444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не воскресают (СИ) » Текст книги (страница 8)
Леди не воскресают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8. Я бы знала

Глава 8. Я бы знала

Катарина стояла в чёрной воде. Рук у неё было две, а уходило трое, жрец с доской, мальчик и мужик в тулупе. В одной руке у неё был чужой пояс, в другой чужая палка. Люди на берегу пели. Про то, что теперь делать, папа написал ровной рукой, и она читала это нынче днём, на столе у Ютты.

Нод берёт двоих, если второе имя стоит после первого.

Она разжала пальцы.

Жрец пошёл дальше, не заметив. До берега было шагов двадцать, и она прошла их так, как не ходила никогда. У крайнего камня кончалась вода и начиналась дорога, мокрая глина, избитая колёсами. Факел Леопольда лежал на камнях и горел. Она встала над глиной с чужой палкой.

У церкви у каждого палка. Вот и пригодилась.

Пять линий, две из них крест-накрест, и стрелка от правой. У папы стрелок было две, и она провела вторую. Палка была длиннее посоха и слушалась хуже. Рука дрожала до плеча, и линии выходили, как буквы в письме мастеру Сильвену.

Молитва пришла к воде сама. Она спускалась сверху, с огнями. Двое несли жерди, шуба качалась, из шубы шёл голос, а перед шубой спускались люди, плотно, плечом к плечу, лицом к шубе, спиной вперёд, спотыкаясь и не переставая петь. Один из них пятился прямо на линии. Катарина ткнула его палкой в спину, и он, не оборачиваясь, взял вбок. Жерди встали в трёх шагах от знака. Рот у настоятеля был открыт.

– Отец Гедеон! Знак б-берёт двоих! Мне нужны имена, как крестили!

Он посмотрел на линии, потом на воду, где в свете факелов шли ряса и тулуп, и на камни, где Леопольд уже ступил в реку.

– О тех, кого зовёт жена, а жена у тебя, – пел он.

– Я говорю с вами!

– Запри нам рот, запри нам дверь, кого услышим, тому не ответим.

Он не ответит. Он с нашими не говорит, ей объяснил это кровельщик Вернер ещё на площади. Тому, чего нет, не отвечают. Катарина выпрямилась, мокрая, с палкой, и сказала ему его же слова, так же тихо, как он сказал их ей в Керре, над листом:

– Имена, отец Гедеон. Или скажите мне, что вписывать некого.

Он наконец перевёл глаза на неё и допел строку, глядя ей в лицо. Потом он набрал воздуху, и голос у него не переменился ни на волос.

– О сыне твоём Адальберте.

– Держи до света, – ответили мужики, не разобрав.

– О сыне твоём Леопольде.

– Держи до света.

Троих он видел не хуже неё, а назвал двоих. Он вписал их в молитву, как вписывал имена в лист, и ни на одном не споткнулся. Он не сказал ей ни слова. Он сказал это Создателю, при всех этих людях, а она просто стояла рядом.

Она упёрла палку в стрелки. Слова были те самые, и зубы те самые.

– Nod. Ад-дальберт. Леопольд. Aros. Dal. Llo… – Зубы сошлись на этом слове и не пустили. Она сжала их и вытолкнула его целиком: – Llonydd.

Глина налилась белым светом.

Линии занялись снизу, все пять, и на мокрой дороге стало светло, как в зале. Свет лёг на камни и на воду, а от людей побежали вверх по берегу длинные тени. Ни один из них не обернулся. В чёрной воде, по грудь, остановилась ряса. Леопольд поднял ногу для следующего шага и поставил её обратно.

– Мам, я сейчас, – с досадой крикнул он в реку. – Меня тут не пускают.

Взяло.

Тулуп шёл.

Он был уже далеко, широкий и тёмный, там, куда свет от знака почти не доставал. Она повернулась к шубе, и шуба пела.

– О сыне твоём Михеле, прими его.

– Держи до света, – ответили мужики.

Он ещё шёл! Он шёл в своём тулупе, живой, с луком и с бородой в два цвета, а настоятель его уже отпел, при ней, тем же голосом, каким подавал хлеб. Его звали Михель. Она узнала это только что.

– Нет!

Она провела третью стрелку, вкось, через обе.

– Nod. Адальберт. Леопольд. Михель. Aros. Dal…

Линии дрогнули. Свет побежал по ним от стрелки к кресту и обратно, а правая линия сделалась жёлтой. Леопольд шагнул. Ряса в чёрной воде качнулась вперёд, к яме. Тулуп шёл, как шёл, и не замедлился ни на шаг.

Папа пробовал на троих. «Третий ушёл», записал он и больше к этому не возвращался.

Она стояла с третьим именем во рту. Потом она его проглотила и затёрла третью стрелку башмаком.

– Nod. Адальберт. Леопольд. Aros. Dal. Llonydd.

Линии стали белыми и ровными. Леопольд опустил ногу.

Михель вошёл в чёрную воду по грудь. Течение взяло тулуп и повело его влево, к колышку. Там кончался свет. Она глядела туда, пока было на что глядеть, и потом ещё.

– Держи живых, как держишь мёртвых, – пел отец Гедеон. – И утром найди нас там, где оставил.

– Держи до света, – ответили мужики.

– Сложите ему костёр, дети мои.

Это он уже не пел. Молитву перенял у него толстый жрец, фальшиво и громко, а настоятель обычным голосом велел это своим людям. Катарина услышала и не удивилась. Она стояла над знаком, мокрая до самых волос, и удивляться ей было нечем.

Мужики принесли дрова, сложили их в двух шагах от неё, быстро, с опаской, сунули в них факел и отошли. Дрова занялись и горели рядом, а не под ней. Минуту спустя ей стало тепло с левого бока.

Этот человек сложил ей второй костёр за зиму, отдельный, по чину. Второй был лучше. Он грел.

– Кому это? – спросил между строк мужик с поленом другого мужика с поленом.

– Той, что с детьми. Шестеро у ней. Мужа Анселем звать, слыхал, как кричала? Он её выгнал, а она за ним в реку.

Уши у неё загорелись и тут, мокрые и на ветру. Они у неё, оказывается, ещё не устали.

Шестеро детей от господина жреца. Он ещё об этом не знает.

Оставался жрец с доской. Он так и стоял по грудь в чёрной воде, в двадцати шагах от берега, там, где его остановил знак. Идти он не мог ни туда, ни сюда.

Выручать его люди настоятеля пошли так, как делали здесь всё, не переставая петь. Двое обвязали третьего верёвкой поперёк живота и взялись за конец. Верёвка была для него самого. Если он замолчит и пойдёт дальше, они его вытянут. Третий пошёл в реку, по камням, потом по пояс, потом по грудь, и пел на каждом шагу, а те с берега ему отвечали.

Он дошёл и ухватил жреца за пояс. Двое на берегу потянули, но ноги у жреца так и не пошли. Жрец завалился набок, как столб, и третий поволок его к берегу по воде. На мелком те двое бросили верёвку, зашли по колено и вынули его поперёк.

Леопольда вынимать не пришлось. Он как шагнул с камней в реку, так и стоял по щиколотку в воде. Мужики поставили жреца рядом с ним, на камни. Теперь оба стояли у неё перед глазами, лицом к реке, и с каждым оттуда кто-то говорил. Со жреца текла вода, а он этого не замечал.

– Ещё строка, Лене, – объяснял он темноте.

– Да слышу я! – говорил Леопольд. – Мам, ну ноги не идут!

Мужик с верёвкой развязал узел у себя на животе и поглядел дальше, в чёрную воду, туда, где пропал тулуп. Потом он обернулся к настоятелю. Настоятель Михеля уже отпел.

– А Михель? – спросила Катарина.

Мужик на неё не взглянул. Он смотал верёвку на локоть и пошёл к огню. Дома, если кто-нибудь выходил из-за стола и не возвращался, за ним посылали. Здесь за ушедшим в воду не пошёл никто, и спросила о нём одна она.

Ловец присел на корточки у крайнего камня, с самострелом на коленях, и пел одними губами. Ни на знак, ни на неё он не глядел. Он глядел на дорогу вдоль воды.

Живого мальчика в башне Нод не брал, а этих взял, как взял Лотти. Они живые, их просто кто-то зовёт. Значит, и Лотти живая, а вовсе не мёртвая, как она мне объявила. Сказать бы ей, а она уехала.

Садиться Катарина не стала. У Ютты она села у знака на пол, в тепле, уснула, и под утро Ютта будила её кочергой. Фольк написал на полях: «Ночь стоял. Ноги гудели». Осенью она простояла при таком знаке целую ночь, у неё не гудело ничего, и она этому порадовалась. Хоть что-то, думала она тогда, устроено у неё удобнее, чем у мастеров. Вот этот самый жрец записал на доску, что она стоит столбом по суткам, и это была правда. Столбом она могла.

Живая она могла гораздо меньше.

Первую половину ночи она простояла на злости. Злость была хорошая. Прими его. Он ещё шёл! Потом злость кончилась, и дальше её держала спина, а спина кончилась раньше, чем она рассчитывала.

Молитва ходила по кругу, толстый жрец вёл, мужики отвечали, держи до света, держи до света, мерно, как качается люлька. С левого боку грел костёр, с правого дул ветер. Суп лежал в ней тяжело и славно. Она моргнула, и моргание вышло длинное. В нём стоял стол с салфетками, углом к прибору, как надо, и кто-то сказал негромко, в нос:

– Стой.

Она открыла глаза.

Линии были уже не белые, а серые, как вода после стирки. Леопольд поднял ногу. Она уставилась на линии, и они посветлели, и нога опустилась. Потом она оглядела берег. Мужики и толстый жрец пели. Отец Гедеон лежал на жердях в трёх шагах от неё и смотрел на линии. Больше сказать это было некому.

Он сказал это ей.

С той субботы на площади он не сказал ей ни слова. Он говорил через Лотти, через ловца и через Создателя. На дровах и с болтом в груди она ждала, что он хоть обругает её. И вот он с ней заговорил. У неё даже ноги на минуту перестали гудеть.

– У ямы вы говорили, что стоять мне не положено, отец Гедеон.

Он не ответил.

– Заговоришь, и уже отвечаешь. Это ваши слова, я их помню. – Она перевела дух. – Я потому напоминаю, что если со мной не говорить, я усну. При таком знаке со мной это уже случалось. Лотти уехала, Умбера я отослала. Кроме вас, говорить со мной здесь некому.

Он молчал долго. Толстый жрец успел пройти от «ты дал день» до «твоё утро». Потом настоятель пошевелил рукой на шубе, как шевелил пальцами над жаровней.

– О чём? – спросил он.

Он спросил её! За такое стоило постоять.

– Где он?

– Кто?

– Вы слышали кто. Я кричала на весь берег.

– Кричала. Весь берег и слышал. – Он не повернул головы. – Достоишь до света, скажу.

Немыслимо. Настоятель уезда торгуется со мной, как мельник, за то, что я и так делаю.

– А до света?

Он подумал. Потом он заговорил, неспешно, в нос, и начал с того, что ближе всего. Ног он не чуял с той самой дороги, по которой его несли её покойники. Они несли его бережно, на это он пожаловаться не мог, но ног с тех пор не было. В Ольмаре у него была лохань, а при лохани служка, глуховатый, и служку этого он взял ещё мальчиком, от одной вдовы с козами, и про коз там выходила целая история.

Голос у него был тихий и мягкий. В Керре от этого голоса ей делалось страшно. Теперь, с супом внутри и с костром под боком, она обнаружила, что это самый усыпительный голос в королевстве. Вдова держала трёх коз. Одна была с норовом. Катарина слушала про норов и находила его очень…

– Стой.

Линии опять были серые, и нога опять была поднята.

– Простите, – выговорила Катарина, когда смогла. – Это вы виноваты. От вашего голоса хочется спать, вас, должно быть, все приходы за это любят. Скажите что-нибудь неприятное.

Он повернул голову и поглядел на неё, не на пар и не на уши.

– Неприятное, – повторил он.

– Да. Вы умеете.

– Изволь.

Злости в этом не было никакой. Он снова повернул голову к воде и повёл пальцем по краю шубы, как вёл по листу.

– Прежде у меня в уезде за год и одного не вставало, и каждого я помню по имени. С осени они встают по всем приходам. Я ехал за тобой и считал. Хольм, Эльзен, Вейде, Кальде. Где ты ночевала, туда через неделю звали меня. Теперь они стоят вокруг твоего холма, сколько их есть. Мёртвые встают там, где Тэрны. Ты скажешь, что это не ты. Хорошо. Скажи, кто, и я пойду к нему.

Вот этого она не могла.

Кто, она слышала от Умбера, одним словом. Под папиной дверью лежал дракон. Аурели однажды уже убили его огнём, и он встал. Этого человека с огнём она не подпустила бы к той двери ни за какой костёр. А ещё она сама капала на эту дверь своей кровью, и Умбер сказал, что от такого он проснётся.

– Они стоят не… – начала она и не договорила. Неправда у неё не выговаривалась и в лучшие дни. – Я их не держу. Перстень у меня в перчатке. Глядите.

– Вижу, что не носишь. А стоят.

– Я их упокаиваю!

– Упокаиваешь, – согласился он. – Я их жгу. А их всё больше. Кто-то из нас ошибается, или оба. – Он помолчал, сколько нужно, чтобы перевернуть лист. – И ещё Михель. Он был бондарь из-под Ольмара, у него трое детей. Он стоял у огня, пел и пел бы до света. Ты закричала. Он перестал петь и побежал за тобой, потому что добрый. Там, где Тэрны, там ничего, кроме горя и зла.

Линии на дороге горели белые и ровные, ярче, чем за всю ночь.

Спать ей больше не хотелось. Она стояла и глядела туда, где был колышек, которого не было видно. Всё это было правдой от первого слова до последнего, как всё, что он говорил ей в Керре, и он не прибавил ничего.

– Благодарю вас, отец Гедеон, – сказала она, когда у неё снова стало чем говорить. – Помогло.

Толстый жрец прошёл ещё круг.

– Теперь ты. – Настоятель опять глядел на пар. – Я сам пел над тобой. Я сам вбил гвоздь и сам положил на него ладонь. Ты не дышала, я сорок лет гляжу, как они не дышат. Создатель таких чудес не делает. А ты дышишь, ешь и краснеешь. Что это? Ты воскресла?

Он спросил это негромко и всерьёз. За все эти дни об этом не спрашивал её никто. Лотти не спрашивала, а кричала.

У неё был на это ответ, готовый, от госпожи Клотильды.

– Леди не воскресают, отец Гедеон, – сказала Катарина. – Я бы знала.

Рубец у него на щеке дрогнул.

– Что же тогда?

– Я дышу. Я ем и мёрзну, у меня болят ноги. Я написала мастеру Сильвену и спросила, что это значит.

– Сильвену. – В широком лице что-то сдвинулось, и вода в лохани, будь здесь лохань, пошла бы кругами. – И что он?

– Пока не ответил.

– Он и не ответит. Я его звал трижды, и он ответил мне тобой.

Ей захотелось рассмеяться. Она сама такого от себя не ждала и чуть было не рассмеялась, стоя над знаком, при нём. Потом она вспомнила про колышек.

– Слова у меня на тебя нет. – Он говорил это реке. – Чин есть на всё, а слова нет.

Она посмотрела на него. Мужики стояли спинами к реке, все до одного. Он один лежал лицом к воде и лежал так всю ночь. Этого она до сих пор не заметила.

– А вас кто зовёт, отец Гедеон?

Толстый жрец вывел «о тех, кого зовёт сын», фальшиво и старательно. Мужики ответили.

Настоятель молчал так долго, что неприятное, решила она, кончилось.

– Сын, – ответил он наконец, всё так же в нос. – Тот, кого ты звала на весь берег. Я слышу его с вечера, как меня сюда принесли. Голос у него хороший. Он хрипит с самого Керранта и слова подбирает подолгу. Зовёт он меня: отец.

Ноги у неё перестали гудеть во второй раз за ночь, и теперь ей это не понравилось.

– Он жив?

– Достоишь до света, скажу.

Та, у калитки, звала Лотти моим голосом, а я сидела рядом на лавке и дышала. Голос ничего не значит. Ничего.

Больше она не спрашивала. Она сама перешла реку к господину жрецу, а её никто и не звал.

– Мне легко, – прибавил отец Гедеон и опустил глаза на то, что лежало под шубой. – Я не хожу.

Потом стало видно реку.

Сначала она заметила, что видит свои башмаки. Потом увидела камни, потом колышек, чёрный, в чёрной воде. Дальше стоял туман, стеной, от воды вверх, серый и ровный, и было его очень много. Мужики пели уже шёпотом, сипло, через одного. Толстый жрец откашлялся посреди «запри нам рот», а дальше петь не стал, и никто его не поправил.

Теперь она расслышала разговор у соседнего огня.

– Восемь у ней. Гоблина наняла за няньку, он их утром и повёз, мы ж видали. Одна в соломе лежала, в жару.

– А муж?

– А муж пьёт. Да и поколачивал её. Вот и сбежала.

– Ой, – удивился Леопольд.

Он посмотрел на свои ноги, на реку, на неё. Лицо у него было мятое и очень молодое.

– Барыня. А чего я тут?

На дороге лежали пять линий, просто грязь. Жрец с доской качнулся на камне, оглядел свою рясу и начал шарить по ней руками.

Катарина хотела сделать шаг. Ног у неё не было. Там, где они были, гудело, а гудение ходить не умело. Она села, где стояла, прямо на мокрую глину, на то, что было знаком, и это было самое приятное, что случилось с ней за зиму. Потом у неё в носу что-то зашевелилось, поднялось и не спросило разрешения.

Она чихнула.

Вышло громко, на всю реку, с голосом. Мужики отшатнулись.

– Будь здорова, девица, – сказал отец Гедеон.

Стало очень тихо.

Длиннолицый покосился на настоятеля. Настоятель глядел перед собой, лицо у него было широкое и доброе, и он слышал не хуже всех. Так он отвечал на чих сорок лет подряд, не думая, живым.

– Благодарю вас, – ответила Катарина, потому что леди на это отвечают.

Длиннолицый переступил с ноги на ногу, потрогал мешочек на поясе и кивнул на дрова, которые мужики натащили к её костру за ночь.

– Отец. А дрова?

– Дрова на кашу, – распорядился отец Гедеон. – Люди не ели.

Катарина сидела на дороге, и до неё доходило медленно, снизу, как доходило тепло. Кто дышит, тому ворота отперты, это он говорил при всём Керре. Живым у него хлеб. Мастер Сильвен подышал ему на стекло сидя, живёт через улицу от его церкви и берёт у него свечи. Правил он не прибавляет. А перед ним, мокрая, с красным носом, сидела она, дышала, ела его суп и ругала его соль.

Он не может меня сжечь! Пока я дышу, отец Гедеон, у вас на меня нет чина. Превосходно. Я, пожалуй, ещё раз чихну.

– Я достояла. – Она утёрла нос перчаткой и только потом вспомнила про сажу. – Где он?

Он помолчал ещё немного, для порядка.

– Он идёт с людьми из собора, девица. Не с нами. Дошёл туда раньше меня, как и хотел, и сказал всё, что видел. Теперь они идут поглядеть на то, что он рассказал. К полудню будут здесь.

К полудню.

Это вошло в неё раньше, чем она успела подумать. Живой! Сухой, с палкой, хрипит и подбирает слова! К полудню! Она оглядела себя. Подол был в иле, в волосах была река, перчатка чёрная, на губе наверняка сажа. Нос она чуяла сама, он был такой же красный, как у толстого жреца.

Ужасно. Он придёт со всем собором, а у меня насморк и восемь детей!

Она подняла руку поправить волосы.

У воды кто-то закричал. Двое с верёвкой шли по камням, потом по пояс, влево от дороги, туда, где торчал колышек. На колышке висело что-то большое, тёмное и мохнатое, и вода трепала его, как собака. Они отцепляли его долго. Они вынесли его вдвоём, положили на камни, и с него потекла вода.

Это был тулуп.

Больше там ничего не было. Они потыкали палкой ещё, вдоль колышка, и вернулись.

Рука у неё так и осталась у волос. Она её опустила.

– Вдове свезёте. – Отец Гедеон посмотрел на камни, потом на неё. Она тряслась теперь так, что это было видно с жердей. – Дайте ей сухое.

Мужики переглянулись. Сухой одежды для неё ни у кого не нашлось. Настоятель вздохнул.

– Поднимите меня.

Трое подняли его, бережно. Они сняли шубу, потянули рясу через голову, надели шубу обратно на рубаху, и в шубе его стало ещё меньше. Рясу принёс Леопольд, на вытянутых руках. Она была серая, дорожная, на двух таких, как Катарина. Он нагнулся и подал, глядя в сторону.

– Спасибо, барыня, – шепнул он в рясу, чтобы никто не слышал.

– Оно, Леопольд. Говорите, как велено.

Она встала со второго раза, опираясь на чужую палку. Ряса пошла на неё через голову, поверх мокрого платья, и пошла долго. Она пахла старым человеком, дымом и мазью от щеки. Она была сухая. Она была тёплая, от него, и этого Катарина простить не могла. Первый, кто согрел её сегодня, лежал неизвестно где. Второй вбил в неё гвоздь.

Рукава кончились ниже пальцев. Она посмотрела вниз, на подол, который лежал вокруг неё на дороге, и подумала про полдень.

Он увидит меня в рясе своего отца. Отец Гедеон, вы это нарочно.

Отец Гедеон глядел на неё с жердей, широко и ласково, и ничего не говорил.

– Ступай с миром, сын мой, поешь, – велел он Леопольду.

Котёл уже перекочевал сверху и висел над её костром. Костёр, сложенный ей по чину, варил теперь кашу.

Кто-то подал жрецу его доску, мокрую. Он вытер её рукавом и поймал на шнурке карандаш. Он оглядел камни, людей, тулуп, дольше всего мокрую глину. Потом он оглядел то, что стояло на дороге в рясе настоятеля, задержался на нём столько, сколько нужно, чтобы запомнить, и повернулся к длиннолицему.

– Она ест?

– Ест, – ответил длиннолицый. – Говорит, недосолено.

Карандаш пошёл по доске.

– Дышит?

– Дышит.

– Чихает, – подсказал Леопольд с ложкой во рту, и толстый жрец отвесил ему по затылку.

– Десять детей, отец, – подсказал из-за толстого жреца уверенный голос. – Муж выгнал. Анселем звать.

Карандаш остановился. Жрец поднял глаза на настоятеля. Настоятель глядел на пар.

– У меня нет никаких детей, сударь! – Вышло в нос и без всякого величия. – И мужа нет!

– То-то он и выгнал, – рассудил голос.

Жрец записал и это.

На доске я теперь ем, дышу, чихаю и у меня десять детей. К полудню господин жрец это прочтёт, он всё читает до последней строки.

Жрец поднял карандаш и обернулся к жердям.

– Как писать, отец? Что это?

На неё глядели все, длиннолицый с мешочком, толстый жрец с половником и все, кто стоял у огня. На камнях лежал мокрый тулуп. Отец Гедеон всё смотрел на её пар. Пар шёл белый и частый, кончаться он не собирался.

– Оставь строку, – сказал он.

Она почти успела этому обрадоваться.

Ловец встал.

Он всю ночь просидел на корточках у камня, и она про него забыла. Теперь он поправил ремень, повесил самострел за спину, кивнул настоятелю и не спеша пошёл, не к огням, а вдоль воды, по той дороге, что уходила от брода на Ольмар.

Она поглядела ему в спину. Спина была в коже.

– Куда он?

– В Ольмар, за твоей девицей, – ответил отец Гедеон. – Её обещано судить.

– Вы её пропустили. Вы велели пропустить!

– Велел. – Он сказал это так же, как говорил про коз. – У холма её было не взять, там за неё встали бы твои покойники. На броду её взять было некому, мои мужики перед гоблином шапки снимают. А через реку твои не ходят. Меня они донесли до воды и там оставили, я это хорошо запомнил. Вот я и велел пропустить её на этот берег. Здесь при ней нет ни одного покойника, только гоблин и жар.

Вот вам и шапки.

Я сама её отправила, вчера утром, туда, где нет ни одного моего мёртвого. Умбер сказал мне «не положено», а я ответила: положено, раз я велю.

До Ольмара было два дня телегой, а телега уехала вчера. Она шагнула, и ряса легла ей под ноги, и она чуть не упала в неё лицом.

– Сударь! – крикнула она вслед, сипло, в нос. – Мастер Сильвен не принимает!

Спина не обернулась. Ей было всё равно, кто там не принимает.

Отец Гедеон поглядел на неё, как глядят на чужого ребёнка, заблудившегося на ярмарке.

– Ступай, девица. Я ещё не решил, что ты.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю