Текст книги "Леди не воскресают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Глава 7. Недосолено
Глава 7. Недосолено
Катарина ждала огня.
Огонь у них был. Он стоял полукругом, в чужих руках, и она ждала, что они поднесут его поближе, что из-за него выйдет человек с верёвкой или длиннолицый с мешочком гвоздей, что тихий мягкий голос скажет: «Возьмите её, дети мои, руками». На каждый из этих случаев у неё была спина. Спина, правда, тряслась, но другой она с собой не взяла.
На случай мужика в тулупе спины не нашлось.
Он вылез из полукруга боком, большой, с бородой в два цвета, сунул факел соседу и наклонился. На пар у самого её рта он посмотрел, как кухарка заглядывает в горшок, не пригорело ли.
– Дышит, – выдохнул он, громко, ей в лицо. От него пахло луком. – Мужики, дышит, живая!
Полукруг выдохнул следом. Она услышала это даже сквозь собственные зубы. Факелы опустились, кто-то засмеялся тонким голосом и сам себя испугался, кто-то помянул Создателя, а мальчик наконец закрыл рот.
– Мы ж думали! – Мужик уже стаскивал тулуп с плеч. – Третью ночь оттуда такое, а тут ты, живая. Вылезла, милая, ну и на-ка, надень.
Милая.
Тулуп лёг на неё сверху, тяжёлый, как дверь. Он пах овцой и чужой спиной, и он был горячий. Катарина не успела ни поблагодарить, ни оскорбиться. От шеи вниз у неё пошло такое тепло, что она закрыла глаза.
Это невозможно. Меня здесь собирались жечь, а я сейчас замурлычу.
– С Вязов, что ль? – спросил мужик. – Ты чья будешь?
– Да там нету никого, – возразил кто-то сзади. – Старуха одна, сторожа сказывали. Дым у ней.
– Так это ж не старуха.
– Муж выгнал, – рассудил третий голос с полной уверенностью. – Кто ж ещё ночью через брод пойдёт?
– М-меня никто не выгонял!
– Выгнал, выгнал. – Мужик подоткнул на ней тулуп. – Ничего, милая, отогреешься.
Зубы теперь стучали реже, и слова выходили между ними почти целые. У неё было дело. Она вспомнила о нём с трудом, как вспоминала дома, в тепле, о письме, на которое надо ответить.
– Вы меня не слушаете. От воды будут звать. Ночью, голосом ваших же п-покойников. Если кто откликнется…
– Будут, милая, будут, третью ночь зовут.
Катарина открыла глаза.
– Вы з-знаете?
– А как не знать? Сторожей шестеро было, теперь четверо. За то отец настоятель сюда и прибыл, с вечера, и чин при нём. Ты не бойся.
Она стояла в чужом тулупе и смотрела на него.
Я перешла реку. Ночью, по грудь, мимо ямы, без посоха, чтобы сказать им то, чего им никто не скажет. Им сказали! Им уже две ночи назад всё сказала сама река, и у них на это есть чин!
Оставался один человек, которому никакой чин не указ. Она поймала мужика за рукав перчаткой, оставив на рубахе сажу.
– А он? Жрец ваш, с палкой? Он же ответит, он всем отвечает!
– С палкой? – Мужик скосил глаза на сажу и ничего про неё не сказал. – Дак вон он, отец. С вечера стоит.
Он показал рукой вдоль воды. В стороне от всех огней, в темноте, горел один факел, воткнутый в землю. Рядом с факелом стояла спина. На спине была ряса, при спине была палка, а глядела спина на реку. Больше отсюда Катарина не разобрала ничего, и этого хватило, чтобы сердце у неё под тулупом стукнуло так, что она испугалась, не слышно ли мужику.
– Что он там делает?
– Пишет. Настоятель велел: кто зовёт да чьим голосом. Доска при нём. Он учёный, его не трогают.
Ну конечно. В Керре он тоже писал за настоятелем, по слову в час, и думал над каждым.
– Мне надо к нему.
– Всем надо, милая, а ты посиди сперва.
Посидеть ей не дали собственные мысли. Огни у брода она весь вечер видела с крыльца Ютты, а утром мимо них ехала телега.
– Утром здесь проезжала телега. С гоблином.
– Проезжала! – Мужики оживились разом. Это была их лучшая новость за неделю. – Живой гоблин, в платке! Вот такой, а на передке сидит, как барин!
– Мы шапки сняли, – сообщил кто-то с недоумением.
– Зачем?
– А кто его разберёт? Едет и глядит, ну и сняли.
Шапки сняли. Умбер, вы слышите? Церковные люди, с дубьём, и сняли шапки.
– И девица при нём была? В соломе?
– Лежала, в овчине. А их велено пропускать. Кто с холма едет, того не трогать, а настоятелю сказывать. А тебе гоблин на что? – Мужик вспомнил, с чего начал. – Ты чья, говорю? Настоятель спросит, кого привели.
Доложить о ней было некому. Единственный в уезде, кто умел это делать, снимал сейчас с людей шапки где-то на ольмарской дороге. Катарина выпрямилась, насколько пускал тулуп, и сделала это сама.
– Скажите отцу настоятелю, что я Катарина Тэрн.
От этого имени строй покойников на дороге расходился на две стороны, не оборачиваясь.
Мужик засмеялся. Он хорошо смеялся, без всякой злобы.
– Тэрн! – Он оглянулся на своих. – Слыхали, мужики? Застудилась девка.
– С горя это, – рассудил сзади тот же уверенный голос. – От такого мужа и не так заговоришь. Он у ней пьёт.
– Никто у меня не пьёт, и я не застудилась. Вы приехали ночью к Белой башне, на могилу. В могиле лежала я, и отец Гедеон вбил в меня гвоздь. Утром я из-под него вышла.
Смеяться он перестал, а пугаться и не подумал. Он пожалел её ещё сильнее, и это было хуже.
– Милая. Я ж там был. Меня оттуда под мышкой несли, как веник. Я её видал вот как тебя. Та была во! – Он поднял руку выше собственной шапки. – Глаза белые. Из грудей палка торчит. Рот разинула, а там чёрно и языка нет. Рукой повела, и покойники побежали. А ты чего?
– Это была я.
– У той языка не было.
– Я его пришила.
– Ишь, – уважительно отозвался кто-то сзади.
– И та не дышала, – закончил мужик. – Не дышала та, милая, я близко был. А ты вон сопишь. Это не она, ты посиди. Да и она ростом-то была во! А ты… ну так.
«Во»! Что значит «во»? У меня прекрасный рост!
Всю зиму она дышала через раз, притопывала на морозе и солила чужой суп, лишь бы все считали её живой. Всю зиму она боялась, что вот сейчас кто-нибудь приглядится. Вот он и пригляделся, и тулуп с себя снял. Нашёл время!
Теперь это был вопрос приличия. Перед ней стоял человек, которого её покойники носили к воде, и отказывал ей в её собственном гвозде.
– Сударь. – Она расправила плечи, и тулуп поехал. – Вы ошибаетесь. Я та самая нежить. Спросите кого угодно.
Спросить оказалось кого.
Полукруг раздвинулся с краю.
– Ловец, – шепнул сзади уверенный голос, и уверенности в нём поубавилось.
У своей могилы она это слово уже слышала. Этим словом отец Гедеон звал человека в коже, как хозяин зовёт кучера кучером, а имени его она так и не узнала. Кого он ловит, человек в коже прокричал ей сам, когда её покойники несли его к воде: «За девкой! Слышишь, Тэрн? Вернусь!» Его болт, с серебром на острие, Ильза потом вынимала у Лотти из-под плеча.
Он подошёл не спеша, с самострелом на сгибе руки, взял у мальчика факел и поднёс к ней. До пара и до лица ему дела не было. Концом самострела он отвёл полу тулупа и поглядел ей под ключицу. Там синее сукно было чёрным от воды, и посреди него шёл шов, мелкий и ровный.
Он сам туда стрелял. Она это помнила лучше него.
– Зашили, – сказал ловец. Он вернул мальчику факел и прибавил мужику, как прибавил бы о лошади: – Это она.
Стало тихо.
Мужик постоял. Он поглядел на ловца, на шов, на свой тулуп. Потом он взял тулуп за ворот, двумя руками, аккуратно, снял его с неё и надел на себя. И отступил на три шага, не поворачиваясь. Бережно он снял его, как лакей снимает с гостьи шубу в передней. Лакей после этого не отступает на три шага.
Ветер с реки вернулся весь и сразу.
Я победила. Меня признали при всех, и признал тот, кто в меня стрелял. Это моя первая победа за ночь. Зачем я с ними спорила?
Ловец показал подбородком вверх по берегу, к огням. За руки её никто брать не стал. Мальчик пошёл впереди с факелом, спотыкаясь, потому что всё время оглядывался, и Катарина пошла за ним, с подолом, который тянул назад. На первых же шагах она попробовала свернуть к воде, туда, где горел один факел. Самострел лёг ей поперёк дороги без всякой грубости.
– Как вас зовут? – спросила она, раз уж идти ей предстояло за этой спиной.
С некоторых пор она спрашивала об этом сразу. Один раз она уже прожила полгода при Лотти, не спросив, как её крестили.
Мальчик обернулся, и факел качнулся.
– Леопольд, барыня, – ответил он, потому что был хорошо воспитан и не успел подумать. Потом он подумал. – Ой.
– Очень приятно, Леопольд.
Лагерь церкви она прошла, как хозяйка проходит чужую кухню, и ничего не могла с собой поделать. Дрова лежали где попало, люди спали, где упали, а над одним огнём сушились портянки, рядом с тем самым котлом, из которого все потом ели. Дома за такое Марта лишилась бы места. Мужики отступали перед мальчиком с факелом, в лицо ей никто не смотрел, и все глядели на одно и то же, на то, что шло у неё изо рта.
До дальних огней слова ловца ещё не дошли. Туда дошли другие.
– Это которую муж выгнал? – спросил кто-то у котелка.
– Её. Пьёт он у ней, а детей двое, на том берегу остались.
– Ох ты ж, двое!
Какие ещё дети? Я на этом берегу четверть часа.
Огонь у настоятеля был больше прочих. Над ним висел котёл, рядом на двух кадках лежали жерди, на жердях лежала шуба, и только когда мальчик поднял факел, в шубе обнаружился отец Гедеон.
Шуба была та же, а его в ней стало меньше. Ноги у него были укрыты, и лежали они так, что о них никто больше не спрашивал. На щеке, от скулы до угла рта, шла красная неровная полоса, там, куда к нему вернулась звезда с его собственного гвоздя. Вокруг полосы лицо было то же самое, широкое и доброе.
Он глядел на пар.
Она остановилась в трёх шагах от жердей. С той минуты, как он сказал про неё «оно», он не заговорил с ней ни разу. Она за это время успела побывать у него на костре, в яме и под гвоздём, а разговора всё не выходило. У котла замер с половником толстый жрец, тот самый, что кормил за стеной в Керре. На лавке сидел длиннолицый с узкой бородой, с миской на коленях и с тем самым мешочком на поясе.
– Вот, отец, – доложил ловец.
Настоятель помолчал. Голос у него остался прежний, тихий и в нос.
– Подойди, сын мой. – Это было не ей. Мальчик шагнул к жердям. – Спроси его, где оно это взяло.
Мальчик посмотрел на настоятеля, потом на неё. Между ними было три шага, и он стоял посередине.
– Отец настоятель спрашивает… – Голос у него пропал и вернулся. – Где вы… где оно… Барыня, мне как говорить?
– Говорите, как велено, Леопольд.
Длиннолицый перестал жевать. Отец Гедеон на мгновение прикрыл глаза.
– Имени ему не говори, сын мой.
– Я уж сказал, отец.
– Беспечная юность… Спрашивай.
– Где оно это взяло? – выпалил мальчик.
– Что взяло?
– Что, отец?
– Дыхание.
– Дыхание, – передал мальчик.
Три шага. Он говорит со мной через ребёнка, как говорил через Лотти. Ну что же, я тоже умею.
– Передайте отцу настоятелю, что оно своё.
Мальчик передал. Настоятель выслушал это и не удивился.
– Сколько дали, столько и выйдет. Я это уже видел, сын мой, в двух шагах, и пятно вышло с медяк. – Он говорил мальчику, а глядел на пар. – Спроси его, кого оно нынче целовало.
Стало слышно, как трещит огонь под котлом.
Мальчик сделался красный до самого ворота. Он уставился на котёл, потом на собственный факел, потом на её башмаки.
– Отец настоятель спрашивает, кого оно… нынче…
– Я слышала, Леопольд.
Уши у неё вспыхнули. Кругом стояли ночь, ветер и вся церковь уезда, с подола текла вода, а ушам было жарко, как на балу. В Керре она поцеловала господина жреца при всей зале, взяла у него один вдох и выдохнула настоятелю на стекло. Настоятель сидел тогда на её стуле и считал. Это был первый поцелуй за всю её смерть, и теперь настоятель спрашивал про него при половнике! Про второй он не слышал, и от этого уши загорелись ещё жарче.
– Передайте отцу настоятелю, что некого. – Вышло выше, чем ей хотелось. – Господин жрец, которого он имеет в виду, стоит у него на берегу с доской, и я его с самой башни не видела. И передайте, что о таком не спрашивают!
Отец Гедеон её не слушал. Он оторвал глаза от пара и перевёл их чуть выше и левее.
– Поднеси огонь, сын мой. К уху.
– К чьему?
– К его.
Мальчик подошёл. Факел задышал ей в щёку, запахло смолой и палёным волосом. Она стояла прямо, глядя перед собой, как стояла дома у портнихи, которая вот-вот воткнёт в неё булавку.
– Ну?
– Красное, отец.
– А другое?
Мальчик обошёл её кругом, с факелом, и поглядел.
– И другое.
Толстый жрец медленно опустил половник. Длиннолицый глядел на её уши с тем лицом, с каким в Керре подтверждал про суп. Отец Гедеон молчал дольше, чем молчал над её костром, и в лице у него не двигалось ничего.
Он подносил мне стекло, считал мои вдохи и помнил мой суп. А выдали меня уши, и мальчик ходил смотреть вокруг.
В животе у неё что-то сказало, громко, на весь огонь.
Котёл она учуяла ещё на подходе. Пахло крупой и луком, и этот запах она помнила. В Керре он шёл из миски, которую господин жрец поставил перед ней, которую она посолила и которую он же съел за неё. Три ломтя Ютты остались на том берегу, вместе со всем остальным.
Она посмотрела на толстого жреца, потом на шубу.
– Леопольд, передайте отцу настоятелю. Хлеб за стеной всем, кто вышел. Он сказал это при мне, за столом, и прибавил, что правило у него одно на всех. Я вышла.
– Оно говорит… – начал мальчик.
Отец Гедеон поднял ладонь, и мальчик замолчал. Её и так слышали все, кто стоял у этого огня.
Правил он не прибавлял, это он повторял ей при каждом случае. Она очень надеялась, что и не убавляет. Катарина стояла, мокрая, и ждала, как ждёт гостья за столом, когда хозяин наконец решит, заметил ли он её.
– Подай, – велел отец Гедеон.
Толстый жрец опустил половник в котёл. Он налил миску доверху, положил на неё хлеб, подошёл сам и остановился перед ней. В лице у него боролись страх и привычка, и привычка победила.
– Вышла? – спросил он.
– Вышла, отец.
– Всем, кто вышел, – вздохнул толстый жрец и протянул миску.
Кадку ей подвинул Леопольд, не спросив, и тут же спохватился, но кадка уже стояла. Она села. Миску она поставила на колено и придержала кулаком с перстнем, а ложку взяла правой, в саже. Пар шёл над миской, изо рта и от подола, и в свете огня она дымилась вся, как лошадь после подъёма.
– Парит, – с надеждой заметил кто-то сзади. – Это ж платье парит.
– А изо рта?
– Так рот мокрый.
– Соль, леди?
Толстый жрец протягивал ей солонку и сам не заметил, когда начал. В Керре она взяла у него эту солонку, потому что гостья берёт соль, посолила аккуратно, с краю, и так ничего про этот суп и не узнала.
– Сперва я попробую, отец.
Она зачерпнула и поднесла ложку ко рту. На неё глядели мальчик, ловец и половник. Длиннолицый следил через огонь, поверх собственной ложки, и этот взгляд она помнила. На площади у дров он стоил ей костра.
Суп был горячий. Он обжёг язык, пошёл вниз и дошёл до самых колен. Лучше этого супа она не ела ничего в своей жизни, ни живой, ни какой другой. Ещё в нём было мало соли.
Длиннолицый проглотил то, что жевал.
– Ест, – объявил он настоятелю так, как служка объявил бы, что обвалился собор.
Катарина тоже проглотила. Она вытерла губы перчаткой, повернулась к толстому жрецу и наклонила голову, как наклоняла её дома, когда приходилось говорить кухарке правду.
– Недосолено, – сообщила она. – Теперь давайте соль.
Толстый жрец обиделся, и видно это было даже при факелах. За этот суп его ещё не ругал никто, ни те, кто вышел, ни те, кто не вышел. Солонку он ей всё-таки дал.
От дальних огней подошли поглядеть ещё двое.
– Оголодала, – жалостно шепнул один. – Четверо детей, всё им отдавала.
Только что было двое. Я всего-то прошла от одного огня до другого.
Отец Гедеон смотрел на ложку. Она ела и смотрела на него поверх ложки.
Глядите, отец Гедеон. Глядите, сколько хотите. Я и добавки попрошу.
Третья ложка была уже у самого рта, когда Леопольд повернул голову к реке.
Он повернул её не быстро. Рядом с ним повернул голову толстый жрец. Мужик в тулупе, стоявший в пяти шагах, поднял лицо, и лицо у него сделалось простое и удивлённое. Они поворачивались все, сколько их было у огня, один за другим, кто с ложкой, кто с поленом, и никто не сказал ни слова.
Катарина прислушалась. Река шумела у камней, как шумела. Трещал огонь. Больше она не услышала ничего.
– Что там? – спросила она с полным ртом.
Мальчик не ответил.
Отец Гедеон запел.
Он не приподнялся и не возвысил голоса. Он просто открыл рот, лёжа в своей шубе, и голос вышел сам, большой и мягкий, такой, что его слышно было до самого одинокого факела.
– Создатель, ты дал день и ты дал ночь,
и вода твоя, и берег твой.
Толстый жрец вздрогнул, как со сна, положил половник на край котла и ответил фальшиво:
– Держи до света.
– Мёртвых наших ты принял и положил у себя,
и нет им дороги назад.
– Держи до света, – ответил толстый жрец, а с ним длиннолицый, с ложкой в руке.
– О тех, кого зовёт мать, а мать у тебя.
– Держи до света, – ответили мужики у огня. Они отвечали вразнобой и поворачивались обратно, спиной к воде, лицом к шубе. Леопольд дёрнулся и тоже запел, ломким голосом, с факелом наперевес.
– О тех, кого зовёт жена, а жена у тебя.
– Держи до света.
Люди у соседнего огня ответили следом, потом у дальнего. Голоса шли вдоль берега, цепляясь один за другой, и на следующей строке люди отвечали уже по всему лагерю, густо, как в соборе.
– О тех, кого зовёт сын, а сын у тебя.
– Держи до света.
– Отгони от нас голос ночной,
и лицо ночное отгони.
– Держи до света.
– Запри нам рот, запри нам дверь,
кого услышим, тому не ответим.
– Держи до света.
– Держи живых, как держишь мёртвых,
и утром найди нас там, где оставил.
– Держи до света.
– Твоя ночь, и твой свет, и твоё утро.
– Держи до света!
И он пошёл с начала. Напев был простой, в три ступени, такой, чтобы вытянул всякий, и вытягивали все.
Катарина сидела на кадке с ложкой в руке.
Никто не побежал. Никто никому не зажимал рта, не чертил углём у двери и не садился сторожить на пол. Мужики стояли у своих огней, глядели на жерди и пели, кто как умел, с лицами людей, которым ещё косить и косить. Про запертый рот они пели во весь рот. Рот у них был занят, а в ушах у них был отец Гедеон.
И всё? Ютта с зимы сидит на печи с кочергой, я ставила знак и храпела, а всего-то надо было петь?!
Это было так просто, что она обиделась.
В Керре он объяснял ей это с ногами в лохани: если умер и ходит, то ходит не он. Она тогда видела, кто ходит в шубе купца Хуго, потому что сама эту шубу зашивала, и он был неправ при всём городе. А у калитки Ютты стоял Йорг не Йорг, и оно было ничьё.
Возмутительно. Здесь он прав, и поёт об этом на весь уезд.
– Держи живых, как держишь мёртвых, – пел он.
Мёртвых, отец Гедеон, держит перстень, и он у меня в кулаке. Но этого я петь не стану.
Мужик в тулупе пятился от реки с зажмуренными глазами и упёрся спиной в её кадку. Он нашарил рядом с собой кого-то молчащего и ткнул локтем.
– Пой, дура! – зашипел он между строк. – Чего молчишь? Кто молчит, того и берут!
Про тулуп он забыл, или забыл про неё. Она могла бы объяснить ему, что ей незачем. Что ей не слышно. Что её никто не зовёт, ни мать, ни жена, ни сын, что папа не отвечает ей четвёртый день, а этого дурака кто-то зовёт через реку, да так, что у него дрожат веки.
Они зовут всех. Они зовут весь уезд. А меня никто!
Это было глупо и стыдно, и она ужасно обиделась во второй раз.
– Держи до света, – пропела Катарина со всеми. Вышло тонко и прилично, немного с зубами.
«Леди не подпевают, дитя моё».
Когда за столом запели хозяева, госпожа Клотильда, гостья подтягивает. Вы сами меня учили.
Длиннолицый увидел это через огонь. Он пел и глядел на неё, борода у него ходила вверх и вниз, а сказать настоятелю он ничего не мог, потому что рот был занят. Настоятель видел и без него.
Она подтянула ещё два раза и поглядела туда, куда глядела с самого брода.
Факел горел у воды, маленький и жёлтый. Рядом с факелом никого не было.
Она поглядела ещё раз, потому что глаза у неё теперь были живые и ночью врали. Факел торчал из земли сам по себе. А дальше, за краем его света, там, где дорога входила в реку между двумя рядами камней, шла спина. Она шла не быстро, меряя дно палкой. Так человек идёт к себе домой. Вокруг пели все, лицом к шубе, и глядела в ту сторону одна Катарина, потому что ей одной было всё равно, что там зовёт.
Нет. Нет-нет-нет.
Миска упала.
– Ансель!
Один раз она сказала это ему в лицо, тихо, и сама испугалась. Теперь это вышло на весь берег, поверх всех матерей и жён, а она уже бежала.
Она бежала плохо. В подоле у неё было полреки. Темнота начиналась сразу за огнём, и земли в ней не было, была одна надежда на землю. Факел впереди подпрыгивал. За спиной, вразнобой с молитвой, кто-то закричал:
– Куда?! Куда, дура, утонешь!
Оборачиваться она не стала. Она добежала и обнаружила у себя в руке ложку. Ложку она бросила, выдернула факел той же рукой и вошла в реку.
Вода была та же самая. Она узнала её всем телом и закричала всем, кроме рта. Камни прошли справа и слева, дно пошло вниз, вода поднялась до колен, потом выше, и платье поплыло. Дальше начиналась чёрная вода, быстрая, и она толкала в бок, налево, туда, где из неё торчал колышек и где лежала яма.
Спина была в пяти шагах. Палка шла впереди неё, доска торчала из-под локтя.
– Ансель! Это не она! Это не она, вы сами учили! Стойте, я вам говорю, там яма!
Спина не обернулась. Последние шаги Катарина прошла, не чуя ног, и поймала подол рясы двумя пальцами левой руки, теми, в которых не было перстня. Подол потянул её за собой, как телега. Она зашла сбоку и подняла факел к его лицу.
Лицо было сухое, немолодое и усталое, а под ним на шее, на шнурке, висел карандаш.
Это был не он.
Перед ней стоял жрец с доской, тот самый, из башни, который отпел три погоста за неделю и прошёл мимо неё на ступенях, не поклонившись. Это он спрашивал у ключницы, ест ли она. Теперь он глядел поверх её плеча на тот берег, и лицо у него сделалось мягкое и виноватое. Такого она у него не видела.
– Сейчас, Лене, – ответил он темноте. – Сейчас иду, только допишу.
Дописывает.
Ей захотелось разжать пальцы.
Этого ей захотелось первым делом, и она это потом запомнила. Он был не тот. Он ходил по чужим домам и писал про неё, как про корову. Она перешла реку из-за этой спины! Дважды! Господин жрец, выходит, был неизвестно где, сухой и целый, а этот мог идти куда угодно, к своей Лене и дальше.
Вода толкала. Жрец шагнул, и подол поехал у неё из пальцев.
Вы мне не поклонились, сударь. Вот выйдете на берег и поклонитесь, а там идите, куда хотите!
Факел она бросила, и он зашипел и погас. Перстень она сунула в правую перчатку, как у двери, и схватилась за верёвку у него на поясе. Рука у неё была, даже две. Теперь понадобились обе.
Он был выше и шёл к тому, кто звал. Она упёрлась и потянула к берегу, а он шёл от берега, и она ехала за ним по дну. Палка ткнула вперёд и не нашла дна. Жреца качнуло влево, вода взяла его под колени, он ушёл по грудь и потащил её следом, и холод сомкнулся у неё под подбородком. Она рванула. Дно вернулось. Палка, которую он выпустил, ударила её по плечу, и она схватила и палку, потому что это была ещё одна вещь, за которую можно держаться.
С берега пришёл свет.
– Барыня! – Леопольд стоял на камнях с факелом и щурился в темноту. Молитвы он больше не пел. – Вылазьте, вы куда?!
Мимо него, шумно, как бык на водопое, шёл по воде мужик в тулупе.
– Дура! – кричал он. – Куда полезла, кому говорят!
Вода была ему по пояс. Он дошёл, схватил её за ворот большой рукой, как кошку, и дёрнул к берегу вместе со жрецом. На один вздох дело пошло. От него пахло луком. Она успела подумать, что он забрал у неё тулуп и побежал за ней.
Потом рука у неё на вороте стала легче.
Мужик поднял лицо и кричать перестал. Он глядел мимо неё, на тот берег, и брови у него поднялись, как у человека, которого кто-то окликнул из-за плетня, когда он занят.
– Да иду, иду, – отозвался он ласково. – Чего кричишь?
Он отпустил её и пошёл дальше, в чёрную воду.
– Сударь!
У неё за спиной на камни упал факел, и голос Леопольда, уже другой, удивлённый, спросил:
– Мам?




























