Текст книги "Звездный егерь"

Автор книги: Григорий Темкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

– Выходит, так. Мы можем отсидеть на дне ещё сотню дней, наблюдая кораллы, а потом всё равно придётся стартовать. Что-нибудь это даст?

– Нет, Боб, сидеть нет смысла, – покачал головой Игорь. – За три месяца всё, что мы можем сделать, – получить, если повезёт, пару аргументов в пользу разумности кораллов или против. Быть может, мы даже убедимся в их разумности. Но доказать, что они определённо лишены интеллекта и надо, не терзаясь сомнениями, взлетать, мы не сумеем – нам это не по силам. Всё равно остаётся тот же выбор. Если только… Скажи, Боб, есть шанс, что за это время нас успеют найти и поднять без вреда для кораллов?

– Исключено. Хватятся нас самое раннее через два месяца. Пока из центра вызовут аварийку, пройдёт ещё месяц. Потом им надо будет ещё долететь, найти на орбите прицеп, взять с борта журнал маршрута и искать наше блюдце по всей трассе. Нет, помощь не поспеет, абсолютно точно.

– И сигнал никак не дать, – с досадой сказал Игорь. – Это же надо – не оборудовать дисколёт передатчиком!

– Ты не прав, Игорь. Аппаратура сверхдальней связи есть на прицепе. Но зачем перегружать дисколёт – автономно он действует недолго – редко больше месяца, и абсолютно надёжен. Надо будет – он пробьётся не то, что через океан, через лёд, через плазму пройдёт. А нужно вести тебе передачу – поднимайся на орбиту и веди сколько душе угодно. То, что у нас сломался пропеллер, пустяк, системы планетарных функций все продублированы, а пропеллеров в прицепе так целых три запасных. Инструкторы предусмотрели всё, чтобы прицел обеспечил любую потребность дисколёта, и всё, чтобы дисколёт к прицепу мог всегда вернуться. Они не предусмотрели только, что экипаж может не захотеть взлетать. Или пойдёт над незнакомым морем на бреющем полете. Или надумает кормить собою барракуд. Человеческую глупость и её последствия предусмотреть невозможно.

– Ну зачем же глупость? – сразу заершился Игорь. – Ошибки. Никто не застрахован от ошибок. Кстати, за полет не только я их понаделал, но и ты. И если ты хочешь всё свалить на меня.

– Ничего я не хочу на тебя сваливать, – махнул рукой Роберт. – Я хочу избежать новой ошибки. Уже непоправимой. Второй раз мне не простят.

– Второй? – Игорь с удивлением посмотрел на Чекерса, ему трудно было поверить, что у пилота в прошлом могли быть серьёзные неприятности.

– Давняя история, Игорь. Впрочем, не такая уж давняя, чтоб забыть.

– Роберт поднял левый локоть, кивнул на прямоугольную нашивку с двумя маленькими золотистыми спутниками. – Тебе, наверное, странно, что у меня всего второй класс, по возрасту пора уже иметь и первый.

Игорь пожал плечами и промолчал: он, конечно, видел нашивку Чекерса, но не обратил на неё никакого внимания. Он считал, что каждый имеет такой класс, какого заслуживает, а о пилотских способностях Чекерса судил не по званию и был о них, кстати, довольно высокого мнения.

– Можешь думать обо мне что угодно, – по-своему истолковал его жест Роберт, – но в двадцать четвёртом году в Солнечной регате моя космояхта пришла второй. Патрик Симон звал меня в профессиональные гонщики.

Я решил стать пилотом, мне прочили блестящую карьеру. И всё испортила глупая, дурацкая ошибка. Пять лет назад мои документы пошли на переаттестацию. Стандартная процедура: я имел третий класс, налетал на средних кораблях положенный километраж, подал рапорт. Мне дали квалификационное задание: на «скарабее», одноместном, но довольно мощном корабле, собирать всякий космический хлам типа старых спутников, зондов, отработанных топливных баков, астероидов с промышленным содержанием металлов. Выделили сектор в районе регулярных грузовых трасс, который надлежало обработать. Работа не слишком сложная, но самостоятельная, я был доволен: вся компания – ты да буровой компьютер. За полгода я должен был расчистить свой сектор от мусора, притащить на базу сколько-то там килотонн металлолома – и диплом пилота первого класса у меня в кармане. А соответственно – и назначение командиром на приличный лайнер. Отлетал я месяца четыре, спокойно делая своё дело, и вдруг этот астероид! Будь он трижды проклят.

Игорь почувствовал, что на сердце у него потеплело: раз человек способен выругаться, значит, ещё не всё потеряно.

– Приборы засекли его издалека, – продолжал Чекерс, – это был тривиальный космический булыжник с высоким содержанием марганца в грунте. Я приблизился, завис, как положено. Оставалось захватить его манипуляторами, металл выплавить и погрузить, а шлаки распылить на атомы. Я уж было собрался всё это выполнить, как заметил на поверхности астероида, в невысокой скале, пещеру с идеально круглым входом. За четыре месяца путешествия о чём только не думалось! И о пришельцах, и о параллельных мирах, и об исчезнувших цивилизациях. Наверное, поэтому первой мыслью, которая при виде пещеры пришла в голову, было: их следы! Повисел-повисел я над астероидом, поостыл немного и понял, что дырка эта всё-таки скорее метеоритного, нежели искусственного, происхождения. И всё же, а вдруг?

Я оказался перед выбором, похожим на наш сегодняшний: либо поставить на астероиде маяк и вызвать к нему научное судно – но насмешек, если я подниму ложную тревогу, мне хватит до конца дней; либо, не мудрствуя лукаво, пустить астероид на переплавку. Надо было, конечно, выбрать первое, теперь я так и поступил бы. Но тогда – тогда я был на пять лет глупее. И решил сделать то, что инструкцией для «скарабеев» запрещалось категорически: выйти из корабля. Рассуждал я просто. Если дыра – метеоритный кратер, я тихо расплавлю астероид и о моих фантазиях никто никогда не узнает.

Если же это и в самом деле следы, я – первооткрыватель! Все мы в какой-то период мечтаем о славе.

Выход в космос для меня никакой сложности не представлял, я десятки раз выходил с кораблей самых различных типов. Натянул скафандр, закрепил страховочный конец, отшлюзовался. Подлетел к дыре, заглянул, убедился, что пробил её не бластер, а метеорит. И тут случилось невероятное. Как у тебя с твоей черепахой, из-за которой затонул дисколёт: что может быть невероятнее, чем чуть не врезаться на космическом аппарате в инопланетную рептилию?! Человек такие «невероятности» предусмотреть не может. Их предусматривают ненавистные всем инструкции. Ты не должен был снижаться, я не должен был выходить. В мой «скарабей» попал невесть откуда взявшийся метеорит. В корпус он не ударил, конечно, – метеоритик был пустяковый, защитное поле вовремя врубилось и аннигилировало его. На борту я ничего даже не почувствовал бы. Но я-то был не на борту, когда полыхнуло, а рядом, на астероиде. От гибели меня спасло лишь то, что я в этот момент находился в пещере. И всё равно, я чуть не сгорел заживо и почти ослеп. Страховочный конец испарился при вспышке: не знаю, как я вернулся на корабль и дал SOS. Через два дня на третий меня подобрал проходящий рудовоз. Медики сделали всё от них зависящее, я, как видишь, жив. Осталась только плешь, на которую ты смотреть спокойно не можешь.

Игорь покраснел и протестующе поднял руку, но Роберт неулыбчиво подмигнул ему:

– Не надо, не надо, я сам над ней смеюсь, когда вижу в зеркало. – Он провёл растопыренными пальцами по белёсым волоскам на черепе. – Снять бы их, конечно, да жалко – последние. Но лысина – это мелочь. Выписавшись из клиники, я узнал, что аттестацию не прошёл. Со «скарабея» меня сняли и вместо пассажирских линий перевели на грузовые, помощником на баржу образца раннего средневековья. Поделом – заслужил. И я отлетал на этой развалюхе ещё четыре года, и меня решили простить и снова представили на первый класс. Прикомандировали на год к управлению экологии. Первое аттестационное задание: эта наша экспедиция с Анторга. И на тебе, уже имеем аварийное погружение, поломку винтов. И в довершение ко всему альтернативу: взлететь – и стать варваром, извергом, убийцей кораллов, или ради тех же кораллов пожертвовать кораблём, экипажем с собой вместе – и стать героем, мучеником науки, первой жертвой Контакта. А может, перед всем человечеством дураком оказаться, слюнтяем, ради паршивых полипов, угробивших трёх человек?!

Чекерс вскочил из кресла и забегал по тесной кабине, возбуждённо обхватив себя руками за плечи. Потом остановился перед экологом и неожиданно почти спокойно спросил: – Хочешь, чтобы решение принял я? Сказал «да» или «нет»? Не тот случай, Игорь. У любого решения могут быть слишком серьёзные последствия. Каждый из нас троих должен сделать свой выбор. Решать будем голосованием, так что мнения поровну не разделятся.

Игорь тоже встал, устало кивнул.

– Когда будем голосовать, Боб?

– Завтра, в полдень. Устраивает?

– Да, зачем тянуть. С Надеждой кто поговорит, ты?

– Нет, скажи ей сам. Но. Постарайся не влиять на её решение. Пусть она выскажет своё мнение, а не присоединится к твоему. Или моему.

– Хорошо.

– До завтра, Игорь. – Немного поколебавшись, пилот протянул Краснову руку, и впервые с того раза, когда их знакомили накануне полёта, они обменялись крепким мужским рукопожатием.

…В ту ночь кораллы светились сами по себе, без прожектора. Цвета пёстрыми волнами перекатывались по рифу, взлетали на утёсы – и вдруг наверху тускнели, а загорались однотонным сплошным ковром по всему дну. Иногда в тёмной воде вспыхивали праздничные гирлянды, обвитые вокруг невидимых новогодних ёлок.

Время от времени беспорядочные узоры начинали складываться во что-то напоминающее геометрические фигуры, но сходство было отдалённым, почти неуловимым, и его вполне можно было приписать игре собственного воображения. Несколько раз напротив окна эколога гирлянды превращались в написанное радужными буквами слово «Надежда». И это было странно, даже чудовищно: на дне инопланетного океана читать обычное имя земной девушки. Но Игорь, помня, как накануне сам выводил эти буквы лучом прожектора из кают-компании, понимал, что объяснить явление можно чем угодно: остаточной флуоресценцией, например, или наличием у кораллов какой-то световой памяти, и что любое, самое фантастическое объяснение будет куда правдоподобней, нежели видеть в переливах осмысленные сигналы.

Другие члены экспедиции тоже смотрели, каждый из окна своей каюты, на цветовое безумие, бушующее в море вокруг дисколёта, и думали о том, что всё возможно в этом странном мире, и разница лишь в степени вероятности одного предположения по сравнению с другим.

Всем было ясно, что в объяснение загадочному поведению кораллов можно выдвинуть сотни гипотез, но любую из них – и самую разумную, и самую немыслимую – можно опровергнуть или подтвердить только фактами. Фактами, которых у них нет. И без которых придётся принимать решение.

Свечение продолжалось около пяти часов и прекратилось под утро, когда солнце, проснувшись, приоткрыло над горизонтом лучистый оранжевый глаз. Люди больше не видели пляшущих огоньков, которые не давали им спать всю ночь, и легли немного отдохнуть. Но бортовые камеры ещё некоторое время фиксировали слабые голубые вспышки, усталым пульсом вздрагивающие в колючем коралловом теле.

Чекерс включил бортжурнал на запись, кашлянул и начал сухо, официально:

– Открываю наше чрезвычайное собрание. Результат голосования, какой бы он ни был, будет иметь силу приказа и будет обязателен для всех членов экипажа. Собственно, мы можем сразу приступить к голосованию, но я хочу сказать два слова. Решение, которое предстоит нам сейчас принять, человеку выпадает принимать раз в жизни. Нам известны факты, если их можно назвать фактами, и каждый из нас имеет право и основание толковать их по-своему. Напомню вам последствия двух возможных решений: или гибель всех нас, трёх разумных существ с планеты Земля, или гибель коралловой колонии, в которой мы допускаем носителя разума планеты Кайобланко.

Мы могли бы отложить решение на три месяца, но ни один из нас не видит в этом смысла: если мы взлетаем, надо выполнять программу по Кайонегро и скорее везти домой результаты, если мы не взлетаем – что ж, сто дней мы можем удовлетворять своё любопытство. В общем, надо решать. – Чекерс обвёл товарищей взглядом. – Кто первый? Краснов?

Игорь помедлил. Пробарабанил пальцами по столу.

– Я за то, чтобы остаться.

– Сереброва? – повернулся Чекерс к девушке. Не поднимая глаз, Надя еле слышно выговорила:

– Я считаю, мы должны лететь.

– Значит, я. – Пилот засунул руки в карманы. Помолчал секунду: он так не хотел, чтобы его слово стало решающим. – Ладно. Моё мнение – надо взлетать. Таким образом, принимается решение: взлетать. Но. – предупредил он вздох облегчения у Нади и колючую реплику, готовую вырваться у Игоря. – Но мы не должны пренебрегать даже самой малой надеждой на нейтральное решение…

– А что, есть какая-то надежда? – не выдержала Надя.

– Есть. Ночью я провёл некоторые расчёты. Если мы стартуем не со дна, а с уровня поверхности, температура воды в придонном слое повысится всего до плюс пятидесяти девяти. У рифа появляются шансы выжить.

– Но как нам подняться? Разве пропеллеры не поломаны?

– Поломаны. У верхнего винта отбиты две лопасти. И починить его нельзя. Но мы можем отрезать две симметричные лопасти у нижнего. И если нам удастся оба винта ненадолго синхронизировать, что почти невозможно, то появится шанс приподняться над дном, может быть, даже до самой поверхности.

– А если мы не сумеем их… синхронизировать? – запнувшись, спросила девушка.

– Тогда начнётся такая вибрация, что через две-три минуты ось отвалится. Ось не жалко, но за это время могут выйти из строя многие приборы, может даже разладиться основной двигатель, а это, сами понимаете, конец и нам и кораллам. Поэтому, как только вибрация приблизится к критической, я включаю реактор и даю газ. Будем надеяться, что до этого успеем подняться над дном достаточно высоко.

Игорь с сомнением покачал головой:

– Надежда совсем слабая, Боб. Рифовые кораллы живут при температуре от восемнадцати до тридцати пяти градусов. Любые отклонения вверх или вниз их убивают.

– Это на Земле…

– Внешне они почти неотличимы от земных. И пределов их жизнестойкости мы не знаем.

«Так узнай!» – чуть не сорвалось с языка у Роберта, но он вовремя осёкся: конечно, он, Игорь, не может экспериментировать на организмах, в которых предполагается разум.

– И всё же это наш единственный шанс, – сказал Чекерс. Потом добавил: – Наш и их.

Вдвоём Игорь и Роберт вытащили из кладовой покалеченные винты, подровняли огрызки лопастей у верхнего пропеллера, срезали две лопасти у нижнего. Получилась пара пропеллеров довольно жалкого вида, с двумя лопастями под прямым углом друг к другу на каждом.

Потом они влезли в скафандры, выплыли наружу. Быстро закрепили винты на оси таким образом, чтобы сверху они выглядели как один целый пропеллер. Сложили инструменты и, стараясь не разговаривать, избегая смотреть по сторонам – словно что-то стыдное, недостойное готовилось их руками, – вернулись на борт дисколёта.

В половине четвёртого по бортовому времени Чекерс приказал занять места и приготовиться к старту. В кабине пилот сидел один: Игорь устроился в нижнем отсеке, чтобы наблюдать кораллы до последнего момента, Надя осталась в лаборатории следить за показаниями биоаппаратуры.

– Надежда, готова? – начал предстартовую проверку пилот.

– Готова! Даже пристегнулась.

– А ты, Игорь?

– Готов!

Игорь лежал лицом вниз на смотровом сегменте. Под ним, за метровой толщей сверхпрочного, абсолютно прозрачного материала, привычным ходом шла океанская жизнь. Неторопливо сновала взад-вперёд, словно заводная механическая игрушка, стайка серебристых рыб-карандашиков. Какое-то существо шевелилось в обломках кораллов рядом с опорной пятой дисколёта. Приглядевшись, Игорь увидел, что это небольшой рак-отшельник. Деловито щелкая клешнями, рак скусывал с мёртвых веток хрупкие верхние ячейки. По тому, как удовлетворённо раскачивались его усики, было понятно, что у него идёт обед, и весьма обильный: вместе с известковой крошкой в воду сыплются и останки коралловых полипов.

Которых убили мы, подумал Игорь. И тут же вступил сам с собой в спор: тогда ведь мы не знали. Хотя и теперь не знаем, но мы не выбирали место для посадки. Полноте, а если бы выбирали? Если бы прилетела ихтиологическая экспедиция, корабль бы обязательно посадили на дно посреди колонии кораллов. Что там два-три сломанных куста! Эх, люди-люди! Впрочем, разве только люди? Разве отменили бы пришельцы; посадку в земном лесу, если б под их звездолётом вдруг оказался муравейник? Или птичье гнездо? Или червяк дождевой?!

А может быть, и отменили бы. Игорь перевёл взгляд с лафетной пяты на саму телескопическую опору-амортизатор: тонкую, шаткую на вид трубку, уверенно держащую четверть всего веса дисколёта. Ещё несколько мгновений – и опоры дрогнут, оторвутся от дна, оставив круглые отпечатки, а потом.

Игорь снова, до боли напрягая глаза, вгляделся в кораллы.

Знают ли, догадываются ли они, что будет потом? Или они настолько низко организованы, что для них нет смерти, есть лишь очередной этап развития, освобождающаяся от жильцов известковая ячейка, на которой можно поселиться и построить новую клетушку? Может быть, всё может быть.

– Внимание, ребята. Включаю вертолётный режим, – сообщил Роберт.

По тому, как бросились врассыпную рыбёшки, как нырнул под обломки рак-отшельник, Игорь определил, что винты начали проворачиваться. Над дном вспучилось облако мути и стало расти по мере того, как винты набирали обороты. Вот в облаке скрылись кораллы, вот муть застила смотровой сегмент. Дисколёт качнулся и стал медленно приподниматься. И почти сразу Игорь почувствовал вибрацию. Она застучала медными молоточками в корпус, заставляя дисколёт вздрагивать короткими, судорожными рывками.

– Плохо дело? – спросил Игорь.

– Терпимо, – обнадеживающе крикнул Чекерс. – Мы поднимаемся. Лишь бы вибрация не усиливалась.

Не успел он договорить, как молоточки превратились в глухо звенящий будильник, а рывки слились в неровную, лихорадочную дрожь.

Облако мути росло, расползалось, проглатывая колонию, но дисколёт уже оторвался от него, водная толща между ним и прозрачным брюхом дисколёта, к которому прильнул Игорь, постепенно увеличивалась.

– На сколько поднялись? – раздался голос Нади.

– Прошли двадцать, – отозвался пилот. – Вибрация нарастает.

– А если сбросить обороты? – предложил Краснов.

– Нельзя. И так идём на самых малых. Чуть сбавить – опустимся обратно.

Словно стакан разбился где-то в динамиках.

– Лопнуло стекло в анализаторе, – пояснила Надя. – Ну да ничего, за приборами всё равно уследить невозможно, цифры на дисплеях пляшут как сумасшедшие.

– Ты их лучше выключи, – посоветовал Чекерс, – а то они все могут испортиться.

Чтобы о прыгающий пол не разбить лицо, Игорь подложил под подбородок ладони.

– Игорь! Голова… Болит голова! – вскрикнула Надя. Удивиться, как в такой момент можно говорить о головной боли, Игорь не успел. Будто разъярённый шмель ворвался к нему в мозг.

– М-м-м… – сдавленно замычал он, сжимая виски.

– Терпите, ребята, это от вибрации, – сказал Чекерс. По голосу чувствовалось, что и ему несладко.

– Высота? – спросил Игорь.

– Минус тридцать.

Тридцать метров до поверхности. Пройдена только половина. Поднимутся ли они, продержатся ли ещё полпути? Стараясь не замечать головной боли, Игорь посмотрел вниз. Мути уже не было видно, всё дно казалось сплошным темным пятном. Пятном, в котором скрылись, растаяли мириады примитивных, не ведающих о своей судьбе коралловых полипов. Или один большой, сложный, гадающий сейчас о поведении пришельцев коралловый Разум?

– Всё, – сказал пилот, – вибрация подходит к критической. Пускаю реактор на холостой.

Нет! Только не сейчас, хотя бы ещё десяток метров.

– Боб! – закричал Игорь. – Прошу тебя, подожди. Если ты дашь газ на этой высоте, у них нет шансов.

– Если я промедлю ещё минуту, – тяжело дыша, откликнулся пилот, – может разладиться реактор. И тогда шансов не будет у нас…

Всё, подумал Игорь, ничего не вышло. Сейчас Роберт остановит винты, нажмёт красную клавишу – и под дисколётом вспыхнут четыре огненных столба. Корабль прорвёт одеяло оставшейся над ними воды, пронесётся сквозь атмосферу и, как кенгурёнок в сумке матери, скроется в безопасном чреве прицепа. А внизу, на дне, будут корчиться в агонии умирающие обваренные кораллы. Сможет ли он после этого смотреть людям в глаза? Называть себя экологом? Да просто останется ли он человеком? Как жить потом, если выяснится, что кораллы всё-таки. Игорь в отчаянии стукнул кулаком по гладкому прозрачному полу.

– Боб! Держись, держись до последнего. Пусть они обычные кораллы. Но мы же люди! Держись до последнего!

– Не могу! – прохрипел Чекерс. – Больше не могу, ребята. Сейчас буду давать газ.

Игорь закрыл глаза, вжался в пол. Всё его существо будто слилось с дрожащим корпусом дисколёта, как в себе он почувствовал беспредельную боль корабельных мышц, рвущиеся нервы приборов, хрустящие кости переборок. Дисколёт, построенный для космических путешествий, из последних сил сопротивлялся разрушительной, всепроникающей силе вибрации, и всё же Игорь, стиснув зубы, мысленно уговаривал его не сдаваться, приподняться ещё, ну хоть на метр ещё.

Чекерс выключил пропеллеры, и тут же навалилась какая-то странная, гудящая, хуже инфразвука сверлящая мозг тишина. Сделавшийся с кораблём единым целым, Краснов вздрогнул, ощутив нажатие пусковой клавиши, услышал лёгкое ворчание набирающего мощь реактора. И, уже ни на что не надеясь, тем не менее, продолжал подталкивать дисколёт вверх, чтобы отвоевать ещё хоть немного глубины, хоть немного ещё увеличить шансы кораллов на выживание. Шансы, которых практически нет. Да и какие могут быть шансы, осознавал Игорь, когда от кораллов до дна всего тридцать шесть метров, подъем прекращён, а раскалённая струя ударит ровно через три секунды.

…Атолл совершенно отчётливо помнил каждый миг своего детства. И юности. И зрелости, которой, он не без самоуверенности считал, уже достиг. Именно поэтому, наверное, – из-за того, что любой момент его жизни был всегда с ним, стоило лишь захотеть вспомнить, – он не был склонен к сентиментальности. Но время от времени он всё же любил оглянуться назад.

Вначале было Младенчество.

Оно началось, когда завершилось седьмое Великое обледенение. Собственно, обледенение не кончилось тогда, а достигло своей высшей точки, апогея: лёд покрывал половину планеты, но уже не наступал. Как узурпатор, не рассчитавший своих возможностей и отхвативший слишком большой кусок чужого пирога, обледенение выбилось из сил, вцепилось в завоёванную территорию и тщилось удержать.

Почему он родился именно в то обледенение, а не раньше?

Скорее всего потому, что седьмое обледенение было самым мощным. Оно забрало бесчисленные массы воды, и подводное плоскогорье, которому было суждено стать его родиной, всегда находившееся на безжизненной глубине, очутилось вдруг в каких-то полутора десятках метров от поверхности. Это был один из немногих свободных ото льда участков океана, и прежде всего там начало сказываться действие солнца и вулканов: температура воды над плато стала подниматься. Она повышалась медленно, почти неощутимо, на доли градуса в столетие, но этого оказалось достаточно.

Наложились друг на друга тысячи случайных факторов.

На свет появился он – крохотный полип с венчиком тонких щупалец над ротовым отверстием. Жадно загоняя микроскопический корм в полость желудка, он спешил вырасти. Когда пришла пора, на вытянутом трубчатом тельце набухла почка.

Не отделившись, почка превратилась в самостоятельный организм, но, тем не менее, это одновременно был и он сам: его стало двое. А потом ещё больше, и ещё, и ещё.

Мыслей в тот период не было, лишь великий всепобеждающий инстинкт размножения. Этот инстинкт помог осознать или угадать, что незащищённые полипы – слишком лёгкая добыча, основная часть новых организмов обречена на гибель. Путь к самосохранению нашёлся; чтобы выжить, пришлось научиться извлекать из воды кальций, перерабатывать его и откладывать известковыми панцирями на нежную эпидерму.

Решение оказалось верным. Громоздясь друг на друга, замуровывая под собой мёртвых сородичей, возводя над их опустевшими жилищами очередные этажи каменных келий, недосягаемые теперь для большинства врагов коралловые полипы стали разрастаться в колонию. Хорошо прогреваемая вода, небольшая глубина, обилие солнечного света, а значит, и пищи – это были идеальные условия для размножения. Высовывая из окошек ловчие усики, хватая добычу и прячась при малейшей опасности обратно, кораллы слой за слоем доросли почти до поверхности, но там и остановились – отливы регулярно обнажали верхнюю часть колонии, и полипы без воды гибли.

Кораллы устремились вширь, и за несколько сот лет заполонили всё мелководье и поползли по подводным склонам вниз.

Однако тепла и света хватало лишь на сравнительно небольших глубинах. Ниже было голодно, и удержаться там удавалось лишь благодаря книдобластам – стрекательным нитям-арканам, которые научились вырабатывать в себе полипы.

Но глубже двухсот метров и книдобласты не помогали, прокормиться там оказалось вообще невозможно.

Отлогие когда-то склоны подводного плоскогорья, обрастая кораллами, выпрямились, потом стали приобретать отрицательный уклон. Но колония увеличивалась лишь в верхней, благоприятной для жизни части, превращаясь в гигантский гриб, и, достигнув предельных размеров, края шляпки под собственным весом обламывались.

Популяционный взрыв кончился. Бурная, бездумная репродукция натолкнулась на преграду.

Первый тупик количественного роста родил первую протомысль.

Снова появилась возможность для благостного экстенсивного развития – отнюдь не та среда, где могла бы разгореться едва затеплившаяся искорка мысли. И потянулись века того монотонного сытого существования, из которого так и не удалось бы выйти, если бы не началось отступление ледников.

От мощного ледяного покрова, голубой эмалью залившего континенты и моря Кайобланко, стали откалываться куски. Ветры и волны носили их, размывая и растапливая, ударяя о берега и сталкивая друг с другом. И когда такой айсберг проходил над Атоллом – а это теперь был атолл, классический кольцевой коралловый риф с лагуной посередине, – разрушения были страшные. Многотонные ледяные глыбы чудовищными лемехами вспахивали коралловые луга, оставляя за собой мёртвые, покрытые известковой крошкой пространства. Некоторые айсберги цеплялись за плато и надолго застревали на нём, и тогда падала освещённость, резко снижалась температура воды.

Численность колонии сократилась в несколько раз, возникла реальная угроза полного вымирания, но кораллы не сдавались и, борясь за жизнь, лихорадочно мутировали. Так крошечные разобщённые полипы сперва почувствовали своих ближайших соседей, потом установили взаимные связи со всеми остальными полипами в Атолле.

Началось инстинктивное объединение живых примитивных организмов, и оно дало результат: кораллы научились складывать свои ничтожные в отдельности биомагнитные потенциалы в мощное силовое поле – то самое оружие, которое можно было теперь противопоставить бездушным ледяным монстрам.

Сначала Атоллу удавалось останавливать лишь небольшие льдинки в миллиметрах от живой поверхности, позже пришло умение удерживать на безопасном расстоянии и отводить в сторону почти любые айсберги. Это был успех, но ещё не триумф.

Самые крупные айсберги прорывались через защиту и наносили большой урон. К тому же ещё началось активное таяние ледников, и уровень океана стал быстро повышаться. Появилась опасность опять оказаться на глубине, где никакое поле не поможет сохранить жизнь. Колонию коралловых полипов ждала бы неминуемая гибель, но колонии уже не было – был он, Атолл. Это ещё не разум, но уже существо с достаточно высокой организацией, способное выжить.

Атолл начал контролировать свой рост, активизируя почкование в верхней части, заполняя борозды, прорезанные льдинами, новыми полипами, стремясь угнаться за прибывающей водой и удержаться на прежнем уровне от поверхности.

И наступило Детство.

Оно наступило, по всей видимости, тогда, когда общая масса полипов, совершенствующаяся в борьбе со стихией, достигла критической величины.

Атолл осознал себя. И среду, его окружающую. И факторы, воздействующие на эту среду. И приёмы, которыми можно отгородить себя от нежелательных воздействий окружения. Атолл стал достаточно умным, чтобы понять свою силу и разработать тактику и стратегию самосохранения.

Как новосёл, который, ощутив себя полноправным хозяином в новом доме, Атолл устраивался на океанском плоскогорье, зная, что здесь предстоит провести всю свою жизнь.

Он принял решение основную массу полипов сконцентрировать у себя в средней части, а вокруг неё надстроить уступы, через которые не прорвутся никакие айсберги. В лагуне Атолл на некоторое время замедлил темп роста, дождался, когда над центральной частью стало шестьдесят метров воды, всё прибывающей от таяния льдов, и определил себе эту глубину как оптимальную: она обеспечивала и безопасность, и гарантировала обилие пищи в лагуне. Атолл был мозгом-организмом, и потому ему достаточно быстро, всего за пару тысячелетий, удалось оптимизировать самого себя.

Он отрегулировал продолжительность жизни полипов, увеличив её в лагунной части и сократив на внешней стороне рифов, там, где постоянно приходилось восстанавливать подтачиваемые течением стены.

Он дифференцировал функции различных своих участков, сосредоточив мыслительные процессы в центре, а на периферию вынеся обязанности в основном рецептивные и силовые.

Он окружил себя идеальным, самостоятельно отлаженным микромиром и установил с ним гармоничные отношения. Можно было теперь бесконечно и бесконечно, пока существует океан, совершенствоваться, но.

Атолл вдруг почувствовал одиночество.

И с этого началась Зрелость.

Атолл предполагал, что в океане возможны и другие мыслящие коралловые образования, помимо его, он мечтал о них, он даже бредил ими, рисуя в воображении прекрасные, уютные лагуны, где в таком же одиночестве растут и мыслят его братья. Но проверить, существуют они на самом деле или нет, никак не удавалось.

Будь океан помельче, он мог бы засеять дно полипами и проложить к соседям живую коралловую дорогу, но его плоскогорье окружали тысячные глубины. Он пробовал делать упряжки, прикрепляя к рыбам полиповые блоки, достаточно крупные для сбора и хранения информации, но ни один из таких «разведчиков» обратно не вернулся.

Атолл проанализировал неудачу и пришёл к выводу, что от рыб не будет толку, пока они не обретут хотя бы минимальный интеллект. И этот интеллект дать им сумеет только он сам.