Текст книги "Золотая Колыма"

Автор книги: Герман Волков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

– Нет, нет, Юрий Александрович, я пойду на своих.

– Вот и хорошо! Будете первым изыскателем Колымской дороги! Ну, а у вас, Сергей Дмитриевич, Дмитрий Николаевич и Николай Павлович, возражений никаких?

– Никаких, Юрий Александрович!

– Вот и отлично! Все довольны... В путь, догоры!

Первого сентября Первая Колымская экспедиция вышла в обратный путь, в последние маршруты.

По звонкой, схваченной ночными заморозками, земле тяжело навьюченные лошади смачно затопали нековаными копытами. Солнце уже поигрывало золотом и багрецом по склонам сопок, но еще не заглянуло в Среднеканскую долину, и бодрил холодок.

Несмотря на раннее утро и воскресный день, провожать отбывающих высыпали из бараков все старатели и конторщики. Прощание было недолгое, но нежданно-негаданно трогательное. Даже те, с кем жили на ножах, напутствовали:

– Не поминайте лихом, ученые!

– Скатертью дорога, кобыла ваша мать...

И с такой же напускной грубоватостью разведчики отвечали:

– Шального вам золота, хищники!

Билибин по русскому обычаю троекратно облобызался с Оглобиным и Поликарповым, а те спросили в один голос:

– Вернетесь?

Юрий Александрович ничего не сказал, но кудлатой головой кивнул так, что оба Филиппа – Диомидович и Романович – так же в один голос воскликнули:

– Будем ждать!

Часть пятая
ОДИССЕЯ АРГОНАВТОВ

ПОСЛЕДНИЕ ЗАПИСИ БИЛИБИНА

«1 сентября 1929 г. Воскресенье.

Выехали со стана прииска в 8 часов 10 минут...» – так начал последние записи в своем дневнике Юрий Александрович.

Все три партии – Билибина, Цареградского и Раковского – выступили вместе. Тропа от приискового стана до Вертинского зимовья была хорошо ухожена и каждому знакома. Билибин ходил по ней и зимой и ранней весной. Раковский не раз пересекал ее летними маршрутами. Чувствовали себя на этой тропе как дома, шли легко.

Когда обходили Среднеканский котел, где река, врезаясь в гранитное ущелье, делает немыслимую петлю и неистово. бурлит, Юрий Александрович залюбовался высокими щеками обрывов и вслух подумал:

– Здесь можно гидростанцию поставить!

– Вполне! – поддержал Казанли.– Насыпать плотину, установить турбины, и Среднеканский рудник будет обеспечен самой дешевой энергией.

– А как думает Стамбулов?

Цареградский в это время думал о другом. Он уже видел себя в Ленинграде, с дочурками на коленях, рядом с женой. На Колыму он возвращаться не собирался. Она не оправдала его надежд: ископаемых флоры и фауны, достойных внимания науки или хотя бы дипломной студенческой работы, он не нашел, а бесконечные проекты Билибина, признаться, начали ему набивать оскомину: то «дело чести» и сплав по Бохапче, то поиски дорожных путей, а теперь вот гидростанция.

– Не знаю, Юра, я всего лишь геолог-палеонтолог. Да и рудник-то под сомнением? Нужна ли будет ему гидростанция? Сначала корову покупают, а потом подойник.

– Мудро. Да, мы – геологи, но наша альма матер, наш родной Горный институт, чему нас только не учил, даже машины чертить, за что я схлопотал единственную за пять лет тройку. А наука наша, наука о земле, геология, такая, что без нее ни дорожники, ни строители шагу не ступят. Все мы но земле ходим, за землю держимся и в землю уйдем. Но что-то и оставим на земле о себе! И рудник не под сомнением, Валентинушка. Я этого не говорил. Вернемся сюда с новыми силами, с техникой. Поставим на Среднеканской дайке специальную разведочную партию, и она выявит все ее богатства. Может, жила и не такая богатая, как показали пробы, но на рудник запасов хватит!

– Опять сон видел? Как овес у Раковского...

– Нет, такого сна не видел, но уверенность есть. Будет рудник и будет гидростанция. То и другое – наше кровное дело. Мы не только должны золото найти, но и дорогу к нему, и каменный уголь, и дешевую энергию – все, что нужно, чтоб взять это золото. А ты, я вижу, Валентинушка, устал, о жене и дочках скучаешь. Все мы устали и о ком-то скучаем, и я из того же теста, как ты, но иногда вдруг озарит идея, и сразу становишься бодрее.

– И стихами заговоришь? – улыбнулся Цареградский.

– Стихами не стихами, а на краснобайство, бывает, тянет... А кстати, догоры, сознавайтесь, кто из вас назвал ключик, к которому приближаемся, Аннушкой? В честь какой красавицы? На Эрнеста Бертина не похоже, он у нас женоненавистник.

– Ребята его,– почему-то смущенно ответил Раковский.

Митя Казанли захохотал:

– Тут, Юрий Александрович, умора! В долине этого ключика пас оленей якут, тот самый Калтах с Буюнды вместе с дочкой красавицей Аннушкой, а на нее виды имели все: и Бертин, и я, и Сергей Дмитриевич, и многие. Все на этот ключик в разведку ходили. «Куда пошел? К Аннушке?» Так и назвали ключик Аннушкой. Только эта Аннушка всем от ворот поворот! Я-то переживу, меня в Оле Дуся ждет, а они-то все с длинными носами остались.

Посмеялись. На незабываемом ключике Аннушка два часа отдохнули, почаевали.

«С Аннушки,– продолжил запись в тот же день Билибин,– выехали в 13.40. Дорога все время хорошая, по невысоким сухим терраскам, поросшим оленьим мхом. На ночлег остановились чуть ниже устья Левого Среднекана».

Здесь, на развилке речки, Юрий Александрович с Майорычем и якутом-проводником должны были отделиться и взять направление на запад, по левому истоку Среднекана.

В восемь часов утра Билибин сказал:

– Ну, я пошел, догоры. Не опаздывайте на пароход. Не спите долго, как Митя,– и с усмешкой указал на неразобранную палатку.

Все хватились: звездочет-то не проснулся и не завтракал.

– Кого он во сне видит – Дусю или Аннушку? Сиять палатку! – скомандовал Раковский.

Палатку мигом сняли и скатали, но Казанли с головой закутался в одеяло.

– Сдернуть одеяло!

И лишь оказавшись под открытым небом в одних трусах и майке, а шел мелкий дождичек, астроном-геодезист вскочил и стал искать свою одежду, как всегда развешенную где попало, и делать сразу три дела: навертывать портянки, глотать, не жуя, остывшую кашу и запивать ее холодным чаем.

– С Митей не заскучаешь. Даже если будем зимовать,– смеялся Билибин.– Однако, ребята, всерьез поторапливайтесь, и ты, Валентин, постарайся прийти хотя бы к двадцатому. Если последний пароход действительно придет шестнадцатого сентября, то мы его денька на четыре задержим. Ну, до встречи, догоры, в дивном селении Ола!

В этот день Билибин записал:

«2 сентября, понедельник.

Всю первую половину дня шли легко и споро. На обед остановились у Вертинского зимовья. В нем пусто, но жилым духом еще пахнет.

14.45. Попали в такую осыпь, что кони чуть не поломали ноги. Развьючили и без груза переводили коней по одному на левую сторону ключа. Но и здесь и дальше, насколько хватает глаз,– бестропье и осыпи».

Юрий Александрович задумался:

– Ну как, дальше пойдем или?..

– Лошади обезножат,– сказал Майорыч.

– Наши люди тут не ходили,– ответил якут.

– Н-да, коли саха ноги не ломал, зачем нючи ломать,– усмехнулся Билибин и твердо объявил: – Значит, так. Дальше не пойдем. Этот вариант дороги придется отставить. Но и возвращаться на стрелку – опять ломать ноги. Барда, догоры, через перевал на Буюнду!

«17.55. Перевал в Правый Среднекан. Спуск крутой, длинный и очень трудно проходимый (заросли).

19.15. Стан.

3 сентября, вторник.

Выход в 7.45.

В борту около стана в речниках намыли очень мелкие знаки. По дороге все время глинистые сланцы. В 2 часа дня пошел дождь, довольно сильный и продолжительный, с громом.

4 сентября, среда.

С утра разъяснивает. Ночью на гольце небольшой снег.

Выехали в 8.00».

В этот день отряд Билибина выбрался на Буюндинскую тропу, в широкую Долину Диких Оленей. Дальше путь хорошо знаком: Хурчан, Талая, Эльген... По всем этим речкам Юрий Александрович проходил весной. Через неделю пути – Майманджанский перевал и так же прекрасно известная, пройденная год назад Ольская долина.

Юрий Александрович надеялся догнать партию Раковского. Шли по их пятам, костры раскладывали на их еще не остывших кострищах и на устье Маякана нагнали.

И здесь же столкнулись с небольшой связкой навьюченных лошадей. Ее вел на сплавную базу старший пасынок старика Медова Петр. Встретились как давние друзья, обменялись всеми капсе, расспросили:

– Как Макар Захарович? Жив?

– Жив! Жив! Хорошо жив!

– А пароход пришел?

– Пришел! Тайон – пароход!

– Надо спешить.

А через день опять встреча. Как тут не вспомнить слова Майорыча: «Тесно в тайге!». Но эта встреча была не из приятных. Юрий Александрович, делая последнюю запись в дневнике, черкнул о ней весьма кратко:

«16 сентября, понедельник.

Выход в 8.33.

Остановка на встречу в 9.00».

Так и было. До селения Ола ходу оставалось один день, к вечеру рассчитывали быть в уютных каютах парохода. Но лишь выступили, как через двадцать семь минут – стоп!

Дорогу преградил целый табор: штук пять палаток, множество людей, табун коней, и кто-то с утра пораньше уже горланит «Шумел камыш».

Билибин почувствовал досаду и предупредил своих, чтоб не останавливались, но самому пришлось все же задержаться, как отмечено в дневнике.

Из большой и единственной в этом таборе палатки явно заграничного образца, из белого голландского полотна, с целлулоидными оконцами, вывалилась тучная, в полосатой тельняшке, фигура и накатилась на Билибина:

– О! Улахан тайон кыхылбыл-ха-хах Билибин! Рад видеть! А я – новый король золота! Управляющий всеми колымскими приисками Степка Назарович Бондарев! Зови запросто, без комчванства, Степан Бондарь. Все так кличут. И прошу в мой кубрик! – и Степка Бондарь поволок Юрия Александровича в палатку, толкнул на раскладную походную кровать: – Садись! Пей и ешь что хошь! Коньяк, виски, сакэ! А ко мне никого не пущать! – крикнул он кому-то.– У меня с товарищем Билибиным кон... конф... иска льный разговор.

– Конфиденциальный,– с усмешкой поправил его Билибин.

– Все равно! Наш брат-пролетарьят иностранным словам не обучен! Пей, улахан догор!

В палатке, заваленной медвежьими и оленьими шкурами, стоял умопомрачительный нездешний запах цитрусов. Апельсины, лимоны, мандарины были разбросаны где попало и горели, как маленькие солнца. На перевернутых вьючных ящиках частоколом стояли бутылки с яркими этикетками.

Но Степка Бондарь перебил южный аромат винным перегаром:

– Пей! Жри! Как буржуй! – и полез целоваться.

Билибин отстранил его:

– Спасибо. Но я тороплюсь на пароход и уже позавтракал.

– Ха! «Позавтракал». Завтракают и кушают их благородия, а наш брат жрет, рубает. И к какому это пароходу изволите торопиться?

– Нам сказали: на Ольском рейде стоит пароход...

– Стоит! Но на него не посадят. Это сторожевое судно ГПУ «Боровский», На него сажают только махровую контру. А ведь ты не из ихнего отребья. Нам же вдвоем поднимать эту... золотую промышленность! Как там мой предместник Оглоблин?

– Оглобин?

– Оглоблин аль Оглобин – теперича все равно за бортом! Вот его на «Воровском» зараз бы посадили... Но я его сам посажу! И вымету! Он у меня почухает, как бить нашего брата! Ведь бил же он там?

– Кого?

– Коммунистов?!

– На приисках, кроме Филиппа Диомидовича, коммунистов нет, да и он пока не совсем партийный, то ли сочувствующий, то ли кандидат...

– А этого Филиппа, значит, бил? Контра!

– Филипп Диомидович – это и есть Оглобин.

– Ну, значит, рабочих бил, беспартийных большевиков. Нашему брату-пролетарьяту богатые делянки не давал, на сплав, на верную гибель посылал... Матицева, преданного нам красного спеца, выгнал! ГПУ все известно. И не зря вычистили тут всю махру! Пятерых – под суд! Двоих – из партии вон! И твоего друга... Помнишь?

– Какого еще друга?

– Ну, это я в закавычках... Ну, который у тебя в прошлом году спирт реквизнул и всякие кляузы настрочил на тебя прокурору... Ну, Глущенко! Неужели забыл? Он да еще его начальник Квилюнас за год состряпали сто тридцать фиктивных дел!

– С Глущенко сталкивался, а Квилюнаса не знаю.

– Узнаешь! Теперича о них весь край узнает. В газете пропишут, как они меня, Кондратьева и еще двоих наших заарестовали и били незаконным образом! Да с лозунгом: «Коммунисты (это мы) хотят разогнать Советы – бей коммунистов!». Это – нас! Ясна политика? Советы без коммунистов! Кто так говорил?

Билибин знал, кто так говорил, но отвечать не захотел: было противно слушать пьяную болтовню Степки Бондаря, да и не все было понятно, что он городил.

– А все из-за чего сыр-бор? Я тебе скажу по-свойски: у нас-то, у Союззолота,– коньяк и спирт, а у тузрика – один сухой закон, хе-хе. А выпить там тоже не дураки. Вот и пришел к нам этот Квилюнас, бывший чинодрал, золотопогонник. Пришел реквизнуть спирт накануне приближающегося Международного юношеского дня! Кумекаешь политику? Но мы ему показали Мюд! – Бондарев сунул кукиш почти под самый нос Билибину.– Но это между нами... А официально вычистили тузрик за противодействие золотой промышленности и другие контрреволюционные дела. Это с ихней стороны тоже было махрово! И другая подоплека – текущий момент. Слышал, что на КВЖД творится? Не слышал. Но еще услышишь и увидишь, когда поедешь в поезде. Там, брат, такое творится – война, одним словом. Конфликт на КВЖД! Пока вы тут по тайге прохлаждаетесь, там наша кровь льется. А кто из нас кровь пущает? Недобитые беляки. Вот такие, как Квилюнасы да Глущенки. Они там, а эти тут били нас. Но ничего... Наша взяла! Пей за нашу победу! И переходи работать к нам. Официально говорю. Оклад положу высший и спецпаек. Рубать будем, как их благородие, коньяк с лимончиком...

– Так пропьешь всю Колыму.

– Ну, и черт с ней!.. Другую найдем... Иди!

– Я еду в Москву делать доклад.

– В Москву? Доклад? Это хорошо! Там и обо мне не забудь доложить. Степка Бондарь – большевик с дооктябрьским, июньских дней, стажем! Бывший красный моряк и выдвиженец от сохи! Потомственный пролетарий... Командирован на прииска Далькрайкомом. Доверие оправдает! Так и доложи, А сам возвращайся ко мне. Мне такие спецы нужны...

Билибин встал и, не пожав протянутую руку Бондарева, вышел из палатки. Своих он догнал у Хопкэчана, где жил Макар Медов, и в тот же день, 16 сентября, торопливо занес в дневник самое последнее слово:

«18.35. Хопкэчан».

СИМБИР БУМАГА ЦАРЕГРАДСКОГО

Отряд Цареградского в пути задержался.

Каюр Алексей, молодой крепкий якут с необычной фамилией Советский, вдруг захныкал:

– Моя туда не иди. Моя туда иди,– и замахал руками, куда пошел Раковский.– Наши люди туда иди. Буюнда иди. Мякит не иди. Мякит камень бар, корм суох. Подыхай конь. Все подыхай.

– Нет, Алексей, ваши люди в Мякит ходили. Макар Медов ходил. Кылланах ходил. Знаешь их?

– Макарка – глупый, тунгус убьет его. Кылланах – сопсем старый, ума суох, бога перит. А моя не перит... Бог суох.

– Это хорошо, что ты в бога не веришь. А Билибину веришь? – спрашивал Игнатьев.– Его ваши люди зовут большим краснобородым начальником. Как это по-якутски?

– Улахан тайон кыхылбыттыхтах.

– Во! Ты ему, улахан тайону, веришь? Ты обещал ему вести нас по этой тропе?

– И Владимирову из Якутского ЦИКа обещал? – спросил Цареградский.

Каюр на вопросы Игнатьева и Цареградского не отвечал.

Валентин выхватил из полевой сумки первый попавшийся лист:

– Вот приказ! Билибин и Владимиров писали. Грамотный? Читай: «Алексею Советскому...» Читай!

Алексей Советский взял листок, важно повертел и вернул:

– Бумага.

– Как это – бумага? Это приказ Билибина и Владимирова. А они, прежде чем писать, у ваших людей доподлинно узнали, что тропа, по которой ты поведешь, самая короткая и вполне проходимая. По этой тропе построят большую дорогу. Улахан дорогу! И ты по ней поедешь на автомобиле! В приказе так сказано.

– Симбир бумага,

Тогда Валентин извлек карту, изданную Геолкомом, на которой не только троп, но и рек-то таких, как Герба, Мякит, Малтан, не было.

– Смотри! Эту карту составили академики, шибко ученые люди. Они все знают. Вот здесь нанесена наша тропа и точно указано, что камней немного, а трава есть...

Алексей посмотрел с любопытством на ярко раскрашенный листок и опять:

– Симбир бумага.

– Заладил, скаженный: симбир да симбир! И що тильки это значит – симбир? – возмутился всегда добродушный Яша Гарец.

– Все равно бумага,– перевел сам якут.

– Значит, ты никому не веришь? Своим красным якутам не веришь? Билибину и мне не веришь? Приказам, картам и планам нашим не веришь? Все у тебя – симбир бумага. И какой же ты после этого Советский? Кто тебя Советским назвал? И за что? – напирал Цареградский.– Боишься идти – не ходи. Пойдем без тебя. А ты возвращайся домой, я тебе записку дам, что коней мы вернем, а погибнут – заплатим. Но твои люди скажут, что ты трус, русских бросил.

Это было слишком. Поторопился вмешаться дипломатичный Игнатьев:

– Ну, хорошо, саха. Давай договоримся, догор. Пойдем сначала этой тропой. Если встретим непроходимый камень и не будет корма для лошадей, то вернемся и пойдем твоей тропой. Согласен?

Якут поплелся к своей лошади, уткнулся лбом в ее морду, долго стоял так и что-то шептал. Потом опустился перед ней на колени.

– В бога не верит, а кобыле молится,– засмеялся Яша.

– Пусть молится. Пережитки анимизма,– остановил его Валентин,– лишь бы согласился...

Алексей вернулся:

– Твоя дорога иди, Тукур Мурун.

Тукур Муруном за кривой нос якуты прозвали Игнатьева. Он не обижался. Теперь он крепко, обнял якута:

– Давно бы так, догор саха!

Двинулись. Но не прошли и полдня, как попали в болотину. Лошадей вынуждены были развьючивать, груз перетаскивать.

Алексей опять заворчал:

– Симбир бумага – карточка. Марь баар, а на карта суох.

Ему не возражали, лишь бы не перешел от ворчания к худшему. Провозились долго. На правый берег Гербы переправились только на другой день, да и то поздно вечером. Недалеко от устья, по-видимому, Мякита остановились на ночевку.

Цареградскому не спалось. Какая впереди долина? Может, и в самом деле камней много, а травы нет. Вчера одна лошадь припадала на переднюю ногу. А как пойдут дальше, по камням? Лошади заметно устали. Неужели придется возвращаться на Буюнду? Так и на пароход опоздаешь...

Плохие прогнозы не подтвердились: шли по долине Мякита день, другой, третий, вывершили ее, а река была как река: с косами, с островами, с тальниками, камней не так много, а травы вполне достаточно. Лошади за ночь хорошо подкармливались, и та, что прихрамывала, перестала хромать.

– Ну, как, догор Советский, симбир бумага – моя карта?! – ликуя, спрашивал Цареградский.

Но ликовать было преждевременно. Взобрались на перевал – прихватила пурга, самая настоящая пурга в середине сентября. Закрутило все вокруг – и днем ни зги не видно. Снег сначала сырой, потом сухой и жесткий. Одежда сперва промокла, затем заледенела.

Врезались в какое-то ущелье. Камень, щебень, глина – и все под снегом. Лошади спотыкались, скользили, сбили копыта в кровь. Тянули их на коротком поводке и сами выбились из сил. Еле держались на ногах.

Когда выкарабкались на седловину водораздела, снегопад кончился, прояснило. Но не успели облегченно вздохнуть – новое дело: долина, которая открылась с перевала, показалась очень знакомой. Цареградский уткнулся в компас, схватился-за карту и удостоверился, что долина, уходящая на север и на восток,– не Малтанская, не Бохапчинская, а скорее всего та же Буюндинская. В мареве горизонта Валентину даже померещились знакомые очертания тальских вершин...

– Долина Диких Оленей? – тихо спросил он якута.

Алексей будто не слышал, нахмурился.

– Буюнда? – спросил Игнатьев.

И тут Алексей Советский запрыгал от восторга:

– Буюнда! Буюнда! – и тыкая в карту, весело вопил: – Симбир бумага! Симбир бумага!

Выражение «симбир бумага» много лет будет вспоминаться участниками экспедиции и не только в отношении недостоверных карт, а и прочих документов, заверений, мягко говоря, не соответствующих действительности...

Игнатьев покачал головой:

– Симбир бумага! От чего шли к тому и пришли. А это и хорошо, Валентин Александрович! Задание Билибина мы выполнили: долину Мякита вывершили, убедились, что она проходима и на самом деле короче. Теперь можем спуститься в Буюнду.

Валентин Александрович глянул вниз. Спуск крутой, обрывистый, глубокий,– костей не соберешь.

– Нет, спускаться нельзя. Если даже все сойдет благополучно, то все равно дорогу здесь не проложат. Надо найти удобный перевал. Да и вывершили мы не тот Мякит: поднимались по его правому истоку, а надо было по левому... Пошли назад, к развилке Мякита...

Лишь на другой день по левому истоку Мякита перевалили в долину реки, которая, по всем соображениям, впадает в Малтан или Бохапчу. Она повела на юг. И хотя потом круто повернула на запад, а времени оставалось очень мало, Цареградский, чтобы больше не плутать, твердо решил держаться ее течения.

Дошли до самого устья и оказались как раз на том месте, где зимой встретили тунгуса и от него узнали, что люди Билибина на Среднекане. Теперь с еще большей уверенностью двинулись вверх по правому берегу Малтана, На косах меж кустов попадались обломки досок, весел, обрывки веревок – следы последнего сплава. Через день вступили в Элекчан.

Тут уже был поселок: постройки, склады, палатки, но без людей. Один лишь заведующий, он же и кладовщик и сторож перевалбазы – высокий, плечистый старик с раздвоенной пышной бородой.

– Не боишься, отец, с таким богатством?

– А кого? Туземцы чужое не тронут, разбойников пока нет, разве медведь, да и он теперича сытый, спать ложится.

– Билибин здесь не проходил? Знаешь его?

– Кто ж его не знает? Мужик заметный, борода, как у меня. Однако, не проходил.

– И Раковский, длинноносый такой, не проходил?

– Никто не проходил. Располагайтесь, хором много, харча вдоволь...

– Нет, нам некогда. А записку, пожалуй, оставим.

Валентин набросал:

«Юрий! Долину Мякита прошли. Она вполне проходима и может служить для постройки дороги. Мы идем медленно, не больше 20—25 км в день. Лошади сильно сбили копыта и почти вышли из строя. Но надеюсь быть в Оле к назначенному сроку. Выходим на последний перевал. Догоняй!

В. Цареградский. 16 сентября 1929 г.».

Последний перевал был памятен Валентину. Почти год назад он с отрядом Бертина пережил здесь много неприятных часов, после которых отказался от попытки пробиваться по глубокому снегу на Колыму и вернулся в Олу, оставив Бертина, Игнатьева и еще двоих. И сейчас этот злосчастный перевал не сулил ничего доброго, хотя большого снега не было, местами желтела сухая трава...

– Родные места! – возрадовался Игнатьев.– Поохотились мы здесь с Эрнестом! Куропаток руками хватали! Зайцев лыжами давили!

– И сами чуть... – не договорил Цареградский.

– Демка сюда прибежал. Всех перепугал... Нет, места тут добрые, и страшного ничего нет. Через час перевалим.

Игнатьев оказался прав. Как-то незаметно, без особого труда поднялись на плоскогорье. Здесь у подножия высокого гольца росла корявая лиственница, ветрами скривленная на юг. Она еще золотилась мягкой хвоей и красовалась, обвешанная разноцветными лоскутками, ленточками – знаками благодарности тунгусов какому-то богу за успешно преодоленный перевал.

Возле священной лиственницы случилась и приятная встреча. Связка навьюченных лошадей, очередной транспорт с провиантом для приисков шел на Элекчанскую перевалбазу.

– Доробо, догор! – протянул руку якут, и Валентин узнал в нем Петра Медова.

Первые вопросы:

– Билибина не видел? Раковского не встречал?

– Улахан тайон кыхылбыттыхтах – тама! Тайон Мурун – тама! Псе баши люди тама! – весело махал обеими руками якут в сторону Олы.

– А пароход есть?

– И пароход тама! Улахан пароход «Поропский»!

– «Воровский»?

– О-о! Тайон пароход!

– Надо спешить.

До Ольского селения оставалось дней шесть хорошего пути. Но лошади вконец обезножили. Мучительно жалко было поднимать их по утрам. Часа через четыре они расхаживались, вроде переставали хромать, и тогда решались подстегивать их прутиками.

Валентин все больше подумывал, не отправиться ли ему одному, налегке, чтоб успеть к пароходу и предупредить: остальные идут. Но километрах в шестидесяти от Олы опять, как в повторном кино, та же задержка, та же встреча, что была и у Билибина, с тем же непросыхающим Степкой Бондарем и та же пьяная болтовня о какой-то чистке, и то же приглашение:

– Иди ко мне геолухом...

– Но я не совсем геолог, а палеонтолог, специалист по ископаемой флоре и фауне...

– К черту спецов и всякую флору! Будешь официально главным геолухом!

– Мы с Билибиным должны возвратиться в Ленинград и составлять отчет.

– К черту Билибина, Ленинград, отчеты!..

– И сделать доклад правительству.

– Я официально хочу спать. Завтра покалякаем...– и Бондарь повалился на оленьи шкуры.

Цареградский, Игнатьев, Гарец выбрались из палатки и, благо лошадей они не развьючивали, а весь табор мертвецки дрыхнул, поспешили вперед. С наступлением темноты, не разжигая костра, натянули палатку. Всю ночь кони тревожно ржали.

На рассвете увидели, что ночевали на медвежьей рыбалке. Ее хозяин разогнал коней так, что целый день их пришлось искать. Валентин окончательно решился оставить отряд и пошел пешком один.

Еще не брезжило, когда он добрался до юрты Макара

Медова. Валентин почувствовал какой-то холодок в старике:

– Перевези, догор, очень тороплюсь.

Макар Захарович отказывался, говорил, что у него лодки своей нет... Валентин хотел броситься вплавь, стал разуваться.

– Той,– остановил якут и пошел куда-то вверх по реке.

Через полчаса подбечевал долбленку:

– Тунгуска.

Втиснулись в узенькую ветку, и Медов, стоя, ловко орудуя одним шестом, погнал ее наискось течения.

– Как у тебя с тунгусами-то? Помирились?

Макар не отвечал.

– В тузрик обращался?

– Петка бумага писал.

– Ну, и что? Тузрик отменил приговор туземцев? – допытывался Валентин, но старик молчал, и Цареградский понял почему: – Симбир бумага?

– Симбир бумага,– согласно покачал седой головой якут.

– Ну, ничего, все уладится. Тузрик, говорят, здорово почистили? Теперь новый тузрик! Ты на чистке был?

– Была моя.

– Ну, и что? Как было-то?

Медов, как все туземцы, прежде охотно делился новостями-капсе, но на этот раз выдавил из себя всего одну фразу:

– Берлога одна, медведей много.

Валентин больше не расспрашивал ни о чем, распрощался на другом берегу и скорым шагом полетел в Олу.

– Баши – школа! – крикнул вдогонку якут.

– Понял, Макар Захарович! Спасибо, догор!

Двадцать с лишним верст Цареградский отмахал за какие-нибудь три часа. Ольская деревня, когда подошел к ее околице, еще спала. Даже собаки и те не встретили своим обычным бешеным лаем. Одна лениво потявкала, другая завыла, третья подхватила, и тоскливый скулеж, как бывало перед пургой, заскрежетал по сердцу, наполняя его недобрыми предчувствиями. Где находилась школа, Валентин знал хорошо и в полутьме, никого не спрашивая, кратчайшими тропинками устремился к ней,

С порога закричал:

– Юра! Сережа! Здесь вы еще?..