Текст книги "Золотая Колыма"

Автор книги: Герман Волков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

АЛДАНСКИЙ ПОЛИТКОМИССАР

Всю ночь Юрий Александрович веселился с геологами, радовался успехам полевых партий, которые сам и организовал, рассказывал свежие таежные истории. Утром пошел разыскивать политкомиссара. Так, по привычке, называли Вольдемара Бертина.

Дома Бертина не было. На огороде Билибин увидел его жену Танго. Она выкапывала картошку.

– Здравствуйте, Юрий Александрович, с прибытием. А мой-то уже в бегах. Ищите на драге или на делянах. Вечерком заходите, свеженькой картошечкой угощу!

Искал Билибин Бертина по его зычному голосу, за который и прозвали управляющего Крикливым. Прозвали не в осуждение – все знали, что говорит он громко, потому что глуховат, и почему глуховат, знали: в вагоне смертников звери атамана Калмыкова его прикладами били, сто казачьих плетей зараз всыпали, с той поры и голова частенько побаливает, и сам себя плохо слышит, потому и говорит громко. Знали, почему калмыковцы всех остальных смерти предали, а его, большевика, били-били, а в живых все-таки оставили: слыл Вольдемар Бертин удачливым золотоискателем, и кто-то из золотопромышленников отсыпал Калмыкову четыре фунта золота за жизнь Бертина. Из вагона смерти пересадили его в тюрьму. Из нее вызволила Красная Армия. А в большевистскую партию он вступил, когда вместе с латышами в семнадцатом Кремль брал.

На алданских приисках Вольдемара Петровича любили и уважали за то, что он первым открыл тут золото и организовал прииск «Незаметный», что о людях заботился и три года назад спас алданцев от голодной смерти... Любили его даже те, кого он нещадно, но всегда справедливо разносил при всем народе: после они с какой-то радостью и гордостью вспоминали политкомиссаров разнос.

С четырех утра и до поздней ночи не смолкал бертинский бас. Люди не спрашивали: «Не видали комиссара?», а говорили: «Комиссара не слыхали?» – и шли туда, где его слышали.

Так искал и Билибин:

– Вольдемара Петровича не слышали?

– Гремел тут, опосля вон там шумел.

А там отвечали:

– Был. Кричал. А теперь слышно – вон где кричит.

Так обойдя почти все деляны, побывав и на драге, и на стройке Дворца труда, под вечер нашел.

Издали Вольдемар Петрович походил на лихого запорожского казака с картины Репина. Грузный, головастый, выбритый наголо до блеска, с обвислыми черными усами. Засмеется – хохот на весь Алдан. А вблизи совсем иной: глаза печальные, пепельные, глубокая скорбная морщина на переносье, как шрам. Душа у него была всегда открытая, с людьми он разговаривал напрямки, в упор спрашивал и так же откровенно отвечал.

Билибин любил и уважал его за прямоту и честность, хотел быть похожим в этом на комиссара. Юрий Александрович остановился за широкой спиной Бертина, смешался в толпе приискателей, такой же бородатый, обросший, закопченный кострами и солнцем, и стал выжидать момент, когда можно будет обратить на себя внимание, посмеиваясь, слушал, как ратует комиссар за трезвый Алдан.

– Опять пьян, комариная душа? – подступил он к одному из «копачей».

– Выпил, товарищ политком, как на духу говорю, выпил! – с радостными взвизгами отвечала «комариная душа».– Вчерась выпил, ноне похмелился, завтра обратно – такое колесо! Потому как Алдан – не жилуха, и нашему брату без этого колеса никак невозможно!

– Это почему же? Я-то не пью!

– Дак вы партиец, а мы люмпен: любо – пей, любо – плюй! У вас – жилуха: жена-красавица, детки-малолетки, дом, хоть неказистый, а родной. А мы тут – перекати-поле. На жилухе и я не пил. Ей-бо!

– На жилухе-то и я не пил! – захихикал другой – А тут трезвый не бываю! А все почему? От тоски!

– А золото куда от тоски прячешь? Под двойное дно чемоданчика? Перепрячь, а то милиционеру скажу – найдет. Чего заморгал бельмами? Я твою комариную душу насквозь вижу. Вчера опять королю бороду причесал? Две сотни выиграл. А выпить на шармака норовишь.

– Всю дотошную про нашего брата знает,– загудели приискатели.– Дошлый вы, товарищ комиссар...

– Будешь с вами дошлый. Ну, ничего... Первую драгу имени Дзержинского пустили, Дворец труда построим... Рассеем мрак старого быта! Будет Алдан и социалистический, и трезвый!

– Зачем разыскиваешь-то? – обратился Вольдемар Петрович к Билибину.

Билибин промолчал, отошел от «копачей» подальше и лишь на повторный вопрос: «Ну?» – осторожно сказал:

– У вас есть какая-то записочка о Колыме?

– Ну, и что? Познакомиться хочешь?

– Если можно...

– Можно. Кому-кому, а Билибину – можно. Он дело делает. Я-то всю жизнь ищу золото на нюх да на слух, а он Алдан на научные рельсы ставит! Рудное золото нашел! Построим рудник Лебединый, фабрику поставим, город будет. На сто лет, говоришь, хватит?

– И даже больше.

– Ладно. Пошли ко мне. Проголодался, поди! Танюша картошкой покормит, а я тебе записочку покажу.

Таня поставила на стол огромный чугун картошки:

– Милости просим, Юрий Александрович. Картошечка молоденькая, без ножа чистится,– и сняла крышку.

Густой пар, давно забытый аппетитный запах ударил в ноздри Билибина, Юрий схватил самую крупную картофелину в лохмотьях тонкой кожуры, не очищая ее, макнул в берестяную солонку и затолкал в рот,

– Что же без масла-то и нечищеную. Может, поджарить? Вы какую больше любите, мятую или порезанную?

– Всякую, Татьяна Лукьяновна, всякую. И мятую, и резаную, и жареную, и пареную, и с маслом, и без масла, и в мундире, и без оного... Тысячу лет не едал! И одного чугунка будет маловато..,

– Ешьте, еще сварю.

ЗАПИСКА РОЗЕНФЕЛЬДА

Из толстой папки, на обложке которой красноармеец в буденовке пронзал штыком гидру буржуазии, очень похожую на верхнепермского, жившего двести миллионов лет назад, ящера, Бертин извлек и положил перед Билибиным тонкие листики с водяными знаками, а сам сел напротив.

Юрий Александрович, не переставая жевать картошку, уткнулся в написанные мелким бисером бумажки. Сначала он молча пробегал строки, потом, когда дошел до красочных описаний золоторудных жил, которые перед автором записки сверкали «молниеподобными зигзагами», стал вслух повторять отдельные фразы:

– «...хотя золота с удовлетворительным промышленным содержанием пока не найдено, но все данные говорят, что в недрах этой системы схоронено весьма внушительное количество этого драгоценного металла...»

И закончил громко, нараспев:

– «...нет красноречиво убедительных цифр и конкретных указаний на выгоды помещения капитала в предполагаемое предприятие, но ведь фактически цифровым материалом я и сам не располагаю: пустословие же и фанфаронада – не мое ремесло. Могу сказать лишь одно – средства, отпускаемые на экспедицию, окупили бы себя впоследствии ка Севере сторицею.

                                                                 Розенфельд.

                                           Владивосток, 25 ноября 1918 г.»

А Бертин положил перед Билибиным еще один листок, вырванный из школьной тетради:

– Карта.

Билибина карта умилила. Она была похожа на детский рисунок: горы изображались как песочные колобашки, тайга – елочками, болота – вроде ежиков, а золоторудное месторождение помечено тремя крестиками с надписью «Гореловские жилы». Никакого масштаба! Никакой привязки к какому-либо известному географическому пункту! Искать с такой картой «Гореловские жилы» безнадежно.

– Кто этот Розенфельд? И как все это оказалось у вас?

Вольдемар Петрович вздохнул:

– Разное о нем говорят: и проходимец, и купеческий прихвостень, и белый эмигрант. Был он приказчиком у благовещенского купца Шустова; скупал на Колыме пушнину, искал там же удобные торговые пути, интересовался, видимо, и полезными ископаемыми. Ну, где-то и наткнулся на жилы. Гореловскими-то назвал, видимо, потому что кварц ржавый, все его так называют... Без техники опробовать не смог, хотел вернуться на это место в будущем году с техникой и с людьми на средства своего купца. Но Шустов в это время обанкротился. Стал Розенфельд писать разным золотопромышленникам. Хотел, понятно, сам участвовать в этом деле, не по наивности, конечно, составил такую хитрую карту. Но тут началось: война, революции... Однако Розенфельд не успокоился. Эту записку он представил в правительство Дальневосточной республики. Во Владивостоке в двадцатом году ее обсуждали, даже организовали Колымскую рекогносцировочную экспедицию, вот – протокол ее заседания...

Бертин извлек из той же папки с красноармейцем, пронзающим гидру буржуазии, еще восемь листов. Билибин прочел о задачах экспедиции: первая – исследование промышленной ценности Гореловских жил, вторая – исследование двух обширных систем россыпного золота. Вдруг Юрия Александровича остро обожгла мысль, что исследования на Северо-Востоке Азии, куда он стремится, уже начались, и начались без него! На четвертой странице увидел строки, подчеркнутые красным карандашом:

«...быть может, в ближайшие 20—30 лет Колымская страна привлечет все взоры промышленного мира».

– Чего всполошился? – усмехнулся Бертин.– Думаешь, опередили? Нет. На этом протоколе деятельность Колымской экспедиции закончилась. На Дальнем Востоке началась такая заваруха, что правительству ДВР было не до Колымы. Ешь-ешь картошку... А ко мне эти бумаги попали так. Открыли мы на Алдане золото, народ нахлынул, а есть нечего. Были случаи – мертвецов ели. Снарядился я в Благовещенск, взял вот из этого сундучка двенадцать фунтов золота – думал, сдам государству, закуплю продовольствие. А меня по дороге схватили. Нет, не думай, свои схватили, чекисты. Пустил кто-то обо мне слух: в Китай пробираюсь, ну и схватили, доставили в Рухлово. Но там разобрались, освободили и даже телохранителя дали. В Благовещенске я золото сдал, продукты закупил и там же познакомился с горным инженером Степановым. Толковый инженер, о золоте Сибири и Дальнего Востока все знает, а работал он ученым секретарем в Дальплане. Разговорились мы. Он меня об Алдане спрашивал, я ему рассказал все и, видимо, ему понравился. Он и передал мне все эти бумаги и очень советовал заняться этим, как он говорил, стоящим делом, а Якутское правительство пойдет мне навстречу... Вернулся я из Благовещенска с продовольствием, по Алдану на лодках... И тут как раз приехал к нам в Незаметный председатель Якутского совнаркома Максим Китович Аммосов. Я показал ему все это. Он ухватился! Я ему и смету передал на тридцать восемь тысяч, и список экспедиции. Вскоре получили от Аммосова телеграмму: экспедиция утверждена, тридцать восемь тысяч ассигнованы! Мы стали спешно собираться, отправили своего уполномоченного на тракт Якутск—Оймякон для организации оленьего транспорта на Колыму... И вдруг получаем новую телеграмму: экспедиция отменяется, потому как деньги-то ассигновали, а найти их – не нашли... Бедные мы еще: золото в руки идет, а взять не можем. Вот и дарю я тебе всю Золотую Колыму. Протолкни это дело е Москве! Розенфельд не добился, мы не добились, а ты добьешься! Мужик ты настойчивый, да и Москва побогаче Якутска, и все мы понимаем, золото нам ой как нужно! Было бы у нас побольше этой валюты, то все Чемберлены и прочие гидры по-иному бы запели! – и Вольдемар Петрович наотмашь ударил по гидре, нарисованной на папке.– Бери материалы. Толкай, товарищ Билибин! Протолкнешь – мы тебе самых лучших мужиков подберем! И сам я, если отпустят, поеду с тобой! Возьмешь прорабом? Я на золото удачливый, фартовый... Поставь ему, Танюша, еще чугун. А ведь моя Танюша – тоже первооткрыватель в своем роде: первая на Алдане начала выращивать картошку! Но никто ее в историю не запишет.

– Запишут. Всех нас запишут!

Еще не раз встречался Билибин с Вольдемаром Петровичем: и в конторе – маленьком кабинете, заваленном образцами пород и горняцкими инструментами, и в его хибаре, где кроме самодельного стола и деревянной кровати стоял окованный железом сундук, в котором хранилось приискательское золото.

Билибин и Бертин обговаривали, как организовать экспедицию, как ее снарядить, кого в нее пригласить, каким путем добираться: через Якутск по Верхояно-Колымскому тракту или через Владивосток морем, а потом тропами, которыми, возможно, ходил Розенфельд...

Вернулся с поля Эрнест Бертин. Билибин, хотя и окончательно решил ехать на Колыму, продолжал в шутку стоять на своем,

– Ну, Эрнест Петрович, на Чукотку!

– А может, все-таки на Колыму, Юрий Александрович? Неужто брат не убедил?

Билибин загадочно усмехался. Посмеивался в усы и Вольдемар Петрович: пусть тешится молодежь.

– Разыграем Колыму и Чукотку! – предложил как-то Билибин Эрнесту.– Ты перепьешь меня – поедем на твою Колыму! Я тебя перепью – поедем ко мне, на Чукотку! Ну, махнем?

– Вот комариные души! – беззлобно выругался Вольдемар Петрович.– Как, бывало, дворяне – под земли играть! Не соглашайся, Эрнест, обманет.

Но Эрнест решительно заявил:

– Я – х-х-хитрый, не обманешь. Пиши договор по всей форме!

Юрий Александрович схватил лист бумаги и крупным четким почерком, похожим на древнерусский полуустав, стал торжественно выводить:

                               «Столица Алданского края поселок Незаметный.

                                                               Октябрь, 5-го дня 1927 года.

Мы, нижеподписавшиеся, государь всея Чукотки Билибин Ю. А., с одной стороны, князь колымский Бертин Э. П., с другой стороны, и комиссар Алданский Бертин В. П., с третьей стороны, как третейский судья, заключили настоящий договор в нижеследующем:

I. Обе стороны под строгим наблюдениемтретьей будут пить чистейший спирт – spiritus vini.

II. Пить оный будут из чайника вместимостью два литра, наполненного до краев».

– Чайник? – удивился Эрнест,– Два литра? Не доводилось.

– Струсил?

– Давай: чайник так чайник...

«III. Пить из чайника, не отрываясь, пока не опорожнится, постепенно наклоняя оный и лия беспрерывной струей».

– Лия?

– Лия!

– Беспрерывно?

– Беспрерывно!

– Пиши!

«IV. Первым пьет Билибин Ю. А., вторым – Бертин Э. П.

V. Кто чайник выпьет, тот и выиграет: Билибин Ю. А.– Чукотку, Бертин Э. П.– Колыму».

Расписались. Билибин сбегал в свою хибару, принес чайник и полдюжины бутылок спирта, быстро, сразу из двух, наполнил чайник и провозгласил:

– За Чукотку, догоры!

Расставил ноги прописным азом, запрокинул кудлатую голову, величественно поднял чайник и таким же манером стал его наклонять. Тугая, витая струя полилась в рот. Билибин покачивался. Струя дрожала, но лилась беспрерывно и наконец иссякла. Билибин опрокинул чайник, всем торжественно показал, что в нем не осталось ни капли.

– Твой черед!

Эрнест так же раскорячил ноги и так же бодро заявил:

– За Колыму!

Сначала он пил, блаженно расплываясь в улыбке и не покачиваясь. Потом струя стала попадать на подбородок.

Билибин запротестовал:

– Лия! Ровно лия!

На лбу Эрнеста выступила бисером испарина, в глазах задрожали слезы, а когда оставалось уже немного, он закашлялся.

– Эх, бродяга, проиграл свою Колыму!

– Обманул, комариная душа! – захохотал старший Бертин.– Себе наливал воду!

– Воду!– охотно подтвердил Билибин: розыгрышем своим он был страшно доволен.

Когда лег снег, с Незаметного на железнодорожную станцию Невер потянулись обозы лошадей, оленей и верблюдов. Приискатели, кому пофартило, уходили в новеньких сапогах и кожанках, взятых в золотоскупке. А кому фарт не улыбнулся – в порванных ичигах, в потертых ватниках, уложив весь свой скарб на заплечные рогульки. По всему семисотверстному тракту полилась горестная, на мотив «Бродяги», «Алданка»:

 
По дикой тайге Якутии,
Где золото роют в ключах,
Бродяга с далекой России
С котомкой идет на плечах.
 
 
Счастливцев на свете немного,
Ты слышал, наверно, о них.
А нам, брат, обратно дорога
И пуд сухарей на двоих.
 

Юрий Александрович выезжал с Незаметного в кибитке. Его провожали Вольдемар Петрович, Татьяна Лукьяновна, Эрнест, и друг его Сережа Раковский, и старик Майорыч, и якут Миша Седалищев... Когда окованные железом полозья заскрипели, Билибин весело крикнул:

– До скорой встречи, догоры! На Чукотке, Эрнест?

– На Колыме, Юрий Александрович!

ТИРАННОЗАВРЫ

С Алдана в Ленинград Билибин привез уйму геологических идей. Хватило бы на капитальный труд, который мог прославить горного инженера в ученом мире. Но Юрий Александрович составил лишь краткое описание Алданского золотоносного района, а все остальное отложил до будущих времен.

Всю зиму он обивал пороги Геолкома, Горного института, Академии наук, трижды выезжал в Москву, в наркоматы, в Союззолото. Всюду доказывал, убеждал: на Колыме есть богатое золото и нужно без промедления снаряжать экспедицию. Зачитывал записку Розенфельда. Рассказывал легенды о Бориске. Развивал гипотезу о Тихоокеанском золоторудном поясе. Наизусть цитировал установки только что прошедшего XIV съезда партии о настоятельной необходимости развития золотой промышленности, создании валютного фонда. Солидных людей, занимавших важные посты, убеждал, что без валютного металла трудно строить пятилетку: нужно закупать технику, приглашать зарубежных специалистов...

Его, молоденького инженера,– бороду он сбрил и выглядел теперь гораздо моложе, чем на Алдане,– выслушивали с должным вниманием, но многие сомневались: фантазер, прожектер, проспектор.

Наступил апрель, время весновок. Апрель звал в поле. По геолкомовским коридорам, тесно заставленным ящиками с образцами пород, сновали такие же молодые, как Билибин, горные инженеры. Они тоже кого-то убеждали, кому-то что-то доказывали, рвались на Хибины, на Кавказ, на Урал, на Алтай. Шел первый год пятилетки.

И Юрий Билибин взлетал по высокой парадной лестнице, распахивал одну за другой все три массивные дубовые двери, звеневшие стеклами, проносился мимо швейцара в старорежимной ливрее и, не дав успокоиться сердцу, летел выше, по ковровым дорожкам мраморной вестибюльной лестницы, и дальше, по коридорам всех четырех этажей, из одного кабинета в другой.

Казалось, он ненароком зацепит своим плечом какой-нибудь ящик, и горным обвалом загромыхают все эти образцы пород, все камни, и рухнет весь Геолком. А он, Билибин, даже бровью не поведет: некогда, наступил апрель.

Билибин гремел. Но никаким громом, никаким словом не разбудить старичка с беленькой головкой, подпертой накрахмаленным воротничком. Он, один из геологических патриархов, уютно покоится в глубоком кресле, потирает озябшие, прозрачно-тонкие пальчики и лепечет:

– В нашем старейшем и уважаемом учреждении есть золотое правило: сначала надо заснять местность, потом вести на ней поиски, затем уж детальную разведку. А вы, горячий молодой человек, хотите сразу же заняться разведкой и сулите золотые горы... Но вы посмотрите на эту карту. Она – наша законная гордость, плод многолетних усилий. А что мы видим? Ваш Колымский край окрашен в серый цвет. Он совершенно не освещен, и мы не уверены, насколько точно нанесена сама река Колыма, не говоря уже о прочих речках, нанесенных очень приблизительно и одинаково похожих на...

– Поросячьи хвостики?

– Дерзостно, молодой человек, очень дерзостно.

– Что – дерзостно? Сравнение или стремление ехать на Колыму?

– Все дерзостно: и сравнение, и стремление, и эта ваша, с позволения сказать, гипотеза о каком-то наборном, из золота, пояске...

– А записка Розенфельда?

– Ну что вы козыряете Розенфельдом? Я припоминаю этого господина, помешавшегося на каких-то золотых молниях... Лет двенадцать назад он, как и вы, добивался в Геолкоме субсидий на Колымскую экспедицию...

– И что же вы ему ответили?

– Благоразумно не поверили. На свете много азартных субъектов. Не спешите записываться в их компанию. А на Колыме вы еще будете. Вот сынок Обручева – тоже рвется на Колыму, серьезный молодой человек, просит два миллиона не под золото, а на географические исследования, но и ему придется годик обождать. В этом году мы отправляем экспедиции ка Урал, в Крым, на Кавказ...

– Куда поближе?

– Да, молодой человек, куда поближе. Мы тоже обязаны соблюдать режим экономии...

– Да, да! Режим экономии! – встрял, будто с потолка свалился, Карл Шур, давно известный Билибину, Шур преподавал черчение в Горном институте, когда там учился Юрий. В его чертежке, большой, бестолково заставленной комнате, не столько занимались делом, сколько митинговали. «Белоподкладочники» спорили с рабфаковцами, вскакивали на столы и широкие подоконники, размахивали кулаками и рейсшинами, словно мечами, до хрипоты кричали о правах и привилегиях: одни получали стипендии, другие – нет, за учение тоже одни платили, другие – нет. «Белоподкладочники» обзывали рабфаковцев недоучками, рабфаковцы же «белоподкладочников» – недобитыми. Масло в огонь подливал Шур. Он тогда часто цитировал Троцкого: «Студенческая молодежь – вернейший барометр партии!» – и настырно спрашивал Билибина: «А ты, Билибин, по какую сторону баррикады?»

Студент Билибин не прочь был носить форменную тужурку на белой шелковой подкладке, но не имел таковую, у него была красноармейская шинель. От назойливых вопросов Шура Юрий отмахивался словами: «Со всех сторон грызу гранит науки» – и не тратил время на сходки и митинги. В чертежку заглядывал редко, за что Шур и влепил ему тройку, единственную в зачетке среди пятерок.

Год назад никчемного преподавателя Горного института Шура, хотя он в геологии был, что называется, ни в зуб ногой, перевели на укрепление в Геолком заместителем директора по хозяйственной части. Он встревал во все дела и тут не преминул обрушиться на своего бывшего студента:

– Да, да! Строго соблюдать режим экономии! А вы, Билибин, о режиме экономии слышали? Вы газеты читаете? Резолюцию о шахтинском деле прорабатывали? Знаете, как мы должны относиться к спецам? Конечно, спецеедством мы не занимаемся, но и слепо доверять, особенно таким...– и понес, явно намекая на социальное происхождение Билибина.

Юрий Александрович не выдержал. Он с отцом, в прошлом полковником царской армии, всю гражданскую войну служил в Красной Армии, и никто их не попрекал дворянской родословной, напротив, сам командующий фронтом Тухачевский отметил, что отец и сын Билибины без колебаний встали на защиту Советов... А тут какой-то бывший эмигрант, перелетная птица, который и пороху не нюхал, бывший подпевала Троцкого, теперь перелицевался и говорит о режиме экономии и доверии!

Билибин хлопнул дверью:

– Слышал! Читал!

Он взлетел на верхнюю лестничную площадку и понуро остановился перед скелетом огромного ископаемого динозавра, что красовался под стеклянным куполом здания. Представитель далекой мезозойской эпохи, привезенный с берегов Амура, он при жизни не был хищным, питался одной листвой и теперь показался Билибину самым милым безобидным существом в Геолкоме. А ведь и в мезозое жили хищники-тираннозавры...

Он вышел на проспект Пролетарской Победы, в первом же киоске купил газету и, развернув ее, на ходу стал читать.

На улице в котле варили асфальт. Запах его напомнил Билибину о таежном костре. Юрий Александрович зашагал шире, не отрываясь от газеты. Не заметил, как угодил штиблетами в незастывший асфальт.

– Куда прешь, шляпа?

Юрий Александрович посмотрел под ноги и увидел на тротуаре раскатывающего асфальт стоящего на коленках чернобородого мужика, очень похожего на Майорыча.

– Извини, Майорыч! – не обидевшись на «шляпу», весело ответил Юрий Александрович.

– Какой я тебе Майорыч? Шляются тут всякие, следят! А за них перекрывай! А ведь небось про режим экономии читает...

– Точно. Про это самое!

И вдруг Билибина словно озарило:

«Завтра же поеду в Москву, нет, сегодня же, сейчас же, ночным поездом, и буду в Союззолоте просить, принимая во внимание режим экономии, денег на экспедицию в два раза, нет, в три раза меньше, чем прежде!..»

На перроне Октябрьского вокзала толпились в армяках, лаптях, папахах бородатые сезонники, едущие на стройки и торфоразработки, ковылял на деревянном костыле мужик в зимнем треухе, с попугаем на пальце и всем предлагал за пятак дом, красавицу жену, большую дорогу...