Текст книги "Золотая Колыма"

Автор книги: Герман Волков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

БОЛЬШОЙ АРГИШ

Напраслину возводили на Демку. Пес, оставшись на торце застрявшего плота, не испугался ледяной воды, не обиделся на геологов, которые забыли перенести его вместе с грузом на берег. Демка, видно, не хотел мешать людям, всю ночь возившимся с подмоченными тюками. Пес до утра пролежал на одном месте, не меняя положения.

На рассвете, когда начали снимать плот с камня и Билибин перетащил Демку на берег, пес припустил по твердой, морозцем схваченной земле, чтоб размяться и согреться. Запахи осенней дичи увлекли его далеко в глубь тайги.

Слышал он и первый и второй выстрелы ружья Степана

Степановича, возвращался на оба сигнала, но всякий раз птицы отвлекали его. Когда пес вернулся на место ночевки, он не увидел ни плотов, ни хозяина, никого. Бросился в реку, поплыл вниз по течению.

Своих он не догнал. Видимо, скалы бохапчинского ущелья и бешеная вода помешали, а может, след не нашел. Возвратился на то же место, к порогу Два Медведя, долго рыскал в окрестностях и несколько ночей голосил на камне...

Якут-заика и его мальчонка манили собаку, соблазняли мясом, но пес не подошел к ним. Поджав хвост, уныло потрусил берегом вверх по реке.

Где мелкой дресвой, где по обледенелым валунам, где полегшим кедровником, где водой и заберегами, Демка пробрался до устья Малтана, а от него – почти до самого его истока.

Добрался до Белогорья, а оттуда по тропе, где встречался лошадиный помет, поднялся на перевал и здесь, уже в ноябре, через два месяца после разлуки с людьми, услышал знакомые запахи. Они его привели на Элекчанское зимовье, и он с ликующим визгом бросился на плечи Эрнеста Бертина, обслюнявил обвислые усы Павличенко, а Игнатьеву чуть было совсем не свернул его и без того кривой нос. Признали пса только по длинным ушам, до того он изменился.

– Д-д-емка! Лопоухий! Ты-т-ты? – оторопел Бертин.

Карие собачьи глаза были полны слез и сияли. И все он куда-то порывался: то на север, в сторону Колымы, то на запад, где Бохапча, то на юг.

Эрнеста Петровича обожгла страшная мысль, и он в тот же день, 9 ноября, написал:

«В. А., с нашим первым отрядом случилась, вероятно, какая-то неприятность...»

С этим письмом Бертин направил в Олу Евгения Игнатьева, а сам распорядился как можно быстрее собираться в поход на поиски отряда Билибина.

Выстругали три пары широких, более надежных лыж, смастерили три нарты. Через неделю встали на лыжи, впряглись в нарты и потянули. Шли на северо-восток по компасу, по солнцу и звездам. Эрнест Петрович ворошил свою память, силясь представить ту спичечную карту, которую складывал когда-то Казанли на земляном полу юрты Макара Медова, ругал себя за то, что он, хитроумный, не зарисовал тогда эту карту.

На перевал карабкались десять дней. Снег был глубок и рыхл. В день больше десяти километров не делали.

Надеялись: за перевалом станет легче – все-таки спуск, а не подъем, да и снег на северных склонах должен быть покрепче. Но эти надежды не сбылись. Река по ту сторону – как догадались, Талая – вся была в полыньях и пропаринах, прикрытых туманом. По льду идти опасно, продирались берегом, застревая в кустах и меж камней.

Эрнест помнил, что Талая выходит к Буюнде, в долину Диких Оленей – широкую, раздольную. На Буюнде пошли наледи. Они возникали на глазах то спереди, то сзади: взрыв – и из-подо льда вырывается вода. Шли в воде по колено и выше. Выбирал путь Демка. Где он бежал, а не плыл, там и шли. Наледь минуют – скорее разводить костер: сушить валенки и портянки, ноги натирать спиртом.

Остановились на очередную ночевку у какого-то распадка. Бертин знал, что Буюнда впадает в Колыму ниже Среднекана километров на сотню с гаком. Если идти до устья Буюнды, то придется возвращаться на юг по Колыме – до Среднекана. Это займет дней двадцать. Не годится! Надо, как говорили Медов и Кылланах, где-то сворачивать от Буюнды влево, в какой-то распадок, по какому-то притоку, помнится, вроде бы Гербе... А затем еще по какому-то притоку этой Гербы переваливать Среднекан. Но где этот распадок? Где эта Герба? Распадков, речушек, впадающих в Буюнду слева,– множество.

Наутро на горизонте увидели облачко. Олени? Облачко наплывало медленно. Наконец стали вырисовываться олени с ветвистыми рогами, нарты, люди! Насчитали двадцать нарт. Аргиш!

Первым на верховом олене подскочил Давид Дмитриев, сын столетнего Кылланаха.

– Свои, однако,– удивился он.

– Свои! – набросились на него трое, стащили с оленя и чуть не задушили в объятиях.

– Г-г-де з-з-здесь эта чертова р-речка Герба? – закричал Эрнест.

– Вот она, однако.

– У-у, скаженная...

Оленей в караване было штук полтораста, каюров – с десяток. Семь пассажиров и почти все знакомые: заиндевелый, как сосулька, доктор Переяслов, горный инженер Матицев, горный смотритель Петр Кондратов...

Сразу стало шумно, весело в устье Гербы. Устроили дневку, чтоб завтра со свежими силами брать Среднеканский перевал.

Через два дня спустились в Долину Рябчиков,

А еще через день Демка напал на лыжный след своего хозяина Степана Степановича, рванулся вперед и скрылся за невысоким каменистым утесом.

Бертин погнался за ним на лыжах по хорошо укатанной лыжне, но догнать не мог.

А тут с того же утеса свалился прямо на лыжню человек в овчинном тулупе с обкромсанными полами:

– Сафейка я! Сафейка! Товарищи, спасите! Едят меня... едят... Вот шубу ели...

Бертин оттолкнул его как сумасшедшего:

– Билибин где?

– И Билибу едят...

– Где Билибин? – тормошил Сафейку Эрнест.– Где наши?

– Там наши!

Бертин, за ним Белугин и Павличенко бросились в неширокую тихую долину, по Демкиным следам.

Демка мчался к лабазу, рядом с которым у костра сидели два человека на корточках и что-то варили в котле.

Первым увидел собаку Алехин:

– Степан, ружье! Мясо бежит!

Степан Степанович обернулся:

– Демка! Сукин сын!

Из барака, толкая друг друга, выбежали Билибин, Лунеко и Чистяков.

Подбежали на лыжах Бертин, Белугин, Павличенко.

– Ж-ж-жив, Юрий Александрович! Ж-ж-живы, черти! А мы чего только не думали! Демка вернулся, а от вас ни слуху ни духу... А тут Сафейка: съели Билибу...

– Я сам сейчас кого угодно съем.

– 3-з-здорово, Степан! 3-з-здорово, Алеха! Что варите?

– Обед для вас готовим: бульон из конской шкуры!

– Хорошо! А я к конскому бульону коньяк привез! Принимай, Юрий Александрович, пять звездочек. А это – шоколад. Все это – подарочек от моего брата, А это – письма вам и Раковскому.

– Сон-то мой в руку,– обрадовался Билибин.

Сергей Дмитриевич в это время был на стане прииска.

За ним послали Сафейку. Раковский помчался на базу. По дороге встретил Переяслова. Они заявились в барак, когда там уже разгорелся пир.

– Голубчики, голубчики,– заволновался доктор Переделов,– много не ешьте, опасно...

Вольдемар Петрович Бертин писал Билибину и Раковскому примерно одно и то же: передавал приветы от всех алданских знакомых и от жены Тани, желал найти хорошее золото. Сообщил он также о том, что на Алдан приезжал председатель Союззолота товарищ Серебровский, говорил о большом развертывании золотоискательских работ в Сибири и на Дальнем Востоке, поставил задачу – «расшевелить золотое болото». Говорили с ним и о Колыме и о Чукотке. И тут же, в Незаметном, Серебровский издал приказ отправить на Чукотский полуостров экспедицию в тридцать пять человек во главе с Вольдемаром Петровичем. Письмо было написано во Владивостоке, в конверты вложены фотокарточки, на которых запечатлены все участники Чукотской экспедиции у бухты Золотой Рог.

– Юрий Александрович, теперь дело за нами! Возобновим работы? – сказал Раковский.

– Подкрепимся и начнем! – ответил Билибин.

СПАСИТЕ НАШИ ДУШИ!

На другой же день после прихода первого каравана уполномоченный Якутского ЦИКа Елисей Владимиров пригнал с Таскана одиннадцать оленей – ездовых и на мясо. Ждали из Олы Мюрата со вторым транспортом, и второго января он прибыл.

Ликованию не было конца. На базе соорудили новую вместительную пекарню, Юрий Александрович не забыл Анастасию Тропимну Жукову, современницу Пушкина, и с Елисеем Владимировым направил в Сеймчан хлеб свежей выпечки. На прииске в каждом бараке пекли, жарили, варили. Отовсюду неслись песни. Все ожили.

Оглобин предложил разведчикам встречать Новый год совместно со старателями. Билибин по вполне понятным причинам не пожелал быть в одной компании с ними и остался на базе со своими. Но, дабы не дошло до полного разрыва, к старателям послали Раковского и Бертина.

В январе возобновили разведочные и эксплуатационные работы. Добили и опробовали последние шурфы на разведке Безымянного, приступили к строительству новой базы на терраске Среднекана, недалеко от приисковой конторы, и начали нарезку шурфов ниже устья Безымянного, у ручья, который позже назовут Кварцевым.

Золотой пятачок за зиму перелопатили вдоль и поперек. Пофартило артелям Сологуба и Тюркина – напали на богатые кочки. Хабаровцы и корейцы рыли и мыли рядом, но им не везло: даже знаков не обнаружили.

А тут еще стали прибывать все новые и новые старатели, и всем подавай золотые непочатые деляны.

Лежава-Мюрат, как приехал, тотчас собрал всю свою контору: Оглобина, Поликарпова, новых технических руководителей Матицева и Кондрашова, снабженцев Кондратьева и Овсянникова. Пригласил на совещание Билибина и Цареградского.

Первое слово предоставил Юрию Александровичу. Билибин положил на стол заявку Поликарпова и шурфовочный журнал Раковского. Без всяких предисловий заявил:

– Заявка не подтвердилась,– накрыл ее широкой ладонью, а другой рукой, как на свидетеля, показал на журнал: – Долина на Безымянном пуста.– Заключил: – От разведки, поставленной без предварительных летних поисков, на основании одних заявок, нельзя ожидать хороших результатов.

Поликарпов сидел напротив, хмуро повесив голову.

Таким же сумрачным был и Лежава-Мюрат. Всегда энергичный, бодрый, он заметно растерялся:

– Что же нам делать, товарищи? Сюда понаехало почти сто человек, и с нашего ведома и без. Все – за золотом. С великим трудом мы снабдили их всем необходимым. А золота – нет? Что же делать, товарищ Билибин?

– Летом развернем поиски. А пока поставим разведку вниз по Среднекану и вверх. Организуем два разведрайона,– ответил Юрий Александрович.

Царьградскому было жалко смотреть и на Поликарпова, и на Лежаву-Мюрата, да и на Билибина. Валентин взял поликарповкую заявку, прочитал еще раз и осторожно начал:

– Может, не вполне грамотно составил заявку товарищ Поликарпов и мы не совсем поняли ее? А вдруг разведку следовало ставить не по долине Безымянного, а, как тут написано, на стрелке этого ключа, то есть в приустьевой части Безымянного, а точнее говоря, от устья Безымянного по пойме и террасе Среднекана или, как сейчас сказал Юрий Александрович, вниз и вверх по долине Среднекана?.. Вы, товарищ Поликарпов, вероятно, это имели в виду и думали, что Безымянный выносит золото...

Поликарпов так не думал и еще ниже опустил голову.

– Безымянный ничего не выносит,– отчеканил Билибин.– Я сказал: его долина пуста.

– Но, насколько я понимаю вас,– оживился Лежава-Мюрат,– заявка Поликарпова еще будет проверяться?

– Можете понимать и так. Я повторяю, мы будем разведывать долину Среднекана вниз и вверх от устья Безымянного, но уже без особой надежды на положительные результаты. Откровенно говоря, я организую два разведрайона больше для того, чтоб рабочие не сидели без дела, ибо люди в таких условиях, как здесь, могут озвереть не только от голода, но и от сытого безделья... Советую и вам об этом подумать, занять старателей делом...

– Вы бросаете SOS,– загорячился Лежава-Мюрат,– но предлагаете спасать души за счет государства!

– Да, если хотите.

– Но кто это разрешит? Союззолото и товарищ Серебровский отпускали вам и нам...

– Союззолото и очень уважаемый мною товарищ Серебровский отпускали нам средства на разведку. И мы будем вести ее честно, добросовестно, строго по научно разработанной системе. Результаты такой разведки, если они даже будут отрицательными, чести геологов не уронят. Ну, а если они окажутся положительными, мы возрадуемся и будем считать, что нам и вам и товарищу Поликарпову пофартило. А пока, Филипп Романович, не обижайтесь на нас. Мы сделали все по совести, после нас на Безымянном никто ничего не найдет. Я сам был бы несказанно рад, если б подтвердилась ваша заявка. А вас я по-прежнему уважаю, Филипп Романович, и надеюсь на вашу дальнейшую помощь. Вы искали золото в верховьях Среднекана – покажите нам те места, где встречали хотя бы слабые знаки...

– В левой вершине! С удовольствием покажу! – обрадовался Поликарпов.

– Вот и прекрасно! Там мы организуем второй разведрайон. Возможно, кто-нибудь и таинственные Борискины ямы покажет, и Гореловские жилы Розенфельда...

– Александров! – вдруг воскликнул Цареградский.– Он покажет Борискины ямы. Когда я обследовал Тальский минеральный источник, Александров в беседе со мной вскользь упомянул Бориску, и, если я его правильно понял, он похоронил Бориску там, где тот копал шурфы.

Лежава-Мюрат даже привскочил:

– Надо немедленно расспросить этого Александрова, пока он не укатил в Олу! Да и Сафейка... Неужели он не знает, где зарыт его друг Бориска?

– Софрон Иванович не знает,– твердо сказал Поликарпов.– Знал бы – давно привел на Борискины ключи. Мы с ним пуд соли съели, пока искали их.

– Э, Филипп Романыч, можно и десять пудов съесть, а что у человека на душе, не узнать. Но сейчас речь не о Сафейке. С ним, кому надо, разберутся. Говорят, он с бочкаревцами или еще с какими-то бандитами якшался. Милиционер Глущенко давно собирается приехать по его душу. Но это не нашего ума печаль. А вот что делать с нашей сотней душ?

Поликарпов снова сник. Он ведь тоже имел дело с бочкаревцамй в двадцать третьем году, когда отправился на Колыму искать золото – кредитовался у них, правда, через Александрова, но все-таки...

Смутился и Юрий Александрович. Хотел сказать что-то в защиту Гайфуллина, но воздержался.

– Прежде, Валериан Исаакович, я предлагал вашим старателям временно переходить к нам на разведку,– обратился он к Мюрату после паузы,– и товарищ Оглобин меня поддерживал. Ради них даже расценки пересматривали, но никто не пошел. Один лишь Гайфуллин соглашается работать у нас проводником... А теперь у Вас для оплаты труда своих рабочих денег в обрез, к тому же существующие расценки не устраивают ни наших, ни ваших, и мы будем их пересматривать... Условия-то работы здесь потяжелее, чем на Алдане и где-либо.

– Это правильно! Давайте пересматривать вместе! Ведь в конце концов карман у нас один – Союззолото. Как только вернусь в Охотск, свяжусь с Серебровским. Он нас поддержит. И нам с вами надо работать вместе.

– Летом, повторяю,– с жаром заявил Билибин,– мы развернем поиски от Бохапчи до Буюнды и золото найдем! Прииски будут обеспечены! Надо лишь своевременно и побольше завезти продовольствия, чтобы в следующую зиму не повторилась голодовка, а вместе с нею и все прочие «прелести» таежной жизни.

– Не беспокойтесь. Все доставим до весны. Сейчас мы строим перевалбазу на Элекчане. Будем форсировать переброску грузов сначала туда, потом сюда.

– Перевалбаза на Элекчане – это хорошо, там рядом Малтан. Но удастся ли до распутицы на оленях доставить грузы сюда? Весьма сомневаюсь. Нужно налаживать сплав с Элекчанской перевалбазы по Малтану, по Бохапче и сюда – по Колыме. И пока не построена к приискам дорога, каждое лето сплавлять грузы по этим рекам! Это дешево!

– И сердито! – с усмешкой дополнил Лежава-Мюрат.– Опасно, Юрий Александрович, очень опасно. Я не могу рисковать грузами и людьми на каких-то неизведанных бешеных порогах.

– Пороги изведаны. Мы прошли их на плотах по малой воде. А если построить карбасы да пустить весной, по большой воде? Я выделю вам своих лучших лоцманов, даже Степана Степановича! А коли нужно – сам поведу первый карбас.

– Простите, Юрий Александрович, я вас и вашего Степана Степановича очень уважаю, но рисковать мы не можем.

На этом экстренное совещание закрылось.

Билибин не остался ночевать на прииске и пошел с Цареградским на свою базу. Разгоряченный, Юрий Александрович широко шагал по скрипучему снегу, размахивал шапкой, и крепкий мороз был нипочем его огненно-рыжей, голове.

Валентин недоумевал, зачем ему понадобилось настаивать на сплаве. Осторожно спросил:

– Юра, может, я неправильно поступил, подписав с Лежавой договор на снабжение?

– Нет, ничего...

– Так пусть они и снабжают. Чего нам беспокоиться?

Билибин молчал.

– Нам до осени продуктов хватит, а на вторую зиму мы ведь не собираемся оставаться?

– Нет, не собираемся...– ответил Юрий Александрович, словно отмахнулся.

«Ясно. Дело чести»,– решил Цареградский.

И всю остальную дорогу они молчали.

ПОЛИКАРПОВЫ ЯМЫ

На рассвете, ни с кем не попрощавшись, Александров, налегке выехал в Гадлю. Так не вызнали и на этот раз, где похоронил он Бориску.

Через неделю отбыл в Охотск Лежава-Мюрат. Он прихватил с собой до Олы Оглобина, Кондратьева и Овсянникова, чтоб там решить ряд неотложных дел. За управляющего приисковой конторой оставили Матицева.

Вскоре после отъезда Лежавы с третьим транспортом на Среднекан прикатил милиционер Глущенко. Щеголеватый, он сбросил доху и, в лихой кубанке с кокардой, в суконной черной шинели, в маленьких юфтовых сапожках с подковками, звонко застучал по мерзлым половицам бараков.

Поговаривали, что Глущенко непременно заберет Волкова или Тюркина или кого-нибудь из артельщиков, ставивших на карту жизнь Билибина, Сафейки и Оглобина. А Глущенко взял Сафи Гайфуллина, предъявив ему по всей форме ордер на арест из Николаевска-на-Амуре, и увез.

Пошли суды-пересуды. Ольчане Бовыкин, Якушков, Беляев и ямский житель Канов знали Гайфуллина давно. Михаил Канов, Сафейка и Бориска еще при царе служили конюхами у шустовского приказчика Розенфельда, тогда же и золотишко искали. Теперь же туземцы, ольчане и ямский житель, вспоминали, что Гайфуллина при Советской власти не впервой берут под стражу. Но не за золото, а за иные дела: был он вроде в бочкаревской банде не только проводником...

Новых старателей такое объяснение не устраивало. Тут зарыта другая собака. Недаром «турки» и «волки» многозначительно намекали на байку, которую будто бы– плел однажды Сафейка про своего дружка.

Шел Бориска один, а навстречу ему хозяин тайги. У Бориски ни ружья, ни ножа. Схватил он камень, и медведь схватил камень. Бориска метнул и угодил хозяину под самый хвост. Мишка взревел и, прежде чем убежать, метнул булыжник в Бориску. И попал в самый лоб. С тех пор осталась у Бориски над правым глазом вмятина, башка побаливала, и умом он маленько тронулся. Но в тот момент ту булыгу Бориска поднял, хотел вдогон медведю пустить, однако чует, тяжелая очень, и видит, камень вовсе не камень, а как есть самородочек фунта на три. Бориска и про боль забыл, начал копать землю, где мишка камень поднял. Все ногти поломал, пальцы и ладони в кровь источил, но ничего не нашел. Через год тайком один, никого не взял,– и на то место. Всю зиму там ковырял, мерзляк долбил, пески мыл. Много золота нашел! И кто-то его, видимо, порешил... Весной нашли его на дне ямы, которую недошурфил, в ней его и похоронили. Нашли и похоронили гадлинские якуты: Кылланах, умерший десять лет назад Колодезников и старик Александров... Колодезников никому не успел поведать, где схоронен Бориска, Кылланах запамятовал, а старик Александров, мужик себе на уме, вроде бы сказывал Поликарпову, но дело темное.

Слушали новички очередную легенду про незадачливого искателя фарта, верили и не верили:

– Ловко врал Сафейка...

– Долбанул своего дружка... И про вмятину здорово придумал. Найдут тело – вмятина. Кто ударил? Ведьмедь!..

– Эх, братцы, найти бы! А ведь где-то тут... Аль зря Сафейка пришел сюда?

– Там заговорит...

Перетолкам не было конца. Гадали и вожделенно посматривали на распадки, укрытые белым саваном. Слухи о Бориске и его фартовых ямах так будоражили хищнические души, что отсутствие разведанных делян не особенно их беспокоило.

Когда же им стали предлагать идти на разные поденные работы и на разведку,– пошли. Соглашались и с нормами и с оплатой.

Из Олы в начале февраля прислали расценки. В них Лежава-Мюрат и Оглобин все расписали: сколько рублей и копеек платить за каждые двадцать сантиметров проходки и на какой глубине, и какого сечения; сколько рублей и копеек прибавлять за пожог, за крепление... Лежава-Мюрат и Оглобин предупреждали, что все разведочные работы производятся согласно указаниям геологов, а дабы не было соблазна мыть пески украдкой, запрещалось иметь на месте работ и в разведочных зимовьях лотки, гребки, ковши. «В случае обнаружения таковых виновные увольняются с работы». И с этим согласились старатели.

В первом разведрайоне новую линию, на девятнадцать шурфов, Билибин разметил ниже недостроенного барака Раковского. Она начиналась на горном берегу, у подножия мрачных гольцов, и спускалась к безымянному ключику, впадающему в Среднекан слева, в километрах десяти от его устья. Ее предстояло разведывать Дуракову, Лунеко, Чистякову, Луневу и Гарецу.

Вторая линия, на семнадцать шурфов, была расположена выше того же барака и недалеко от приискового стана. Билибин назвал ее «эксплуатационной», поскольку предполагалось, что здесь шурфы бить будут сами старатели, а их Юрий Александрович теперь с иронией величал «нашими эксплуататорами».

Эрнеста Бертина начальник экспедиции назначил прорабом второго разведрайона на левую вершину Среднекана, за шестьдесят километров от ключа Безымянного. В распоряжение Бертина были отряжены Алехин, Белугин, Павличенко, Мосунов и Майоров.

С ними, как условились на экстренном совещании, хотел отправиться Поликарпов, чтобы показать те места, где он, Сафейка и Канов в прошлые годы копали ямы и встречали знаки золота. Но Матицев, на которого возложили обязанности управляющего, навязал условие: Поликарпова отпустит, если кто-то из экспедиции будет его замещать.

Пришлось, по просьбе Юрия Александровича, впрягаться в эту лямку Раковскому, хотя у него в связи с перебазированием первого разведрайона и с большим разворотом работ на двух своих линиях дел хватало. Да и предчувствовал Сергей Дмитриевич, что в одной упряжке с неповоротливым Матицевым нарту не потянешь. Одна у него была надежда – на Кондрашова, скромного, добросовестного горного смотрителя, только что окончившего техникум...

Устраивать новый разведрайон вместе с Бертиным, его рабочими и Поликарповым выехали Билибин и Казанли. 23 февраля они перевалили хребет Бахаргычах и на другой день, в воскресенье, точно в 14 часов 9 минут, как отметил в своем дневнике Юрий Александрович, прибыли на развилку Среднекана, туда, где сливались два Среднекана – Правый и Левый.

Филипп Романович Поликарпов предложил немного подняться по Левому Среднекану и вывел их к давно заброшенному зимовью.

– Кто делал избушку, не знаю, и кто тут был раньше меня, тоже не знаю.

– Может, тот Кузнецов, что умер на Талой?

– Может. Но никаких шурфов мы тут не находили, никакого инструмента тоже... Зимовье, видать, охотничье. А может, кто и прятался.

– Не полковник ли Попов, который оставил записку в Сеймчанской церкви о золоте и каком-то водопаде...

– Кто знает, Юрий Александрович! Места тут глухие, кажись, одно зверье живет, ан нет – и люди друг от дружки, как звери, прячутся.

– А водопад, весьма возможно,– Среднеканский котел, который мы только что обходили. Как он летом-то, бушует?

– Бушует, Юрий Александрович, истинный водопад, попадешь в него – не выберешься.

– Ну, точно – Попов. И он из хитрости назвал Среднекан Среднеколымском, а мы с Раковским сразу-то не догадались, думали, ошибся полковник, Верхнеколымск выдал за Среднеколымск. А вы говорите, Филипп Романыч, золото здесь до вас не находили? И не искали?

– Может, и искали, но следа не оставили. Летом разве на косах мыли...

– Т-т-точно, Юрий Александрович! – вставил Эрнест Бертин.– 3-з-зимовье это – р-р-резиденция полковника Попова. А Кузнецова... тот на Талой не умер, его этот полковник убил. И все из-з-за з-з-золота. Якут Александров, видно, знал это, но Цареградскому не проговорился. И Сафейка знал. Не зря его Глущенко забрал.

– Успокойся, Эрнест Петрович,– усмехнулся Билибин.– Полковник – это не по нашей части, пусть ОГПУ ищет, а золото будем искать мы. Как, Филипп Романыч, найдем?

– О Кузнецове я, ей-богу, ничего не слышал и о полковнике не слышал,– заверил Поликарпов,

– А мы о них вас и не спрашиваем. Наше дело – золото искать. Найдем?

– Я все свои ямы покажу.

– Вот и хорошо. Будем считать, что это ваша вторая заявка. И будем надеяться, что Эрнест Петрович со своими молодцами полностью подтвердит ее.

Старое зимовье оказалось непригодным для жилья, его приспособили под склад. Начали рубить новое, которое на карту так и ляжет – Бертинское зимовье и долго будет служить пристанищем на тропе из Олы в Усть-Среднекан. На другой день Казанли с помощью Билибина определил его координаты.

26 февраля Билибин, Бертин и Поликарпов отправились на лыжах обозревать владения второго разведрайона. Филипп Романович был, как никогда, в ударе, охотно показывал и рассказывал. Много говорил и о себе, о своей родной Рязанщине, о семье, которая его там ждет, а он здесь вот уже десять лет без малого скитается, все надеясь разбогатеть да купить коровенку, лошаденку.

Билибин был очень доволен Поликарпычем и едва поспевал записывать за ним то, что касалось разведрайона:

«Первый раз прибыл я в Левый Среднекан в 1924 году, в феврале, вдвоем с Софеем, приступили к шурфовке, выбили четыре шурфа. Шурфы расположены так: один в ключике, который впадает в Среднекан с левой стороны как раз против палаток, глубина его до почвы восемь четвертей, почва – скала сланца, пласту золотоносного четыре четверти. Содержание приблизительно полдоли на лоток. Шурф били вдвоем с Софеем. Остальные три шурфа били в другом ключике, который впадает около устья Левого Среднекана. Содержание такое же, как и в том...

Второй раз я сюда прибыл в 1926 году с Бовыкиным и Кановым, в апреле, пробили 15 шурфов. Три – по ключу против палаток, расстояние между шурфами саженей 20. Содержание одинаково, как и в 1924 году. Один шурф пробили против избушки, посреди долины, глубиной до девяти четвертей, содержание около одной доли. Выше этого шурфа на двести саженей пробили в линию три шурфа, добили, глубина та же и содержание приблизительна то же, но в левом крайнем шурфе содержание лучше.

Пошли еще выше, около полверсты, нарезали в линию четыре шурфа, добили два в правом борту, остальные два не добили: вода помешала. Шурфы эти на таликах встретились первый раз. Вода отливу не поддается. В добитых шурфах содержание примерно три доли на лоток...»

Пользуясь сведениями Поликарпова, 27 февраля начали разбивку шурфовочных линий второго разведрайона.