Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
– Я теперь могу.
Он кивнул и поднялся с дров.
Первым сверху спустился жрец с доской.
Он шёл за своей палкой. Приезжий увозил его в Ольмар вместе с доской, а дорога туда была в два дня. Палка с ночи лежала у Катарины, возле дров. Этой палкой она начертила знак на дороге и на неё же опиралась на рассвете. Теперь она подала её хозяину двумя руками, как вернула бы долг.
– Ваша палка, сударь. Она очень помогла мне, а вам тем более.
Жрец взял палку и осмотрел её с обоих концов. Потом он осмотрел Катарину. Потом он поклонился, коротко, одной шеей, и пошёл обратно наверх, не сказав ни слова.
Вчера ради этого поклона понадобилась целая река.
Вторым прибежал Леопольд. Он нёс моток верёвки, а под мышкой у него был зажат хлеб.
– Барыня! Отец настоятель велел дать верёвку. Подпояшьтесь, говорит, а то опять в реку упадёте. – Он перевёл дух. – А рясу велел носить.
– Я её верну, Леопольд. Так и скажите.
– Он сказал: носи. А это от отца Маттиаса. Тут хлеб и вот ещё.
«Вот ещё» было маленьким узелком из чистой тряпки. Катарина развязала его. В узелке лежала соль, крупная и серая, щедрой горстью.
– Он сказал, чтоб вы про соль больше не говорили, – объяснил Леопольд и покраснел за толстого жреца.
Он прислал мне в дорогу соль. Я это заслужила.
– Поблагодарите его. Скажите, что лучше его супа я не ела ничего.
– Скажу. – Мальчик потоптался. – Барыня, а детей у вас правда десять?
– Ни одного, Леопольд.
– А у нас сказывают.
– У вас сказывают, – согласилась Катарина.
Верёвкой настоятеля она обвязалась дважды. Хлеб и соль она убрала за пазуху рясы.
К воде они пошли мимо камней. Утром на этих камнях лежал мокрый тулуп. Теперь камни были сухие и пустые. Пока Катарина спала, люди настоятеля увезли тулуп вдове.
У Михеля было трое детей. Их мне на доску не записал никто.
У крайнего камня Ансель остановился и оглядел её рясу, от ворота до земли. Подпоясанная, ряса всё равно лежала подолом на камнях.
– В воде вы на него наступите, сударыня.
Катарина вытянула рясу над верёвкой, пока подол не поднялся над башмаками. На животе ряса легла мешком, и хлеб в этом мешке съехал набок.
– На середине будет по грудь.
– Я переходила реку ночью, господин жрец. Я помню, докуда она.
Леди в рясе настоятеля, подпоясанной верёвкой, стояла на церковном берегу, и из-под рясы у неё на ладонь выглядывало синее платье.
Мужики у большого огня всё глядели вниз, только теперь без ложек. Жерди стояли там же, и шуба на них была обращена к реке, как всю ночь. Вдоль воды, по ольмарской дороге, шагом уходила гнедая лошадь. У стремени шёл жрец с доской. Катарина повернулась к жердям и присела, насколько пускала верёвка. Ответил ей настоятель или нет, снизу было не разобрать.
– Повёл! – закричал сверху мужик в большой шапке. – Глядите, повёл её. Помирились!
Ансель не обернулся. Палка у него стукнула о камень один раз.
Церковь ждёт его в соборе, а он уходит через реку с некроманткой. И все до одного у огня уверены, что он провожает жену.
– За камнями берите правее, – распорядилась она. – Слева яма, вон у того колышка, и вода тянет туда.
– Я пойду первым.
«Леди не идут за мужчиной следом, дитя моё».
В гостиной, госпожа Клотильда. А в реке первой идёт палка.
Он вошёл в воду между двумя рядами камней и пошёл, меряя дно. Спина у него была широкая, с мешком на плече. Из-за спины с палкой она вчера дважды лезла в эту реку, и спина оказалась чужая. Эта была та самая.
Впереди, за колышком, на её берегу стоял серый туман. Днём здешние на него и не глядели. Катарина сказала господину жрецу, что по ночам из этого тумана кто-то зовёт, а он всё равно шёл первым. Промолчать в ответ на зов он не умел.
Я сама веду его к этому туману. До темноты его надо увести от воды.
Катарина ступила следом. Вода вошла в башмак сразу. Река за ночь не потеплела.
На третьем шаге Ансель обернулся проверить, идёт ли она.
Она шла.
Глава 10. Пешком
Глава 10. Пешком
Хлеб она вспомнила, когда вода дошла до пояса.
Хлеб лежал у неё за пазухой, над верёвкой настоятеля, а при нём узелок с солью. Самое глубокое место было впереди, это Катарина помнила с ночи. Она сунула руку в ворот рясы, вытащила узелок вместе с хлебом и подняла над головой.
На днях Лотти везла над этой рекой посох. За мокрый посох школа выгоняет. Кто выгонит меня за мокрый хлеб?
На середине Ансель обернулся во второй раз и увидел леди по грудь в реке, с хлебом в поднятой руке.
– В мешок, сударыня. Он у меня на плече, там сухо.
Она подала ему хлеб, потом узелок. Руки у неё опустели, и она обхватила себя за локти. Зубы у неё уже стучали.
Дно пошло вверх, и она выбралась на песок. Ряса настоятеля была сшита на двоих, и воды в неё набралось на двоих. Катарина стояла на своём берегу и тряслась.
Песка тут было немного. Дальше росли ивы, по колено в воде, а за ивами начинался туман, серый и ровный, от земли до неба. Дорога уходила прямо в него.
– Нам через него? – спросил Ансель.
– Через него. Другой дороги в Вязы нет, а в Вязах мой посох, и без него мне ваших четверых не упокоить. Пройти туман нам надо дважды, туда и назад, пока светло.
– Ночью вы шли здесь.
– Шла, и ни одного голоса не слышала. А днём они молчат. Ваш отец сказал, что туман ждёт темноты.
Весь уезд они зовут по имени, а меня обходят, как бедную родственницу за столом.
Ансель шагнул вперёд.
– Я пойду первым.
– Нет, господин жрец, первой пойду я.
Он остановился. Сейчас он начнёт спорить, и на этот случай у неё было приготовлено три довода. Эту дорогу она уже прошла ночью, а он по ней не ходил вовсе. С ней здешние голоса не заговорили ни разу, а с ним могут. И наконец, это её берег, а на своей земле гостя ведёт хозяйка.
Ансель подумал и посторонился.
– Хорошо, сударыня.
Он согласился, и три превосходных довода пропали даром.
Она подобрала мокрый подол и вошла в туман.
Внутри он был тихий, сырой и плотный, как вата в шкатулке. Катарина видела свои руки, подол и землю под ногами. Ансель шёл у неё за спиной, и она слышала его шаги по мокрой глине.
Потом шаги стихли.
– Господин жрец?
Он стоял позади, наполовину в тумане, и глядел мимо неё. Голова у него поворачивалась влево, к воде, не быстро. Прошлой ночью точно так же повернул голову к реке мальчик Леопольд.
Нет. Нет, они же молчат днём!
– Здесь кто-то шепчет, сударыня. Слов не разобрать, а голосов много. Так шепчутся в соборе перед службой.
Катарина прислушалась изо всех сил. С ив капала вода, под башмаком чавкнула глина. Больше слушать было нечего. Отчего же он слышит, а она нет?
Ему шепчет целый собор, а мне опять ни слова!
Обижаться было некогда. Левую ногу он уже поставил носком к воде.
От зова у неё были знак и молитва, и ни то ни другое не годилось. Знак держал человека на одном месте, а им надо было идти. Молитва настоятеля звучала всю ночь и троих всё равно не удержала. Третье средство ей пришлось выдумать самой.
«Леди не подают руки первыми, дитя моё».
Он утонет, госпожа Клотильда. Тонущему и леди подаёт, что придётся.
Она вернулась к нему и протянула левую руку, голую. В правой перчатке у неё лежал перстень.
– Держитесь, господин жрец. Я их не слышу, значит, меня с дороги не свести. И говорите со мной о чём угодно, только не молчите. Пока вы отвечаете мне, вы не отвечаете им.
Ансель перевёл глаза с воды на неё. Палку он переложил в левую руку.
Ладонь у него была широкая, твёрдая и мокрая от реки и тумана. Он взял её руку, как сама она бралась за перила на тёмной лестнице, крепко и без церемоний. Пальцами он попал ей на запястье, и тут опять застрял, уже по другой причине.
– У вас жилка бьётся, сударыня. Вот здесь, у меня под пальцами. – Он подержал ещё. – И рука у вас тёплая, хотя вы из реки.
К ушам у неё прилила кровь. В тумане этого, к счастью, было не разглядеть.
– Я вам говорила. И отец Маттиас говорил.
– Отец Маттиас говорил. Теперь я проверил сам.
Отец Маттиас после меня вытер ладонь. А господин жрец держит.
Она пошла впереди на длину двух рук и повела его. Это было похоже на танец, в котором дама ведёт, а кавалер не выучил фигур.
– Говорите, господин жрец.
– Я не умею говорить ни о чём, сударыня.
– Прошлой ночью ваш отец рассказывал мне про вдову с козами, чтобы я не уснула. Одна коза была с норовом, и на норове я уснула. Мне нужен конец, а вам занятый рот.
– Он рассказывает это всем. Мне он рассказал в первую зиму, в девять лет. – Ансель помолчал, отыскивая начало. – Вдова держала трёх коз. Сын у неё, лет десяти, был глуховат. Две козы ходили смирно, а третья не давалась никому, кроме мальчика.
Каждое слово он сперва осматривал и только потом ставил на место. У отца Гедеона вдова за это время успела бы овдоветь во второй раз.
– Это и есть норов?
– Это начало норова, сударыня.
Один раз он сжал её запястье сильнее.
– Шепчут?
– Шепчут, – подтвердил он и перевёл дух. – Отец Гедеон увидел, как мальчик доит эту козу, и взял его в служки. В тот же день коза перестала доиться.
Целый собор тянет его в воду, а он рассказывает мне про козу. Ужасно. Я ничего в жизни не слушала с таким вниманием.
Туман впереди посветлел, и сквозь него проступил плетень. У плетня они вышли на свет, а коза с норовом так и не вышла со двора.
Изба Ютты была первой от воды. Ютта сидела на крыльце с веретеном, и нитка шла у неё в пальцах, пока она не подняла глаз.
Нитка встала.
Катарина оглядела себя и поняла, отчего. Ночью она ушла отсюда одна, в синем платье. Теперь на ней была серая церковная ряса, подпоясанная верёвкой, с подола бежала вода, а за руку она вела жреца с палкой. Вести его дальше было незачем, а рука её всё ещё лежала в его руке. Она отняла её сама, хотя и не сразу.
– Живая, – сказала Ютта.
Ютта не спрашивала, она докладывала себе.
– Я утром встала, а лавка пустая. Засов отодвинут, как у Хельги было. Я к воде ходила глядеть, до самого тумана.
Хельга была её соседка. Она вышла ночью на голос сына, а на рассвете лежала у калитки мёртвая. Глядеть на туман Ютта не велела никому, а сама пошла.
Я отодвинула засов и ушла от неё, как воровка, а она ходила искать меня к воде.
– Простите, Ютта. Мне надо было на тот берег, а вы бы меня не пустили.
– Не пустила бы. – Ютта оглядела рясу сверху донизу. – Я уж думала, всё. И овчина моя пропала, думаю. Девка в Ольмаре, эта в реке, а овчину кто вернёт?
Ютта оплакала меня вместе с овчиной. Овчину, по-моему, немного горше.
На жреца Ютта поглядела один раз и ничего о нём не спросила.
– Заходите, печь топлена. Вон, мокрые оба до нитки.
– Нам некогда, Ютта. Нам назад через реку, пока светло. Дорога на Ольмар на том берегу.
– Ну так и нечего сушиться. Перед рекой сохнуть, что перед баней мыться.
В избу Катарина зашла только за посохом и мешком. Ютта всё равно отрезала ей хлеба. Он был вчерашний, кислил с корки, и Катарина съела ломоть стоя, у печи. Насморк купания не испугался. Тряпица господина жреца переходила реку вместе с ней и сухого места на себе не сберегла.
Мокро, холодно, хочется есть, и нечем утереться. Живым всё подают разом, как на постоялом дворе. Бертольд носил по очереди.
Посох стоял у лавки, где она его оставила. Камень в навершии был тёмный. С того утра у папиной двери он не побелел по её просьбе ни разу. Мешок она донесла до порога, а там Ансель взял его у неё из рук, и плечо у него пошло вниз.
– Что у вас там, сударыня?
– Тетрадь, папины листы и колокол.
Жрец Церкви Создателя постоял с колоколом некроманта на плече. Потом он поправил лямку.
Ютта проводила их до калитки и сунула жрецу полкаравая, потому что мешки были у него.
– К воде затемно не суйтесь. И эту не пускай, она у меня через засов ушла.
– Не пущу, хозяйка.
– Ютта, овчину я…
– Сама вернись. – Ютта отвернулась к крыльцу. – Овчина подождёт.
С улицы был виден холм. Он торчал над селом голый, с пнями, и по краю поля под ним стояли мёртвые, тесно, как забор. Все они были обращены к холму, и ни один не шевелился. Ансель глядел на них, пока не дошёл глазами до конца ряда.
– Отец Гедеон говорит, что они стоят из-за вас, сударыня.
– Я их не держу, господин жрец.
Сама она подняла глаза на холм только раз. Там была яма, в яме дверь, а за дверью папа, который не отвечал ей пятый день.
Не отворяйте, папа. Я только схожу с господином жрецом в одну деревню.
Она повернулась к холму спиной и пошла вниз по улице, к реке.
– Вы хромаете, сударыня.
– Я иду пешком, господин жрец. Со стороны это, должно быть, очень похоже.
Конечно, она хромала. В реке башмаки размокли, и в правом каблуке вылез гвоздь. При каждом шаге он впивался ей в пятку. Но не жаловаться же господину жрецу! Он спрашивал, пойдёт ли она пешком, и она ответила, что теперь может.
Вязы, туман, река и лагерь остались позади. Обратно она провела его тем же способом, и руку он на этот раз подал первым. На песке она дослушала конец. Через неделю вдова привела в Ольмар и козу, а отец Гедеон взял обеих.
Сначала он взял мальчика, потом вдову с козой. А после был ещё один мальчик, девяти лет.
В лагере мужик в большой шапке объявил на весь берег: «Глядите, с посохом идёт! Это ей муж справил!»
Папа спускался с этим посохом в подвал, когда меня ещё не было на свете. А справил мне его, оказывается, муж.
Теперь под ногами была ольмарская дорога. Справа лежал разлив, серый, до самых ив на той стороне, слева поднимался откос в прошлогодней траве. По глине впереди шли следы подков. Часа два назад этой дорогой уехал отец Корнелий, человек из собора, и увёл с собой жреца с доской.
Катарина шла со стороны воды. Так она распорядилась сама. Между господином жрецом и рекой лучше было держать ту, кого река не зовёт.
Гвоздь она терпела до первого поворота, а дальше не смогла.
– Господин жрец. У меня в башмаке гвоздь, и его надо вынуть. До Эвальда я на гвозде не дойду.
– Сядьте.
Она села на обочину и разулась сама. Ансель отвернулся к откосу.
Гвоздя в башмаке не было. Куда же он делся?
Она потрясла башмак, и наружу выпал комок глины. Тогда она стянула чулок и повернула к себе собственную пятку. Сбоку на ней сидел пузырь, белый, с вишню величиной, а кожа кругом него покраснела.
Что это? Этого тут не было. Я бы заметила, я с осени осматриваю себя каждое утро.
– Господин жрец, гвоздя нет. У меня на ноге что-то выросло.
Он обернулся и глядел недолго.
– Это мозоль, сударыня. Башмак натёр кожу, и она вздулась. Так бывает у всех, кто ходит.
– У меня не бывает. Я хожу с осени. Я дошла от Хольма до Керра!
– Тогда вы не дышали.
Вот новости. Всю зиму у меня отваливались пальцы, и я пришивала их сама. Теперь всё на месте, а на мне что-то растёт.
– У леди этого не бывает, – сообщила она ему твёрдо.
– У леди бывает карета, – ответил Ансель.
Он спустил с плеча свой мешок и вынул вторую тряпицу, такую же чистую.
– Обмотайте пятку, сударыня, туго. Пузырь не трогайте.
– А он пройдёт?
– Дня через три, если не ходить.
– А если ходить?
– Тогда вырастет второй.
Превосходно. К Эвальду у меня будет пара.
Она обмотала пятку, как сумела, обулась и поднялась, опираясь на посох. Ансель проследил, как она встаёт.
– Посох тяжёлый, сударыня. Давайте я понесу его, а вы возьмите мою палку. Она легче.
Он предлагал от чистого сердца. Катарина услышала совсем не это. Папин посох понесёт жрец, под мышкой, вместе с мешками. А она пойдёт рядом и будет опираться на церковную палку, которой он бил покойников под колено.
– Посох Тэрнов жрецы не носят!
Камень побелел.
Свет ударил из навершия разом, на всю дорогу. Потом дорога стала уже. Темнота пошла на неё с двух сторон, как занавес в балагане, и земля под башмаками накренилась. Катарина вцепилась в посох обеими руками и устояла, а камень погас. Ансель стоял в шаге от неё с поднятой рукой. Руку он так и не донёс.
– Вы белая, сударыня.
– Это посох, а не я. – Она подышала, и дорога вернулась на место. – Я говорила вам у костра. Стоит мне рассердиться, и он берёт с меня, сколько сочтёт нужным.
– Я не хотел вас сердить.
– Вы и не сердили. Вы предложили. Не предлагайте мне больше ничего, господин жрец. Я от этого падаю.
– Хорошо, сударыня.
Больше он ей до вечера ничего не предлагал. Шаг он, впрочем, убавил, и она сделала вид, что не заметила.
– Господин жрец. Что вы сказали обо мне в соборе?
– Что в уезде ходит покойница. Она не дышит, не ест и не лжёт. Чужих покойников она упокаивает словом, а из-под гвоздя отца Гедеона вышла сама. – Он перехватил палку. – Меня выслушали и остались довольны. А нынче отец Корнелий везёт туда доску. На доске написано: ест, дышит, чихает.
– И десять детей.
– И десять детей. Выйдет, что я либо солгал собору, либо не умею глядеть.
Он пришёл в собор с одной покойницей, а я у него за спиной взяла и задышала. Я его подвела.
– Вы глядели правильно, это я переменилась.
– Спросят, отчего. И спросят, кто поднимает тех, что стоят у вашего холма. Отец Гедеон тоже спросит.
– Я знаю, кто. – Катарина глядела прямо перед собой. – И не скажу.
– Мне?
– Вам особенно. Вы всё говорите вслух. Вас спросят, а лгать вы не умеете даже больше моего. Тогда церковь придёт туда с огнём, а его огнём уже убивали, и… всё плохо кончилось.
– Вы мне не верите.
– Я верю вам больше, чем всем остальным на этом берегу. В том и беда.
Некоторое время он шёл молча. Дорога тут была ровная, и думать ему ничто не мешало.
– Тогда не говорите, сударыня. Чего я не слышал, о том меня спрашивать без толку.
Он сложил из моего «не скажу» стену и встал за неё рядом со мной. Ужасно. Теперь мне хочется рассказать ему всё.
Тут она заметила, что дышит носом.
Она дышала им уже давно и совершенно свободно. Нос различал воду, глину и мокрую шерсть его рясы. Тряпица лежала в рукаве без дела.
Насморк прошёл, и прошёл от ходьбы, не иначе. Ходьба, оказывается, полезна, госпожа Клотильда, а вы не пускали меня дальше сада.
Солнце сошло к ивам, и с воды потянул вечерний ветер. Ряса на ней была мокрая от груди до подола. По всем правилам её новой жизни сейчас полагалось стучать зубами.
Зубы молчали.
Катарина проверила себя по частям. Пятка не горела. Ноги, которые гудели с прошлой ночи, шли сами.
Ходить я выучилась за полдня. Держать вилку Умбер учил меня два года.
Ансель шёл рядом и дрожал, молча, одними плечами. Ряса на нём была мокрая до пояса.
– Вам холодно, господин жрец.
– Вода ледяная, сударыня. А вам?
– Мне нет, я привыкла. Это моя третья река за сутки. И я совсем не устала. Я могла бы идти до самой ночи.
Он поглядел на её рясу, потом на её руки. Руки у неё не тряслись.
– Я заметил, сударыня.
Темнота упала сразу, без предупреждения. Так с ней теперь обходился каждый вечер. Далеко впереди, там, где река поворачивала, горели два огня, жёлтые, один над другим.
– Это Белая башня, – узнала она.
– До неё ещё час с лишним. Под ней деревня, а в деревне ночует отец Корнелий. – Ансель остановился. – Я сказал ему «после», сударыня. Придём к его огню, и «после» настанет нынче же.
В башне спал мальчик, которому она на прощание обещала вернуться. Будить его среди ночи, в чужой рясе, она не собиралась.
Кострище Ансель нашёл ногой, на сухом бугре над дорогой. Сбоку от углей лежали три полена. Здесь ночевали люди отца Гедеона, когда несли его к броду.
Вторую ночь подряд я ночую на церковных дровах. Вчера, правда, мужики складывали их под меня.
Огонь Ансель высек с третьего удара. Прямо как Лотти. Огниво лежало у него в мешке, в сухой тряпице. У господина жреца на всякий случай жизни была припасена чистая тряпица.
Хлеб Ютты он разломил пополам и подал ей половину вместе с узелком.
– Ваша соль, сударыня.
Соль отца Маттиаса, толстого жреца с половником, была крупная и серая. Катарина посолила свою половину щедро, из собственного узелка, и откусила.
Хлеб был никакой.
В избе этот самый хлеб кислил с корки. Теперь он не кислил и вообще ничего не делал. Она посолила ещё раз, потом ещё.
– Она не солит. Отец Маттиас прислал мне соль, которая не солит! Он это в отместку. Я при всём лагере сказала про его суп одно слово, и он это слово запомнил.
Ансель взял из узелка щепоть и положил на язык.
– Соль как соль, сударыня.
Он заступается за толстого жреца. Они все заодно, с половником и без.
Есть ей, впрочем, не хотелось. Голод шёл за ней от самой папиной двери и не отставал ни на шаг. У этого бугра он отстал.
– Возьмите мою половину, господин жрец. Только счистите соль.
Он взял не сразу. Сперва он долго глядел на неё, хотя она всего-навсего не хотела хлеба.
Катарина подвинулась к огню вплотную. От него шёл свет и шёл дым, а тепла было меньше, чем она ждала от трёх поленьев.
Дрова сырые. Мужики оставили тут то, что им самим не сгодилось.
– Ложитесь, господин жрец, я посторожу. Спать мне не хочется.
– От брода мы ушли далеко. А если меня всё равно позовут?
– Я увижу по лицу. Тогда я заговорю с вами о вдове. Вы не сказали, что сталось с двумя смирными козами.
Он лёг у огня спиной к воде и уснул, едва закрыл глаза. Он шёл третий день, и усталость наконец взяла своё.
Ночь была чёрная. Такой она сделалась для Катарины вместе с дыханием. Потом за кругом огня проступила трава, стебель к стеблю, за травой дорога в следах подков, а за дорогой вода, и на воде лежала каждая складка. Луны при этом не было. Так она видела по ночам, пока не дышала.
Глаза привыкли. Привыкнуть можно ко всему, я сегодня только этим и занята.
Посох лежал поперёк её колен, тёмный. Она подняла его и подумала о свете, спокойно, без всякой обиды. Сердиться ей было не на что. Ноги не болели, нос дышал, а господин жрец спал и ничего не предлагал.
Камень побелел.
Он побелел не разом, как на дороге, а ровно, как лампа, когда Марта прибавляла в ней фитиль. Катарина ждала, что в глазах сейчас потемнеет, а земля поедет вбок. Земля осталась, где была.
Я прошу, и он светит, и ничего у меня за это не берёт!
На папином листе стояло: «Хотеть меньше». Днём господин жрец сказал ей, что этого она не умеет, а она ответила, что выучится по дороге. И вот она хотела ровно столько, сколько надо, и камень горел. Показать это следовало немедленно! А единственный человек, который сказал ей в лицо «вы не умеете», спал по ту сторону огня.
«Леди не будят усталых людей ради похвальбы, дитя моё».
Я только погляжу, не спит ли он, госпожа Клотильда.
Он спал, и она потерпела. Она потерпела ещё немного.
– Господин жрец, – позвала она шёпотом. – Вы спите?
Глаза он открыл тотчас и взялся за палку. Потом он увидел свет.
– Что случилось, сударыня?
– Ничего не случилось, глядите. Я спокойна, как Умбер. Я попросила, и он светит, а в глазах у меня не темнеет. – Катарина очень старалась не сиять. – Я выучилась хотеть меньше, господин жрец. Вы говорили, что я не умею.
Она ждала, и ей хватило бы одного слова. Зимой он сказал про её новое платье «впору», и она помнила это до сих пор.
Слова не было. Ансель сел и стал глядеть на неё так же, как днём у костра, от одной приметы к другой.
– Вы не ели, сударыня.
– Мне не хотелось.
– От самого брода вы ни разу не взялись за тряпицу.
– Это прошло от ходьбы.
– Ряса на вас мокрая. Вы не дрожали на ветру и не дрожите теперь.
– Я привыкла, я же говорила.
– И посох светит.
– Потому что я выучилась!
Он собирался что-то сказать и не успел. Голова у него повернулась, не быстро, влево и вниз, к воде. Катарина узнала этот поворот раньше, чем он кончился.
Под бугром, над водой, стоял туман. Он пришёл по реке, пока она забавлялась с посохом. Из воды он не выходил. Подходить ближе ему и не требовалось.
– Вы что-то сказали, сударыня?
– Я молчала.
– Вы сказали «Ансель». И ещё раз, оттуда.
Они зовут его мной!
Туман звал Лотти у калитки Ютты голосом Катарины, а отца Гедеона голосом сына. Каждому он находил того, за кем человек пойдёт. Господину жрецу из всего уезда он нашёл её.
Значит, за мной он пойдёт. Ужасно. Нет, превосходно. Нет, ужасно!
– Что я говорю? – Голос у неё вышел тоньше, чем следовало.
– «Ансель. Стойте».
Она узнала эти слова. Она сама кричала их прошлой ночью в эту реку, в спину жрецу с доской. Туман подобрал её вчерашний крик, как лакей подбирает оброненную перчатку, и теперь подавал тому, кому он назначался.
Ансель встал. Сам он этого не заметил. Так он встал бы, если бы в комнату вошла дама.
– Там стоите вы. – Он показал палкой вниз. – У воды, в синем платье, без рясы.
Для неё там стоял серый столб, и ничего синего в нём не было.
– В синем платье? Господин жрец, это вчерашняя я! Ряса вашего отца на мне с рассвета. Туман опоздал на целый день!
– Ряса на вас сидит хуже, – согласился Ансель, не отводя глаз от воды.
Он стоит между мной и мной и сравнивает, которая лучше одета!
– Не глядите туда! Ютта не велела на них глядеть. Они от взгляда делаются гуще.
Он отвернулся, и далось ему это с трудом. Теперь он стоял лицом к ней, с закрытыми глазами.
– Она зовёт. Вы зовёте меня «господин жрец», сударыня. А она по имени.
Он сделал шаг назад и вниз, к воде, спиной вперёд, и глаз при этом не открыл.
Вот как. Ей, выходит, довольно сказать то, чего не говорю я.
Лотти от этой беды она вылечила посохом по темечку. Господину жрецу она такого лекарства прописать не могла. Оставалось одно средство, и его она носила при себе с осени. Катарина поднялась и встала прямо перед ним.
– Ансель.
Она сказала это негромко, ему в лицо, второй раз в жизни. Первый раз её саму это напугало, а теперь пугаться было некогда.
Он остановился, и глаза у него открылись.
– Это вы?
– Это я, в рясе.
– Она тоже говорит. Теперь вы обе говорите одно. – Он опять переложил палку в левую руку. – Можно?
Внизу его зовёт нарядная дама, а он спрашивает разрешения у той, что в рясе.
– Да.
Он подставил ладонь под её руку, как зимой. Ладонь у него была горячая после сна и после огня.
Руке стало тепло.
Тепло вошло в неё от его ладони и пошло вверх, до локтя, первое за весь вечер. Огонь горел рядом и не грел. Так было всю зиму. Ни печь, ни солнце, ни факел не давали ей ничего, а чужая живая рука давала.
Нет.
– У вас холодная рука, сударыня.
– Это от ночи.
– Вы сидели у огня. – Пальцы его лежали у неё на запястье. – Днём, в тумане, она была тёплая, и жилка под пальцами билась часто. Теперь я жду удара и успеваю сказать фразу. Вы не выучились, сударыня. Вы остываете.
Значит, соль была хорошая.
Об этом она подумала раньше, чем обо всём остальном. Отец Маттиас прислал ей в дорогу честную соль, а она при господине жреце назвала его мстительным. Какой стыд.
Потом она подумала об остальном. Четыре дня она ела, спала, чихала и тряслась, и это было ужасно неудобно. Теперь всё это уходило от неё одно за другим, тихо, как уходят с ужина гости. Отпускать гостей ей страшно не хотелось, и она не могла сказать, отчего.
– В Вязах, под самым холмом, я тряслась, и хлеб у меня кислил, – проговорила она. – Чем дальше я от папиной двери, господин жрец, тем меньше во мне всего этого.
– Тогда утром мы идём назад. Я доведу вас до Вязов и вернусь к своим четверым один. Руки я с вас не взял, сударыня. Этого я с вас не возьму тем более.
Он опять решает за меня, чем мне платить!
Она рассердилась и по привычке приготовилась падать. Камень горел, как горел, и земля не поехала.
Сердиться, выходит, опять можно сколько угодно. Хоть что-то.
– Господин жрец, вы просили некромантку. Некромантка, которая дышит, сегодня чуть не упала от собственного посоха. Другая, которая не дышала, упокоила покойника с двух шагов. К вашим четверым надо привести вторую. – Она выпрямилась, насколько позволяла рука, которую он держал. – Я её и веду. А одна я назад не дойду, вы меня знаете. Я с осени шла домой и дошла только на днях.
Он долго молчал.
– А если оно не вернётся у двери?
Этого не мог сказать никто на свете, кроме, может быть, папы. Папа не отвечал.
– Тогда вы скажете собору правду. Покойница не дышит, не ест и не лжёт. Доска окажется неправа, а вы выйдете честным человеком.
Она сказала это легко. Легко ей не было.
– Днём я сказал вам, что рад. – Он глядел на неё, а не на воду. – Я слов назад не беру, сударыня. Я рад и теперь. Рука у вас холодная, а жилка ещё бьётся.
– Она ещё зовёт?
– Зовёт.
– У неё выходит лучше, чем у меня?
– Громче.
Он сел к огню, не выпуская её руки, и ей пришлось сесть рядом.
– Пока я держу, я не спутаю, которая вы.
Это совершенно разумно, и госпоже Клотильде нечего будет возразить. У той, что у воды, руки нет.
– До каких же пор, господин жрец?
– До утра. После мне нести ваш мешок.
До рассвета было далеко. Руки он не разжал.




























