Текст книги "Моя Лоботомия"

Автор книги: Говард Далли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Annotation

"My Lobotomy" (Моя лоботомия) – это потрясающая история Говарда Далли, которому в возрасте 12 лет сделали лоботомию, в то время еще считавшуюся революционным методом лечения психических расстройств. В своих мемуарах автор делится своими переживаниями, борьбой за нормальную жизнь и поиском истины о причинах и последствиях проведенной операции.

Книга знакомит читателя с мрачным периодом в истории медицины, когда лоботомия была широко применяемой практикой и считалась панацеей от множества психических проблем. Говард Далли рассказывает о своем трудном пути к пониманию себя и своего прошлого, а также об отношениях с окружающими, особенно с семьей и врачами.

В "Моей лоботомии" автор смело освещает темные стороны психиатрии и медицинской практики, при этом демонстрируя несгибаемую волю к жизни и стремление к самопознанию. Эта книга является важным исследованием психического здоровья, истории медицины и человеческого упорства перед лицом трагедии.

МОЯ      ЛОБОТОМИЯ

ГОВАРД ДАЛЛИ

И Чарльз Флеминг

Глава 1 Июнь

Глава 2 Лу

Глава 3 762 Эджвуд

Глава 4 Проблемы

Глава 5 Доктор Фримен

Глава 6 ДАЛЛИ. ГОВАРД (С: Родни Л.)

Глава 7 Моя лоботомия

Глава 8 Достаточно большой и Достаточно уродливый

Глава 9 Лечебница

Глава 10 Ранчо Линда

Глава 11 Агньюс. Снова.

Глава 12 Бездомный

Глава 13 Барбара

Глава 14 Путешествие

Глава 15 Архивы

Глава 16 Радиопередача

Заключительное слово

Благодарности

Копирайты

Всем нам, жертвам и выжившим, которые продолжают идти вперед, несмотря ни на что.

Это история из реальной жизни. Однако, в интересах защиты конфиденциальности некоторых людей, имена и личности были изменены.

Предисловие переводчика

2001 год. Вы добровольно, или, что бывало чаще, обманом привели своего наркозависимого ребенка в Санкт-Петербургский Институт Мозга Человека им. Н. П. Бехтеревой РАН, заплатили 6 тысяч долларов за чудотворное лечение и через несколько дней из клиники выписывают изуродованного на всю жизнь инвалида.

Как такое возможно в XXI веке?

1998 год, по всей стране до сих пор бушует героиновая эпидемия. Ваш ребенок становится опиоидным наркоманом, может он уже начал выносить вещи из дома, может еще нет, может он даже все еще высокофункционален и у него все в порядке с финансами. У разных семей может быть разное отношение к происходящему, но никакой семье не нравится, что их ребенок – наркоман.

После трансляции ужасающего видеорепортажа навроде «Подвалов Дыбенко» по телевизору идет реклама, обещающая излечить вашего сына или дочь от наркозависимости за один прием и с очень высокой эффективностью, благодаря инновационным способам и в рамках доказательной медицины.

Вы не думаете каким образом это будет достигнуто, вам достаточно знать, что это уважаемый институт, а его реклама идет в прайм-тайм.

После звонка по указанному в рекламе номеру приветливая девушка объясняет вам, что вашего ребенка надо доставить в больницу, вся процедура потребует от 4 до 6 тысяч долларов и займет всего несколько дней, без учета «детоксикации». Естественно, потребуется пациента осмотреть, взять анализы и поставить точный диагноз, чтобы принять решение о его лечении.

Вы соглашаетесь, потому что вам не жалко никаких денег ради своего ребенка, а результат обещает быть великолепным.

Диагностика, в конечном счете, приходит к единственному выводу: никакие другие методы тут не помогут, надо срочно проводить лечение.

Для исцеления, как выясняется, потребуется лишь небольшое хирургическое вмешательство, оно совершено безопасно, ведь наработан огромный опыт, в том числе и заграничными коллегами, присутствует впечатляющая статистика отсутствия рецидивов, а риски крайне малы, либо, как в вашем случае, перевешивают любые последствия отказа.

Вы, недолго думая, соглашаетесь.

Проходит пару недель детоксикации и диагностики, пациент полностью готов операции.

Процедура происходит быстро и без проблем, разве что его какое-то время мучают головные были, через несколько дней вы с нетерпением ждете встречи с ребенком, и, вероятно, он даже приятно порадует, увидев вас, заявлением «мне больше не хочется употреблять», а вы почувствуете себя самым счастливым родителем в мире, рассыпаясь в благодарностях медперсоналу.

Спустя короткое время, внезапно оказывается, что вместо обещанного конца кошмарной зависимости, вы получаете ребенка-инвалида с необратимыми повреждениями головного мозга.

И этот кошмар уже не закончится никогда.

Вашему ребенку провели психохирургическую процедуру, которая называется «стереотаксическая билатеральная цингулотомия». Иными словами: просверлили в голове несколько отверстий, вставили в мозг иглы и закачали по ним жидкость температурой -79 градусов цельсия, частично «заморозив», «круг Пайпеца», который, по мнению Святослава Федоровича Медведева, сына знаменитой Натальи Петровны Бехтеревой, которая является внучкой великого Владимира Михайловича Бехтерева, и являлся решением проблемы наркозависимости, неким «центром удовольствия».

Я приведу некоторые цитаты Святослава Медведева относительно практикуемого им метода «лечения наркозависимых», не требующих, полагаю, каких-либо комментариев:

«Еще в 30—е годы ХХ века было установлено, что за эмоции влечения, в том числе – сверхсильные патологические, отвечает так называемая лимбическая система, образованная несколькими структурами мозга, замкнутыми в круге. По имени открывателя, этот круг так и называют – “круг Пайпеца“. Можно сказать, что непреодолимое психическое влечение возникает тогда, когда по этому кругу начинают циркулировать мощные импульсы, вызванные приемом наркотика.

В 1962 годуамериканскимиученымибылапредложенаоперацияпопресечениютакназываемойпояснойизвилины – одногоизэлементов “кругаПайпеца“. Пояснаяизвилинарасположенанеоченьглубокоподповерхностьюмозга. Нопритехнике, котораябылавсерединепрошлоговека, операциислишкомчастоимелисерьезныепобочныепоследствия.»

« Операция проводится под местной анестезией . Мы поддерживаем при этом постоянный контакт с больным – если его состояние меняется , то надо успеть его отследить . Он отвечает на вопросы , мы проверяем рефлекторную и другую деятельность его мозга .

С точки зрения хирургии , это операция достаточно легкая , хотя длится два - три часа . Обычная нейрохирургия предполагает широкий доступ к мозгу и манипуляции там . А здесь это одна “ дырочка “, через которую удается все сделать “ вслепую “, но точно . Иногда мы видим очень яркие эффекты уже в ходе операции . Когда человек вдруг успокаивается – напряженное состояние , тревога , свойственные наркоманам , исчезают на глазах .

[…]

– Скажите , а как удалось определить клетки мозга , поддерживающие зависимость от наркотиков ?

– Это вопрос очень сложный . Нет клеток , которые несут функции именно зависимости от наркотиков . Но есть система , которая отвечает за патологическую работу мозга . И если мы делаем эту систему чуть менее активной , то достигаем результата . У человека проходит острота самого переживания .

– Следовательно , таким образом можно избавить человека от любых пристрастий – алкоголя , табака и так далее ?

– Совершенно верно . »

Фактически, здесь на полном серьезе не просто обсуждается, но и закладывается в фундамент метод уничтожения частей мозга для коррекции психической зависимости, более того, здесь он основан на концепции «триединого мозга», критикуемой с самого начала своего появления и отвергнутой современным научным сообществом как излишне упрощенной.

Безусловно, я привел самый печальный исход проведения данной психохирургической операции. Действительно (насколько мы можем судить по отсутствию скандалов в СМИ, хотя и следует делать скидку на локальность процедуры и то, как разные страны и их граждане реагируют на такие факты), многие выписанные пациенты и правда переставали употреблять наркотики, а у большинства не было каких-либо(выраженных) негативных неврологических изменений. Но и у лейкотомии(лоботомии) были положительные примеры, хотя их было гораздо меньше, точнее говоря, мы сейчас знаем, что их было меньше, а люди просто становились инвалидами. Более того, надо учитывать потенциальную фальсификацию этой статистики, точно таким же образом, как это делал Уолтер Фримен. Также, надо учитывать и такое явление как «плацебо-хирургию», иными словами, немалая часть пациентов просто верила в свое исцеление после перенесенного стресса, финансовых затрат и волнения родных. Помимо этого, опираться на теорию Пейпица, по меньшей мере, грубо.

Сотни тысяч жизней были сломаны из-за грубого вмешательства в невероятно сложный механизм, которым является наш головной мозг. Эрнест Хемингуэй, Вивьен Ли, Стивен Райт, Френсис Фармер и даже сестра Джона Кеннеди, президента США, Розмари Кеннеди – не смогли избежать участи варварского подхода к психиатрии, хотя это были довольно успешные и состоятельные люди.

Резюмируя, я хочу обратить внимание, что такое упрощенное понимание работы мозга и такие, без преувеличения, варварские методы работы с человеческой психикой – жестоки и неприемлемы. Ко всему прочему подобные операции запрещены почти во всех развитых странах и приравниваются к «экспериментам». За последние полтора века психохирургия так и не стала системной практикой, несмотря на огромные достижения в диагностике психических заболеваний и нейрохирургии.

При этом, операции на мозге, например стереотаксическую хирургию, глубокую стимуляцию мозга и пр., успешно применяют при злокачественных, доброкачественных опухолях и прочих заболеваниях.

Однако, психохирургия все-таки используется, но крайне точечно и только в случае крайней необходимости, при стойкой резистентности ко всем видам лекарств и только при полной осведомленности и согласии пациента, в качестве «экспериментального метода».

И, не могу не добавить от себя комментарий о том, что проблема гораздо шире: наука двигается вперед, но мы все еще не защищены от ошибок даже доказательной медицины. Именно поэтому, в самом начале предисловия, я привел пример из начала двухтысячных, то есть из XXI века. В XXI веке происходило практически тоже самое, что практиковалось в середине 40-х XX века! До сих пор подавляющее большинство методов лечения, как минимум, несовершенны, а некоторые из них вредны, но об этом либо еще никто не знает, либо, что гораздо более часто, об этом не знает сам доктор. Прогресс распространяется по планете неравномерно, но иногда люди страдают и от того, что то, что считалось прогрессом, происходит совсем рядом с ними и перемалывает их.

В этой книге уделяется довольно мало внимания технической, медицинской стороне вопроса, но полностью раскрывается модель общества, которое своим молчанием и конформностью сломало жизнь человеку. Люди, которые могли как-то повлиять – просто оставались в стороне, хотя от них не требовалось многого. Речь даже не столько о лоботомии, сколько о безразличии и травмах, которые передаются от одного человека к другому, о ситуациях, которые можно было предотвратить.

Это книга не столько о человеке, перенесшем лоботомию, сколько об обществе, в котором это произошло.

В довершение хочу сказать, что с каждым из нас может случиться психический недуг, какая-то психическая травма, это может произойти совершенно внезапно и без каких-либо предпосылок, это то, что постоянно происходит вокруг нас и в наших силах это предотвращать, насколько это возможно.

Я долго откладывал перевод этой книги на русский язык по тем или иным причинам, но главной из них был ее объем. Тем не менее я знал, что рано или поздно возьмусь за это. Эта книга принципиально важна по многим причинам и ее нужно было сделать доступной для русскоговорящего читателя.

Меня Зовут Говард Далли. Я водитель автобуса. Я муж, отец и дедушка. Увлекаюсь музыкой ду-воп, путешествиями и фотографией. Я также выживший: в 1960 году, когда мне было двенадцать лет, мне сделали трансорбитальную или “ледорубную” лоботомию.

Моя мачеха устроила это. Мой отец согласился на это. Доктор Уолтер Фримен, основатель американской лоботомии, сказал мне, что будет проводить несколько “тестов”. Это заняло десять минут и стоило двести долларов.

Операция повредила меня во многих отношениях. Но она не “исправила” меня, не превратила в робота. Поэтому моя семья отправила меня в учреждение.

Следующие четыре десятилетия я провел в психиатрических больницах, тюрьмах и домах для временного проживания. Я был бездомным, алкоголиком и наркоманом. Я был потерян. Я знал, что не сошел с ума. Но я знал, что со мной что-то не так. Была ли это лоботомия? Или что-то другое? Я не был плохим ребенком. Я никогда никому не причинял боль. Или все-таки причинял? Было ли что-то, что я сделал и забыл – что-то настолько ужасное, что заслуживало лоботомии?

Я задавал себе этот вопрос более сорока лет. Я постоянно думал о своей лоботомии, но никогда о ней не говорил. Это был мой страшный секрет. Что было так неправильно со мной?

В 1998 году, когда мне было пятьдесят, все изменилось. У меня был инфаркт. Я женился на женщине, которую действительно любил. Я прекратил употреблять алкоголь и наркотики, вернулся в школу и получил диплом. Люди, которые знакомились со мной, не знали, что у меня была лоботомия или что я провел десять лет в психиатрических больницах. Они видели большого человека – мой рост составляет два метра один сантиметр, и я вешу 150 килограммов – с большими усами и громким смехом, а моя работа заключалась в том, чтобы возить детей с особыми потребностями в школу на желтом школьном автобусе.

Они не видели человека, которого мучило темное прошлое. Затем умер доктор Фримен. Умерла моя мачеха. Мы с отцом никогда не говорили о прошлом, и теперь он тоже был в плохом здравии. Я боялся, что скоро уйдут все люди, которые действительно знали, что со мной произошло.

Поэтому я решил попытаться узнать, что со мной сделали. Я сел перед своим компьютером, вошел в интернет и набрал слова “Доктор Уолтер Фримен”.

Так началось путешествие, которое через четыре года привело меня в Вашингтон, округ Колумбия. Я встретил пару радиопродюсеров, которые делали программу о лоботомии для NPR(Национальное Общественное Радио). Они оформили для меня разрешение на просмотр архивов по лоботомии доктора Уолтера Фримена. Несмотря на то, что Фримен лично провел лоботомию у более пяти тысяч пациентов и заложил основы для десятков тысяч других лоботомий, я был первым в истории, кто пришел с просьбой посмотреть его файлы.

Архивариусы передали мне манильскую папку, на ее обложке были написаны слова: “ДАЛЛИ, Говард”.

Великая тайна моей жизни была внутри. Вопрос, который преследовал меня более сорока лет, сейчас должен был быть разрешен.

Cледующее я знаю наверняка: я родился в больнице Пералта в Окленде, Калифорния, 30 ноября 1948 года. Мои родители – Родни Ллойд Далли и Джун Луиз Пирс Далли. Я был их первым ребенком, и они назвали меня Говард Август Далли в честь отца моего отца. Родни было двадцать три года, а Джун – тридцать четыре.

Они были женаты меньше года. Их свадьба состоялась в воскресенье, 28 декабря 1947 года, через три дня после Рождества, в один час дня, в церкви Уэстминстерских пресвитерианцев в Сакраменто, Калифорния. Свадебные фотографии показывают тревожную и растерянную пару. Он в белом галстуке и фраке с белой гвоздикой в петлице. Она в белом атласе и вуали, украшенной белыми цветами. У обоих темные волосы и темные глаза. Вместе они режут торт – глядя на торт, а не друг на друга – и улыбаются.

Рецепция состоялась по адресу: улица 45-ая, дом 917, в доме моего дяди Росса и тети Рут Пирс со стороны матери. Присутствовала мать моего отца и его два брата. Один из них, его младший брат Кеннет, надел смокинг и доехал в нем из Сан-Хосе на поезде.

Родственники моего отца были железнодорожными работниками и дровосеками из района Чехалис и Централия, Вашингтон. Мой отец проводил свое лето в лагере лесорубов с одним из своих дядей. Они были лесорубами.

Отец моего отца был иммигрантом, родился в 1899 году в местечке Ревель, Эстония, на территории того, что позже станет Советским Союзом. Когда он покинул Эстонию, его имя было Август Тулле. Когда он приехал в Америку и присоединился к своим братьям, Александру и Джону – у него было еще две сестры, Марья и Луиза, которых он оставил в Эстонии, – его стали звать Август Далли. Позже он добавил имя Говард, потому что для него оно звучало по-американски.

Мать моего отца была дочерью иммигрантов из Ирландии. Она родилась в Литчфилде, Мичиган, в 1902 году под именем Бьюла Белл Коуэн. Ее семья позже переехала в Портленд, Орегон, где Бьюла училась в старшей школе и была настолько умна, что пропустила два класса.

Август тоже отправился в Портленд, так как там находились его братья. Согласно его регистрационной карточке на призыв во время Первой мировой войны, у него были карие волосы, голубые глаза и среднего роста. Он работал витринистом в компании “Columbia River Ship Company”. Затем стал масоном. Он встретил рыжеволосую Бьюлу на танцах. В ту ночь она сказала своей матери: “Я только что встретила человека, за которого выйду замуж”. Ей было шестнадцать. Через некоторое время они поженились, отправились на грузовом судне в Сан-Франциско на медовый месяц и остались там. Перепись населения США 1920 года показывает, что они жили в многоквартирном доме на Четвертой улице. Говард А. Далли стал натурализованным гражданином и работал рабочим на верфях.

Вскоре после этого они переехали в Вашингтон, где мой дедушка устроился на работу на железной дороге. У них появились сыновья – Юджин, Родни и Кеннет – прежде чем Август заболел туберкулезом. Бьюла считала, что он заразился на грузовом судне, идущем в Сан-Франциско. Он умер дома, в постели, в новогоднюю ночь 1929 года. Моему отцу было три года. Его младшему брату было всего четырнадцать месяцев.

Бьюла Белл никогда не выходила замуж второй раз. Она была упрямой и волевой. Она говорила: “Я никогда больше не позволю мужчине указывать мне, что делать.”

Но ей было трудно заботиться о своей семье. Она не могла оплачивать ипотеку за дом. Когда она потеряла его, мальчики ушли жить к родственникам. Моего отца отправили жить к дяде и тете в возрасте шести лет, и после этого его пересылали из места в место. По его собственным словам, он прожил в шести разных городах, прежде чем закончил среднюю школу – родился в Централии, Вашингтон; затем отправлен по Орегону в Маршфилд, Грантс-Пасс, Медфорд и Юджин; потом в Райдервуд, Вашингтон, где он и его брат Кеннет жили в лесозаготовительном лагере с их бывшей домработницей Эвелин Таунсенд и ее мужем Орвиллем Блэком.

Восемнадцатилетним Род покинул Вашингтон и отправился служить в армию США, записавшись в Сан-Франциско 9 декабря 1943 года. Хотя позже он неохотно говорил об этом, я знаю от моих дядей, что его отправили за границу и разместили во Франции. Он служил в 723-й железнодорожной дивизии, укладывая пути в районе недалеко от Л’Эгля, Франция, который был окружен минами. Один из моих дядей сказал мне, что мой отец никогда не оправился после войны. Он сказал: “Тот человек, который уехал во Францию, никогда не вернулся. Он был поврежден тем, что видел там.”

Но другой мой дядя сказал мне, что Род хвастался немецкой подругой, так что, наверное, не все было так плохо. Не так плохо, как у его брата Джина, который пошел в армию, отправился в Австралию и Новую Гвинею, где заболел малярией и туберкулезом и чуть не умер. Вернувшись в Америку, он весил всего сто фунтов и долго после этого прожил в военной больнице в Ливерморе, Калифорния.

К тому времени, как Род закончил свою военную службу, его мать ушла от своей работы в Western Union Telegraph на Северо-Западе и переехала в Окленд, чтобы работать на Южно-Тихоокеанской железной дороге. Позже она стала ночным супервайзером, работая в офисе в Сан-Франциско на Маркет-стрит. Она все еще работала там, когда я родился.

Родители моей матери происходили из другого экономического слоя. Джун была дочерью Дейзи Зойльбергер и Гьюберта О. Пирса – немецкого происхождения со стороны матери и английского со стороны отца. Дейзи выросла в состоятельной семье, вышла замуж за Пирса и у них было трое детей: Гордон, Джун и Хью. Когда Пирс умер, Дейзи вышла замуж за Делоса Патришиана, другого состоятельного предпринимателя из Заливной области. Она перевезла свою семью в Окленд, в огромный, трехэтажный дом с крышей из деревянных черепиц на Ньютон-авеню. Там провела свое детство Джун.После службы в армии мой отец переехал в Заливную область и начал посещать занятия в Сан-Франциско Джуниор Колледж, обучаясь на учителя и получая степень бакалавра в начальном образовании.

Летом он подрабатывал в популярном курорте Верхних Сьерры, Туолумне-Медоуз, в Йосемити. Здесь он встретил молодую женщину, работавшую горничной, которая покорила его. Ее звали Джун. Она была высокой, темноволосой и спортивной, и для Рода она была настоящим сокровищем. Она окончила Калифорнийский университет в Беркли, где активно участвовала в сестричестве Альфа Кси Дельта, и имела сертификат для преподавания в детском саду. Она была из известной семьи Окленда и на протяжении нескольких лет была видной фигурой на местной светской сцене. Во время войны она работала в Вашингтоне, округ Колумбия, в качестве личного секретаря конгрессмена США от своего округа. Когда она вернулась в Окленд, ее имя часто появлялось в газетах в связи с ужинами и чаями, которые она устраивала для своих светских друзей.

Она была обласкана довольно многими молодыми людьми, но ее контролирующая мать, Дейзи, отгоняла всех женихов. Когда она встретила Рода, Джун все еще была красивой, но уже нельзя было назвать ее молодой, особенно для того времени. Ей было тридцать два. Не быть замужем в таком возрасте в 1940-х годах было почти то же самое, что и быть старой девой.

Их роман был стремительным и страстным. Они влюбились летом 1946 года и виделись в Сан-Франциско и Беркли на протяжении следующего года. Когда Джун вернулась на работу в Йосемити летом 1947 года, на этот раз в лагерь Глен Аулин, Род отправился на лесопилки Северной Калифорнии и Южного Орегона, где решил заработать достаточно денег, чтобы стильно жениться на Джун. Его письма за то лето были полны нетерпения и любви. Он был полон планов и обещаний – касательно своей карьеры, их свадьбы, дома, который он купит для нее, семьи, которую они создадут. Он беспокоился, что не является тем человеком, которого хотела бы видеть мать Джун, или не из того слоя общества, но был полон решимости показать себя с лучшей стороны. “Я собираюсь сделать тебя счастливой. Я не женюсь на тебе и не поведу тебя в жизнь, в которой ты не будешь счастлива”, – писал он. “Я сейчас счастлив, гораздо счастливее, чем когда-либо раньше в своей жизни, потому что ты – моя маленькая девушка мечты, и моя мечта сбывается.”

После тяжелого лета работы в лесозаготовках, были составлены планы на свадьбу. Церемония состоялась через три дня после Рождества в Сакраменто. Согласно газетной статье, опубликованной на следующей неделе, молодожены провели медовый месяц в Кармеле после церемонии, во время которой “невеста была одета в белое атласное платье с декольте в форме сердца, длинными рукавами, заканчивающимися острыми углами на запястьях, и полной юбкой с двойным пеплумом, заостренным спереди. Ее полная фата из шелковой сетки была прикреплена к ободку из жемчуга и апельсиновых цветов. Она также держала в руках носовой платок, который находился в ее семье уже 75 лет.”

Невесту к алтарю проводил ее дядя Росс, в доме которого в Сакраменто она проживала. Свидетелем жениха был его брат Кеннет.

Согласно семейным историям, некоторые родственники Джун возражали. Род был слишком молод для Джун, говорила Дейзи, и у него не было хороших перспектив. Возможно, Джун также было неудобно из-за относительной нищеты, в которую она вступала в брак. Позже мой отец рассказывал людям, что вскоре после знакомства с Джун у него произошло небольшое ДТП, и его чувства были задеты, когда она сказала, что ей стыдно ездить на его помятой машине.

Имея жену на иждивении, мой отец бросил учебу. Он и моя мать переехали на север, в Медфорд, штат Орегон, где Род вернулся в лесозаготовительный бизнес и устроился на работу в качестве лесного контролера в компании Southern Oregon Sugar Pine Corporation в городе Central Point, в двух милях от Медфорда.

Вскоре у молодой семейной пары появился ребенок на подходе – я. Ближе к концу срока, моя мать оставила моего отца в Медфорде и переехала к своей матери в Окленд, что стало обычным для рождения всех ее детей.

Если бы все шло по плану, она, вероятно, вернулась бы в Медфорд и вырастила бы семью. Но моему отцу не повезло. Однажды утром на перерыве на работе он помутился рассудком, и его пришлось отвезти на скорой в больницу Медфорда. Его вылечили от солнечного удара и отправили обратно на работу. Когда симптомы вернулись, он обратился к другому врачу и получил лечение от теплового удара. Когда его состояние так и не улучшилось, Род покинул Медфорд и переехал жить к семье Джун в большом доме в Окленде. Он выздоровел, но ему сказали не возобновлять никакой тяжелой физической работы на свежем воздухе. Для него лесозаготовительный бизнес закончился. Он больше никогда не вернется на Северо-Запад.

Судя по записям о рождении, я был выношен до полного срока, и я был нормальным, здоровым ребенком, который родился рано утром у доктора по имени Джон Генри. Я был крупным младенцем – девять фунтов и двадцать четыре дюйма в длину. (Это у меня от природы. Мои родители были большими. Моя мать была ростом шесть футов, а мой отец – шесть футов и три дюйма. Мой младший брат, Брайан, имеет рост шесть футов и десять дюймов.) Фотографии меня, когда я был младенцем, показывают большого, смешного младенца с яркими глазами и здоровым аппетитом. На одной фотографии я тянусь за куском торта. Мой отец говорит, что я был веселым, счастливым и дружелюбным младенцем, которым обожала его мать.

Они дали мне принятое американское имя моего деда – Говард Август Далли. До сих пор мой дядя Кеннет говорит, что из всех Далли я больше всего похож на него.

Род занятий моего отца был указан в моем свидетельстве о рождении как «Тэлли-мэн, Компания Southern Sugar Pine Lumber Co., Медфорд, штат Орегон». Но он никогда не возвращался на эту работу. После моего рождения он переехал со своей новой семьей в двухкомнатную квартиру. После моего рождения он перевез свою новую семью в однокомнатную квартиру в Спартанской деревне, комплексе студенческого жилья для малоимущих рядом с Университетом штата Сан-Хосе. Он устроился на работу продавцом в лесоторговой компании San Jose Lumber, которая находилась в двух шагах от нашей квартиры, и возобновил свои учебу в университете.

У меня очень мало воспоминаний о жизни в Спартанской деревне. Самое яркое из них – это воспоминание о страхе. Там была детская площадка, и мой папа построил мне чучело паровоза из бочек объемом в пятьдесят галлонов и древесины. Я был горд им и горд тем, что мой папа построил его.

Но рядом с жилым комплексом было большое, открытое поле с сорняками. Я боялся этого поля. Я боялся того, что было в тех сорняках. В центре поля была низкая впадина, куда дети бежали и исчезали. Я боялся, что они не выйдут. Я знал, что, если зайду на это поле, я упаду и не смогу выбраться. Это первая вещь в моей жизни, которой я помню, что боялся.

В августе 1951 года, когда мне было два с половиной года, Родни и Джун родили еще одного сына. Его назвали Брайан. Как и я, он родился здоровым. Теперь у меня был сосед по комнате в нашей квартире в Спартанской деревне.

В некоторых семьях появление второго сына становится концом света для первого сына, потому что теперь ему приходится делить мать с посторонним человеком. Но не в моей семье. Мой папа говорил, что рождение Брайана никак не повлияло на мои тесные отношения с Джун. Он заботился о Брайане, а она сосредотачивала всю свою любовь на мне. “Я был тот, кто заботился о Брайане,” – сказал он. “Все, что ей было важно – это маленький Говард.”

Мой отец позже сказал мне, что я был самым важным человеком в жизни моей матери – даже важнее, чем он. Я был старшим сыном. “Я мог бы умереть, и это бы нисколько не повлияло на ситуацию,” – сказал мой папа. “У нее был ты.”

Когда он получил свою степень, моего отца наняли учителем начальной школы в одноклассной школе в маленьком городке Поллок-Пайнс в Сьерра, примерно на полдороги между Сакраменто и озером Тахо.

Большинство моих ранних детских воспоминаний связаны с этим местом. Наш дом стоял на холме, который спускался к изгибу шоссе 50, двухполосной дороге, ведущей из Сакраменто к озеру Тахо. У нас был маленький кокер-спаниель по кличке Блэки. Его сбила машина на этой дороге и убила, когда мне было около двух лет.

Я также помню, как сидел в кафе в городке Пласервилл, пил газировку со своей матерью. Мы ждали моего отца. Играла музыка.Мой дядя по матери Росс и тётя Рут имели огромную горную дачу, такую большую, что она больше походила на охотничий дом, дальше по шоссе 50, возле знаменитого старого курорта под названием Little Norway. Её построил мой прадед – отец бабушки Дэйзи – в 1930-х годах. Основное здание, двухэтажное и украшенное головами лосей, было окружено соснами и меньшими домиками, которые были настолько примитивными, что имели грязные полы. Мы останавливались в одном из них, когда я был маленьким.

Зимой снег был таким глубоким, что мы вырезали в нем ступеньки и забирались на крышу домика. Позже я научился кататься на лыжах там, но мои ранние воспоминания о снеге неприятные. Я вступил в сугроб, который был таким глубоким, что я провалился по пояс и не мог выбраться. Это напугало меня. Я думал, что какой-то снежный монстр придет и съест меня, и я начал плакать.

Мой отец считал это самым смешным зрелищем, которое он когда-либо видел. Я был напуган, но он смеялся. Это заставило меня злиться на него.

Я думаю, что я был счастливым ребенком. Я помню, как мы каждый день ходили два квартала от нашей квартиры до работы моего отца, моя мать несла ему обед, который она приготовила. Но я также помню, что мне не нравилось, как моя мать одевала меня. Мне приходилось носить цветные рубашки и те короткие шорты, которые имеют лямки, чтобы удерживать их. Они выглядели как немецкие ледерхозен. Даже будучи ребенком, я считал их безвкусицей. Возможно, я хотел носить джинсы.

Моя мать любила быть матерью, и это ей давалось естественно. На моей любимой фотографии с ней из того времени она носит футболку с короткими рукавами, широкий черный ремень и пышную юбку, и стоит под веревкой для белья во дворе Спартанской деревни. Она выглядит так, будто зовет меня, и она выглядит счастливой.