неделю назад и спрашивали, где некромантка с горы, та, что мертвяков по лбу. И про девку при вас спросили, с лентой.
– Что вы им сказали?
– Что не знаю. – Гаспар поглядел на шапку. – Они, барышня, вперёд заплатили. Серебром, за одно слово, я и рта ещё не открыл. Я старостой с молодых лет. Кто за слово платит вперёд, тот не спрашивает, тот покупает. Вас покупали. А ночью уехали, утра не стали ждать. По нашей дороге ночью никто не ездит, у нас с реки зовут. Эти поехали.
Кто бы это мог быть, Катарина не придумала. Платили за неё до сих пор только курами.
– Они сказали, зачем я им нужна?
– Не сказали. Сказали, передай ей, что ищут. – Гаспар поглядел на жреца, потом на неё. – Я и передаю. Вы нам осенью добро сделали, я и пошёл вперёд них, упредить.
Ансель промолчал. Он глядел на Гаспара дольше, чем требовала учтивость.
– Благодарю вас, господин Гаспар.
– Не за что, барышня. Вы б к нам пришли. Зовут у нас.
– Я приду.
– Когда ж?
– После. Сперва здесь разобраться нужно, потом ваш погост.
Соседи расходились, потому что слушать было больше нечего. Гаспар доедал вторую миску, а Вальбурга унесла кружку. Старик Эвальд дождался, пока за последним закроется дверь.
– Отец, ты жрец. Скажи мне, правду с реки сказывают?
– Не знаю, Эвальд. Я там не был.
– А они были.
Ансель смотрел в стол и на неё не оглянулся.
Я была. Там накрыто на всех, суп пахнет петрушкой, и мастер Фольк сидит без шляпы по правую руку от хозяина. Там все дома, это правда. Только хозяин там не тот, кого ждёшь.
Вслух она сказала то, что могла.
– Ваш Ульф в четвёртой яме, сударь. Вы сами бросили на него землю, и оттуда он не выйдет. С реки вас зовёт не он.
– Это ты говоришь, тётка?
– Она, она, – подтвердил Гаспар с полным ртом. – Я ж сказываю, некромантка.
– Не отворю, – пообещал старик, поглядев на посох у печи, а потом на неё.
Он пошёл к двери задвинуть засов.
– Ты, главное, некромантке той, настоящей, поклон передавай.
– Передам, сударь. Она будет счастлива.
В чёрном окне не нашлось ни одной звезды, а Гаспар скрёб ложкой по дну миски.
– Господин Гаспар.
– А?
– Передайте господину жрецу, что вторая пришла.
Гаспар положил ложку, обтёр рот и повернулся к жрецу с большим достоинством. Вежливой просьбы он ждал весь вечер.
– Отец Ансель. Барышня говорит, вторая пришла. – Он подумал. – А вторая-то кто?
Ансель глядел только на неё.
– Скажи сударыне, что я слышал, как она говорила длинное. Скажи, что первую мне жаль. А со второй я знаком с осени и никуда не ушёл.
– Барышня. – Гаспар сперва пошевелил губами. – Отец говорит, слышал, как вы говорили длинное. Первую ему жаль. А со второй он знаком с осени и никуда не ушёл. – Он помолчал. – Я ни слова не понял, а передал как есть.
– Вы передали превосходно, господин Гаспар.
– Вы ж велели не передавать.
– Это я погорячилась.
Засов старик подёргал ещё раз. Лучину он загасил пальцами, и в избе стало темно для всех, кроме неё.
Старик на печи затих первым. Ансель вытянулся на лавке под окном, в рясе, с палкой вдоль тела, и уснул сразу, после четырёх дней дороги.
Гаспар сел на свою лавку с шапкой на колене, лицом к окну.
– Молчат нынче, барышня, – сказал он шёпотом. – Три ночи звали, а нынче…
Он не договорил. Две миски щей сделали то, чего не сделали три ночи обета, и он уснул сидя. Шапка съехала у него с колена на пол. Катарина подняла её и положила ему на лавку.
На пол под окном она села спиной к стене и положила посох поперёк колен. Спать ей теперь не полагалось, а другого занятия на ночь в чужом доме у неё не нашлось. Три человека дышали в темноте, каждый по-своему, старик с присвистом, Гаспар носом, Ансель ровно и глубоко. Она слушала их и ждала, не позовёт ли кто с реки.
– Катарина.
Голос пришёл с улицы, через стекло, негромкий и домашний, как из соседней комнаты.
За всю весну её не позвал никто. Голоса с реки звали Ютту, звали Лотти, звали отца Гедеона голосом сына и господина жреца её собственным, звали весь уезд по именам, а её обходили. Она к этому привыкла, хоть и обижалась. Теперь её позвал кто-то, один раз, папиным голосом.
Папа меня так не звал. Папа звал меня Кати в детской и никак, когда я выросла.
Она это помнила. Но встала всё равно.
Ноги у неё слушались. Посох она оставила у стены, он ей не понадобится. Засов шёл тяжело и долго, каждый вершок отдавался на всю избу, как у Ютты, а никто не проснулся. Она подумала, что так же, должно быть, отодвигала засов Хельга, и отворила дверь.
На крыльце она не почувствовала ни холода, ни тепла. Туман стоял по пояс, от плетня до крыльца, и улица в нём лежала тёмная, как зала после бала, когда слуги уже погасили свечи. Ей свечи были не нужны. Каждый кол в плетне и каждую щепку на ступенях она видела, и видела, что в тумане у плетня стоит папа.
Он стоял с землёй на манжетах, как входил к ней во сне, только не входил. Калитку он не трогал. Он глядел на неё через двор, и так папа не глядел на неё ни разу в жизни.
С крыльца она спустилась и прошла двор, но ближе плетня не подошла.
– Вы не папа, – сказала она ему.
Он не стал спорить, как не стал бы спорить хозяин, которому гостья сказала, что у него не тот дом.
– Мне кажется, ты забыла о нашем соглашении.
Голос у него оставался папин, без укора и без обиды. Так папа говорил Бертольду, что суп остыл. Продолжения, объяснения, чего угодно она ждала и не дождалась. Он поднял руку и щёлкнул пальцами. Папа не щёлкал пальцами ни на кого, даже на лакеев.
По всей улице упали засовы.
Каждый стукнул о пол в своей избе, от крайней до той, из которой она вышла, один за другим, как падают кегли. Двери отворились настежь. Туман пошёл в них с улицы, не спеша, как входят гости, которым никто не рад и которые этого не замечают.
Потом из дверей стали выходить люди.
Они выходили в рубахах, в чём спали, с закрытыми глазами, и шли вниз по улице, к воде, не торопясь, не толкаясь. Баба с вёдрами шла без вёдер. Вальбурга шла в переднике, который не сняла на ночь. Шла вся семья с того берега, мужик, баба в полушубке поверх рубахи и мальчик, которого она до этой ночи не видела. Все они проходили мимо неё, как мимо столба. Коровы во дворе ревели им вслед.
Из избы за её спиной вышел старик. Он шёл босой, в исподнем, и улыбался так, как не улыбался за весь вечер.
– Иду, Ульф, – пробормотал он. – Да иду я.
Она кричала ему, а он не слышал. Когда она встала у него на дороге, он прошёл сквозь неё, не задев, потому что задеть в ней оказалось нечего.
Гаспар не вышел. Гаспар спал на лавке с шапкой рядом и никому не отвечал.
Ансель вышел последним.
Он вышел с палкой, в рясе, с закрытыми глазами. Голову он держал повёрнутой влево и вниз, к воде, как на бугре. Он слушал ту, что стояла у воды в тумане, в синем платье, без рясы, и звала его по имени. Это была она сама.
– Иду, сударыня, – ответил он той.
Катарина схватила его за рукав. Рукав оказался туманом. Тогда она схватила его за руку, за ту ладонь, которая всю ночь держала её запястье. Ладонь растаяла у неё в пальцах, и он шёл сквозь них, как шёл сквозь неё старик. Его имя она крикнула ему в лицо. Он не остановился и не открыл глаз. Он слышал своё имя от воды, и та звала громче.
Они сошли к воде все. Весь разъезд она видела сверху, с улицы, как с крыльца. Туман на реке стоял до неба, и они входили в него по одному, без всплеска, и он закрывался за каждым. Последним вошёл Ансель, с палкой, которой мерил дно.
Потом не осталось ничего, ни голосов, ни коров, ни реки, только улица с отворёнными дверями, туман по пояс и папа у плетня. Он глядел на неё и ждал, пока она досмотрит.
Сейчас умрут все.
Это она не подумала, это она увидела целиком, разом.
Катарина открыла глаза.
Плетень стоял перед ней, двор лежал за спиной. Туман по пояс, настоящий, сырой, пахнул рекой с ивами, и папы в нём не было. Улица за плетнём лежала тёмная, все двери на ней затворённые, и ни один засов не упал. Коровы во дворе беженцев спали стоя.
Дверь избы позади так и оставалась настежь.
Двор она прошла обратно, поднялась на крыльцо и вошла. Дверь за собой она затворила, и засов пошёл так же долго и так же громко, а никто опять не проснулся. Старик свистел на печи. Гаспар спал сидя. Ансель лежал на лавке лицом к стене и дышал ровно, глубоко, и над ним она простояла дольше, чем следовало.
Я вышла. Меня позвали, и я вышла, как Хельга, а они спали.
До света она просидела под окном, на прежнем месте, с посохом на коленях и с одним его словом, с соглашением. Что это за соглашение, она не знала и не помнила. Помнила она только стол в своей столовой, за которым сидела в ту ночь, когда её похоронили во второй раз, и как тот, с папиным лицом, на папином стуле, спросил её на старом языке, зачем она здесь снова. Снова, будто она уже уходила.
Общего у них с ним нашлось одно, папина дверь.
Она и так собиралась утром домой. Теперь она пойдёт, потому что он велел, и это не одно и то же.
Глава 13. Мёртвые не растут
Глава 13. Мёртвые не растут
Ольмар Лотти учуяла раньше, чем увидела.
Она лежала в соломе носом кверху. Два дня над бортом тянулись одни ветки, а теперь пошли крыши, тесно, одна к другой. Вместе с крышами пришёл запах, и в нём было всё сразу, рыба, дым, хлеб, лошади и ещё мокрая верёвка, какая бывает только у рыбника, когда он вешает сети. Так пахнет Ольмар, и больше так не пахнет нигде, это она ещё девчонкой проверяла носом на спор и ни разу не проиграла.
Лотти вдохнула его до самого дна, и живот у неё заныл, как от пирога, который ещё в печи.
Дома. Два дня, как я барышне и говорила. Она там дни считает, я ей велела.
– Умбер, тут налево! Где рыбой пахнет, там и налево.
Умбер повернул. Спина у него над передком стояла прямая, в зелёной ливрее, и больше Лотти от него ничего не видела, спину да платок узлом набок. За два дня он не оглянулся на неё ни разу, а оглядываться было и не на что. Сесть она не могла с самого отъезда, с холма. Левая рука не шла, правой она держала на груди узелок, чтобы не укатился, и из всего Ольмара ей досталась полоса неба да верх стен. Зато Ольмар она помнила ногами, а ногам глаза не нужны.
– Вот тут лавка, Умбер, где меня за ухо таскали. За воробья. Ты туда не смотри, ты прямо. А вот ратуша, под ней покойники все с именами лежат, и ни один вниз лицом. А тут… тут я не помню, тут чем-то новым пахнет. Это при мне не строили.
Умбер правил и не глядел. Пахло новым тёсом и известью, и Лотти не понравилось, что в Ольмаре без неё кто-то строился, будто тётка Берта без спросу переставила дома лавку.
– Теперь колодец, Умбер. Там бабы, ты на них не смотри, а то они нас…
Бабы замолчали. Так они молчат, когда мимо едет чужой, и по этому молчанию Лотти поняла, что телега уже у колодца.
– Ага, колодец, теперь прямо.
Потом бабы заговорили опять, громче, и в разговоре было слово «гоблин», и было слово «девку». Лотти хотела крикнуть им, чья она девка и с чем едет, и не крикнула. С соломы кричать было глупо, бабы всё равно видели одну косу. Тогда она нашарила здоровой рукой посох, он лежал вдоль борта, и потянула его вверх, за середину, чтобы лента вышла над бортом. Пусть бабы глядят на ленту и видят, что едет не абы кто, а с посохом и с лентой.
Посох был длинный, а рука одна. Лента вылезла над бортом и помахала бабам, жёлтая. Посох поехал обратно и лёг ей поперёк носа.
Ну вот. Ленту видели, и ладно. Лента тоже моя.
– Гляди, с лентой, – сказала у колодца одна баба другой, и Лотти под посохом осталась довольна.
Над бортом поехал навес, и из-под навеса пахнуло пирогами, горячими, с капустой. Так пахло одно крыльцо на весь Ольмар.
– Стой! Умбер, стой, это тёткино!
Телега стала. От этого крыльца до мастеровой двери она в детстве бегала босая, тут рядом, два дома и угол.
– Лотти! – Тётка Берта узнала её сверху, по косе, которая торчала из соломы. – Опять ты?!
Лотти столкнула посох с лица, пустила узелок в солому, упёрлась здоровой рукой и поднялась до половины. Тётка Берта стояла на крыльце с полным противнем, и над противнем дрожал воздух.
– Я не опять, я при барышне! Я с письмом!
На руке она не удержалась и легла обратно, носом в небо.
– При какой барышне, ты лежишь!
Противень звякнул о ступеньку, и над бортом встала тётка Берта, лицо и руки. Она положила Лотти на лоб всю ладонь, в муке. Этой ладонью она ловила Лотти на вранье, когда та говорила, что живот болит.
– Горишь. – Она отняла руку и поглядела на ладонь, будто там должно было что-то остаться. – Ты что, с осени горишь?
– С зимы. Это у мёртвых так, тётка Берта, сперва горят, а потом остывают. В меня ж серебром стреляли!
– Кто стрелял?
– Ловец. Он за мной ещё придёт, он обещал.
Это надо было говорить сидя, с посохом, чтобы тётка Берта ахнула и села. А она сказала лёжа, и тётка Берта не села и не ахнула. Она сказала «тьфу», пропала за бортом, погремела там противнем и вернулась с пирогом, самым румяным, с краю, и сунула его Лотти вместо всех слов.
– На, ты всегда голодная.
Пирог был горячий, только из печи, с капустой. Ещё зимой она откусила бы, не сходя с места, и тётка Берта это помнила не хуже неё. Теперь она держала его у груди и глядела в небо, чтобы на него не глядеть.
– Не хочется, – сказала Лотти пирогу. – Мёртвым не хочется, тётка Берта. Я так подержу, для тепла.
За бортом скрипнула ступенька. Тётка Берта на неё села, это Лотти слышала и лёжа.
– Вот теперь вижу, что хворая.
Серебро ей ничего, стреляли ей ничего, мёртвая ей ничего. А пирог не ем, и она села.
Тётка Берта сидела на ступеньке и глядела снизу вверх на Умбера. Лотти этого не видела, а слышала по голосу, куда он повёрнут.
– Ты, что ли, при ней теперь?
Умбер не ответил. Чужим он не отвечал никогда, а барышне не всегда.
– Молчит. – Тётка Берта это одобрила. – Ну хоть не пьёт.
– Он не при мне, он при барышне! Он дворецкий!
– Дворецкий, – повторила тётка Берта так, будто слова этого в Ольмаре нет и не надо. – А гуси как же?
– Какие гуси?
– Твои. Мастер сказал, если и Фольк из тебя ничего не сделает, то к гусям тебя. Фольк, говорят, помер. Гуси живы, я их держу. Отлежишься, погонишь.
– Я к гусям не вернусь, тётка Берта, я при барышне!
– Все вы при ком-то. А гуси при мне.
– Умбер, вези к мастеру, тут рядом!
Телега качнулась и пошла. Навес над бортом поехал назад, и над Лотти опять осталось одно небо. Тётка Берта шла рядом с бортом, она всё равно несла противень туда же, и Лотти слышала её по шагам и по пирогам, которые съезжали на противне в такт.
– Он тебя к лекарю, что ли?
– Он к мастеру! Мне в дом к мастеру надо, тётка Берта. Он один скажет, что со мной делать.
– Он который год на солнце не выходил. Что он знает?
– Всё. Он только не говорит, потому что ему лень. – Лотти подумала и прибавила тише: – Вы ему не говорите, что я так сказала.
– Я с ним и не говорю. Пироги ношу.
У мастеровой двери телега стала опять. Умбер слез с передка. Над бортом встали его лицо и платок. Он подвёл под неё руки, под спину и под колени, солома ушла вниз, а борт проплыл под ней. Он вынул её из телеги вместе с овчиной, с узелком и с пирогом и понёс ровно, как носил к столу блюдо под крышкой, чтобы не остыло. Тётка Берта с противнем пошла вперёд.
Сверху, над забором, показалась голова. Мальчишка сидел на заборе и глядел вниз, на телегу, на гоблина и на то, что гоблин несёт. Лотти помахала ему пирогом, потому что рука с пирогом была свободная. Голова пропала за забором разом, как не было.
Умбера испугался, не меня. Меня тут каждая собака помнит.
Пирог грел ей грудь сквозь овчину, и живот у неё ныл от него, как от города, только ближе.
Мёртвым не хочется, это я тётке Берте правильно сказала. А пирогу-то что? Пирог не виноват, что я мёртвая. Не пропадать же ему.
Она откусила лёжа, как в детстве под одеялом, когда тётка Берта уносила свечу, и ела не за себя, а за пирог, чтобы не пропал. Умбер глядел перед собой и вниз не поглядел ни разу.
Барышне про это не скажем. Умбер не скажет, а я и подавно.
Последний кусок она дожевала под притолокой. Дверь у мастера Сильвена стояла настежь, как стояла всегда, и из неё тянуло котом и пирогами. На самом пороге мявкнул кот, и Умбер перешагнул через него повыше. Кот на этом пороге сидел, сколько Лотти его помнила, и ни разу ни под кого не подвинулся. Сбоку тёткин противень звякнул жестью о жесть, о другие противни, которыми была заставлена вся лавка.
Сколько ж их тут? Кто ж их ест?
– Кыш, – сказала тётка Берта коту. – Опять в пироги.
Кота Лотти не видела, а слышала хорошо. Он полез под полотенце, и «кыш» ему было как не было.
– Кыш! – крикнула Лотти с рук, потому что тёткино «кыш» на него не действовало с тех пор, как она себя помнила, а её, может, подействует.
Её «кыш» на него тоже не подействовало. Кот под полотенцем зашуршал дальше.
Чужие в прихожей не дышали, значит, чужих в ней и не было.
Эту прихожую Лотти помнила с детства. Тут люди с утра сидели на лавках и ждали, пока мастер позовёт, а если не звал, сидели дальше. Всегда кто-нибудь мял шапку, кто-нибудь кашлял, и всегда пахло чужими сапогами. Теперь сапогами не пахло, и кашлять было некому.
– А где все? – спросила она в потолок.
– Какие все? К нему теперь не ходят. – Тётка Берта ответила сверху, из-за Умберова плеча. – С кафедры сказали, кто виноват, что покойники встают.
– Кто?
– Вы и виноваты, некроманты.
– Мы?! – Лотти чуть не села у Умбера на руках. – Да я одного воробья подняла, и то мне до сих пор поминают, а тут весь уезд!
– Ты у них и спроси. Я тебе пирог принесла, а не кафедру.
Тётка Берта ушла, Лотти дослушала её шаги до самого крыльца. Дальше прихожей тётка не ходила никогда.
Умбер прошёл прихожую насквозь и стал перед дверью в комнату. Дверь стояла закрытая. Дальше Умбер не пошёл, он никогда не входил туда, куда его не звали.
– Мастер Сильвен, это я! – закричала Лотти с рук, так что кот под полотенцем перестал есть.
За дверью было тихо. Потом мастер Сильвен ответил, не громче, чем отвечал осенью, и по голосу было слышно, что головы он не поднял.
– Лотти. Рраг меня укуси… Я же тебе говорил, что если опять сюда…
– Я при барышне, с письмом!
– Иво.
Дверь отворил Иво. Снизу он был ещё длиннее, чем зимой, с веником в одной руке и с мастеровым пером в другой. Он поглядел на Лотти, на Умбера, на крошки у неё на груди, и уши у него сделались красные.
– Лотти.
– Иво! Я лежу, ты не смотри!
Не смотреть он не умел, это Лотти помнила про него ещё с башни. Отвернулся он не сразу. Лотти глядела на перо у него в руке. Перо было мастерово, серое, то самое, которое осенью Умбер поднял с пола и подал, а мастер взял и тут же разжал пальцы, чтобы оно упало обратно. Теперь его держал Иво, просто так, как ложку.
Я б за такое неделю гордая ходила, а он с ним подметает.
Иво отступил к косяку, веник прислонил к стене, и Умбер внёс её через порог.
«Спину, Лотти».
Какую спину, я ж на руках!
«Леди не оправдываются, Лотти. Нет спины, так подбородок».
Подбородок она подняла, как могла на руках у Умбера, и с поднятым подбородком ей досталась комната целиком, сразу и снизу. Прямо от двери, в дальней стене, было окно, и в окне стоял куст. Перед окном стояло кресло, спинкой к двери, и над спинкой торчал мастеров затылок. Затылок не повернулся. Бумагу и яблоко, которое давно не яблоко, она учуяла с порога. Ещё пахло пылью, которую Иво подметал, а она ложилась обратно.
Умбер прошёл до середины комнаты и стал за креслом. Дальше идти было некуда, дальше сидел мастер.
Иво обошёл Умбера и опустился на колени у кресла, сбоку, с пером в руке. Когда они пришли, он подметал, по-здешнему, вещь поднять, под ней вымести и положить туда, где лежала. С рук Лотти видела одну его макушку, а куда он кладёт перо, не разглядела.
– Не на ковёр, – распорядился мастер, не оборачиваясь.
Макушка подвинулась на ладонь влево, к половицам.
– Иво, ты чего это всё не подымешь? Он же сидит, он не увидит! – зашептала Лотти в эту макушку.
– Подметать можно, трогать нельзя, – ответил Иво с колен.
– А перо ты трогал!
– Перо я положил, где лежало.
– Лавку ей, – велел мастер окну.
Иво поднялся и ушёл в прихожую. Там он проскрёб по полу лавкой, той, на которой никто больше не сидел, внёс её боком и поставил у стены, против кресла. Умбер положил Лотти на лавку, подоткнул овчину и встал за лавкой, как стоял за барышниным стулом.
С лавки, снизу, Лотти оглядела комнату заново. Кресло стояло к ней боком, и мастера Сильвена она увидела целиком, с перчатками на подлокотниках, серыми, на одну пуговицу, и с лицом, повёрнутым к кусту. Красивый он был, как и был, это она разглядела сразу и больше об этом не думала, потому что он на неё не глядел. Он всегда глядел в окно больше, чем на людей, а на неё меньше всех.
Вокруг кресла на полу было то же, что осенью, второе перо, книга корешком кверху, перчатка, ложка, ножик, и серое перо лежало точно в ямке на половице, у самого края ковра. Яблоко было там же, только теперь чёрное. Ковёр остался тот же, с цветами, и цветы кругом кресла были чёрные. Эти цветы выжег енот, которого Лотти осенью подняла, при барышне, и Лотти тогда думала, что ковру конец. Ковёр лежал, где лежал. Чтобы его выкинуть, надо было нагнуться.
Пол вокруг вещей был выметен до самых вещей.
Умбер вынул из-за ливреи письмо, сложенное вчетверо, шагнул вперёд, согнул локоть и подал его на ладони.
Мастер поглядел на куст.
– Читать – это работать, Лотти. Говори.
– Я ж говорила! – Лотти подпрыгнула на лавке, насколько можно подпрыгнуть лёжа. – Я барышне так и сказала, что вы так скажете! А она сказала, тогда вы сами ему скажете, что написано. А я коротко не умею, я всё расскажу…
– Лотти.
И Лотти сказала.
– Барышня ожила! С той ночи у нижней двери. Она дышит, мастер, и сопит, я сама слышала, носом. И ест, сама ест! Хлеб, пироги, щи, всё подряд, а раньше за неё ела я, это моя работа была, а теперь работы у меня нет. И спит взаправду, с закрытыми глазами, и храпит. Вот так.
Лотти запрокинула голову на лавке и захрапела, с присвистом, как барышня храпела теперь по ночам. Умбер над ней глядел перед собой. У Иво на полу покраснело даже то ухо, которого Лотти не видела.
– Лотти. Я понял.
– Так я ж не показала, как сопит!
– Не надо.
– И рука у неё тёплая, я трогала. А у мертвяков рука как рукав. А потом она кровью капнула на звезду, на нижней двери, и звезда выпила, а дверь не открылась. И Умбер сказал, что мало. А потом Умбер сказал: если так, он проснётся. А кто он, не сказал. Я спросила, а он сказал, что не знает.
Лотти приподнялась на локте, чтобы это дошло.
– Умбер сказал «не знаю», мастер! Умбер!
Мастер Сильвен повернул голову. Не на Умбера, а на неё, и повернул целиком, а не углом глаза, и Лотти видела, чего ему это стоило. Он так поворачивался один раз, осенью, когда барышня сказала ему, что мастер Фольк умер.
– Дышит, – повторил он.
– Дышит! А отец её за дверью не отзывается, она стучит, а он нет. А сестра её в склепе стоит, и от неё ничем не пахнет, и барышня к ней ходила одна, а меня не пустила. А я бы её… упокоила за то, что она с барышней сделала. А ещё, мастер, я мёртвая.
Это она приберегла напоследок, как пирог.
– Меня знак Нод взял. Сама видела, по ногам видела, они не шли. Нод живых не берёт, а меня взял. Так что я теперь мёртвая, мастер, и это уже решено.
Он поглядел на неё ещё немного и отвернулся к окну.
– Это плохо, – сказал он кусту.
– Чего плохо? – Лотти не поняла, что из всего плохо, и на всякий случай обиделась за всё. – Она ж ожила! Вы б видели, как она хлеб…
– Вот это и плохо. – Голоса он не повысил. Он никогда его не повышал. – Пока она тёплая, Лотти, тот, кто у неё под домом, не спит.
– Дракон?
– Он самый.
– Так он же спит! Барышня сказала, он спит, и его не будить, там на двери так и сказано!
– Спал, пока она не дышала. – Мастер пошевелил пальцем на подлокотнике. – Месяц ему остался, может, меньше.
– Чего месяц?
– Месяц ему, чтобы проснуться. Потом у меня будет много работы. Я этого не люблю.
Месяц, это сколько? Почти целая весна, если весна короткая.
Считать она умела курицами, сколько за какую работу, а месяц в курицах не считался.
– А он большой?
– Большой. Мне хватит. А теперь покажи плечо.
Умбер шагнул из-за лавки. Иво поднялся с колен. Они двинулись к ней разом и разом остановились.
– Один, – велел мастер.
Умбер взял её. Письмо он не убрал, оно так и торчало у него из пальцев под её плечом. Иво отступил, и уши у него горели. Умбер поднёс её к самому креслу и повернул боком, плечом к мастеру, как поворачивал к барышне блюдо, чтобы та поглядела, прежде чем положить себе.
Так близко к мастеру Сильвену Лотти не была никогда, даже когда старшие водили их, девочек из школы, к нему парами через весь Ольмар. У него были ресницы, длинные, как у коровы, и глядел он из-под них на её повязку, а не на неё. Повязку эту Ильза замотала ей ещё в башне.
Мастер поднял руку с подлокотника и двумя пальцами в перчатке отвёл край повязки. Он отвёл его брезгливо, будто поднял с пола вещь, которую всё-таки пришлось поднять. Лотти видела это вблизи, от самого его лица, а лицо у него осталось прежнее.
– Это не серебро.
– Серебро! Ловец сказал, заговорённое, против проклятой…
– Серебро из тебя вынули. Это она растёт.
– Кто?
– Кровь. Вампирская, та, которой в тебе пара капель. Серебро её разбудило, и теперь она растёт.
– Я мёртвая, меня Нод взял! – закричала Лотти ему прямо в лицо, потому что ближе было некуда.
– Мёртвые не растут, Лотти. Ты растёшь.
Он убрал руку на подлокотник, и перчатка легла, как лежала.
Лотти лежала на руках у Умбера и глядела на эту перчатку. Обиднее ей было один раз в жизни, осенью, на дороге, когда оказалось, что мастер Фольк умер. Тогда по мастерову слову выходило, что ей из некромантов к гусям. А теперь мастер говорил ей, что она не мёртвая. Мёртвой она себя назначила сама, твёрдо, и сказала это всем, Умберу, тётке Берте только что, мастеру вот сейчас. Назад она не собиралась.
Он всегда правду говорит, за это его и не любят. Я ж сама барышне так и сказала, вот тут, у этого кресла, и гордая была. Вот тебе и правда. Вот и я его за это сейчас не люблю.
Барышня в голове молчала. Тут она всегда говорила «Лотти», а теперь молчала.
– Я не расту, я какая была! А рука не идёт, так это плата за знаки, как у барышни!
Мастер глядел на куст. Куст ему был интереснее.
– Вот, сейчас увидите!
Узелок был у неё на груди, и она полезла в него здоровой рукой. Она нащупала уголь, кремень, а под ними зеркальце мастера Фолька, в олове, с трещиной в углу. Умбер положил его ей в солому на холме и сказал «на случай живой», а она тогда не поняла, что за случай, а теперь поняла. Она поднесла зеркальце к самому рту и дохнула на него, сильно, назло, как дышала зимой на стекло за барышню, из-за плеча.
Стекло побелело.
Всё, сколько его было, от трещины до оправы, затянуло паром, и пар сошёл не сразу.
– Запотело.
Никто ей не ответил. Она дохнула ещё раз, тише, на случай, если в первый раз вышло нечаянно. Запотело и во второй.
– Мастер, оно запотело!
«Тише, Лотти».
Какое тише, оно ж запотело!
Она поглядела на мутное стекло ещё раз, и тут до неё дошло.
– Это от жара, – сообщила она зеркальцу. – У меня ж жар, тётка Берта сама сказала. Когда горячо, всё потеет, у нас крышка на горшке потела. Мёртвые, которые горячие, тоже потеют, это каждый скажет.
Мастер Сильвен протянул руку, не повернув головы, и щёлкнул её по лбу. Щелбан вышел крепкий, даром что в перчатке, и лоб у Лотти загудел.
– Больно?
– Да! – Лотти схватилась за лоб, прямо с зеркальцем в кулаке.
– А мёртвым не больно.
– Это с непривычки! Барышня четыреста лет мёртвая, ей не больно, а я с зимы! Я ещё не притерпелась!
Умбер положил её обратно на лавку. Зеркальце она сунула в узелок, стеклом вниз, чтобы не спорило. Во рту у неё что-то заныло. Оно ныло с обеих сторон, в глубине, за последними зубами, где зубов уже нет, тупо и ровно. Она провела по тому месту языком. Зубы были зубы, все на месте. У мертвяков зубы первое дело, всё сгниёт, а зубы останутся.
При жизни я бы на него обиделась. А мёртвые не обижаются. Просто он не поглядел как следует, ему глядеть лень.
Умбер стоял с письмом. Он опять держал его на ладони, с согнутым локтем, как подал, потому что мастер письма не взял, а убирать его дворецкий не станет.
– Дай.
Мастер взял письмо двумя пальцами, развернул и повернул той стороной, где не было барышниных букв. Лотти с лавки увидела там другие буквы, крупные, ровные до середины и валящиеся к концу, а над ними картинку, какой не было в тетради.
Так это лист её отца, из тех, что я зимой на полу разбирала. Барышня его и не поглядела, я сама видела.




























