Текст книги "Казнен неопознанным… Повесть о Степане Халтурине"

Автор книги: Герман Нагаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава вторая

1

В семье Халтуриных «самого» любили и уважали. Уважали и побаивались. Был он справедлив, но нравом крут: иногда слово скажет, а иногда залепит такую затрещину, что в глазах помутится. Правда, это случалось не часто, а все же бывало…

Зато и жилось за «батюшкой» хорошо, спокойно. В доме порядок. В посты – постились, в мясоед – отводили душу. На рождество и сами принимали, и в гости ездили. Зимой, как придет воскресенье, – иди в церковь или на гулянку – запрета нет! Но в будний день и думать не смей, чтоб улизнуть из дома.

Хорошо жилось при батюшке, а все же, когда он уехал, все вздохнули с облегчением. В дом Ксении Афанасьевны стали наведываться соседки, девки выволокли из клети и затащили в комнату сундук с нарядами – стали готовиться к посиделкам. Александр, вернувшись с охоты, сразу же ушел к зазнобе в чужую деревню,

Пашка и Степка стали задерживаться в городе, все хотели встретить ссыльного, узнать про его житье-бытье. Степка даже носил в сумке горшочек меда, который просила передать «несчастному» Ксения Афанасьевна.

Только после масляной, когда почернели дороги и на березах городского сада закричали первые грачи, ребята изумленно ахнули, столкнувшись лицом к лицу со старым знакомым.

– Егор Ильич! Ваше благородие! – растерянно вскричал Пашка, увидев медные пуговицы на темной студенческой шинели.

– Я, я, здравствуйте, друзья! Не забыли, значит? Очень рад.

– Да как же забыть, Егор Ильич? Мы вашу книжку почти наизусть выучили.

– Это хорошо, Степа. Молодцы! Как дома?

– Все здоровы. Мама послала вам меду. Я целый месяц носил его в сумке. А как вы?

– Спасибо! – Понемножку служу. Однако на нас могут обратить внимание: за мной следят. Идите домой и не пытайтесь меня искать. Я сам вас найду… если будет нужно. Передайте сердечный привет родителям. Идите не оглядываясь. Если кто спросит про меня, скажите, мол, спрашивал, где баня. Прощайте!

Ссыльный вскинул голову и зашагал в противоположную сторону.

2

Пришло лето – свежее, зеленое, ласковое. Пашка и Степка шли из училища не по тракту, как зимой, а тропинкой, через лес, где заливались малиновки.

– Ну, Степка, кончилось ученье. Что будем делать теперь?

– Хорошо бы на реку сбегать, покупаться.

– Тятька не пустит – дело какое ни то, найдет.

– А мы скажем – рыбачить.

– Днем какая рыбалка? Разве что к вечеру!

– К вечеру и пойдем. Поедим, и давай ловить жух. У меня в прошлом году на муху ельцы и подъязки брали.

С разговорами братья не заметили, как кончился лес – вышли в поскотину. А тут гумна и огороды – до дому двести шагов.

– Смотри, Степка, ворота распахнуты и телега вывезена в огород – должно, отец куда-то собирается. Гляди, на плетне палатка проветривается… уж не на покос ли?

– Вроде никто еще не едет…

– Мало ли что. Видишь, трава-то какая! И погода – на что лучше!

Подходя к воротам, оба услышали шипящий монотонный звук ручного точила:

– Слышь, Степка, косы точат. Выходит, отудились?

– С собой возьмем удочки, – ободряюще сказал брат, – в озере караси с ладонь.

– Ну что, грамотеи, как дела? Кончились ваши занятия? – спросил отец, пробуя пальцем лезвие косы.

– Кончились… Перевели обоих.

– Вот и ладно. Завтра едем на покос. Глядите, какие косы вам изладили. Ну-ка, достань, Иван.

Иван достал с широкой полки две маленькие косы-горбуши с красными изогнутыми круче топорища ручками.

– Нате, да не порежьтесь, они наточены.

Степка любовно погладил изогнутое, как шея лебедя, отшлифованное держало косы, кончиком большого пальца тронул лезвие:

– Огонь!

– То-то. Скажи спасибо Ивану. – И моя хороша! – довольно ухмыльнулся Пашка

– Идите, мать покормит и поедете купать лошадей.

– Правда? Тогда я на Саврасом! – радостно закричал Степка и бегом кинулся в дом.

К сенокосу в Верхних Журавлях относились серьезно, вдумчиво, готовились к нему исподволь. Сено было основным подспорьем в хозяйстве. Посевы, бывало, то град побьет, то жара иссушит, то сорняки задушат. А сену – все нипочем. Под защитой лесов, на том берегу Вятки, травы росли из года в год. И какие травы!

По весне Вятка разливалась здесь верст на пятнадцать, а местами – и больше. Затопляла и луга, и тайгу, и озера. И травы вымахивали такие, что лошадь скрывали.

В приречных деревнях испокон веков сено считалось «кормильцем». Относились к нему с заботой и почтением. Следили, чтоб не перестояло. Заботились, чтоб посуху скосить и сметать. На сенокос ехали семьями и жили там, на лугах недели по две, а то и по три. Брали с собой не только лошадей, но и коров, и собак. У каждого крестьянина была оборудована на лугах землянка или шалаш, с загонами для скота и с навесами на случай непогоды. Мужики, что поисправней, ставили рубленые сторожки, чтобы и зимой, когда возили сено, было где обогреться.

Весть, что Никифорович в четверг собирается на покос, облетела деревню, и другие мужики тоже стали готовиться. «Раз Никифорович едет, стало быть, он уже побывал в лугах, посмотрел травы. Опоздаешь – не наверстаешь…»

В четверг утро выдалось тихое, лучезарное. Никифорович вышел в огород, оглядел небо с редкими розоватыми облаками, потрогал росу на кустах и довольно крякнул: «Кажется, мы не промахнемся– погодка куда лучше!», – и пошел будить домочадцев…

Пока девки доили коров, а старшие парни укладывали в телеги разный домашний скарб и припасы, Пашка и Степка сбегали в поскотину за лошадями.

Еще не было шести, а уж из дома Халтуриных выехали две подводы с привязанными к ним коровами. На первой сидел сам Николай Никифорович, на второй – Ксения Афанасьевна. Первая подвода была прикрыта брезентовой палаткой, во второй, поверх поклажи, лежали обложенные сеном и обвернутые мешковиной косы, громоздились грабли, торчали, как рогатины, вилы.

Впереди подвод бежала крупная лохматая собака – Тобик, а сзади, мыча и ничего не понимая, лениво брели две телки.

По тропинке до реки всего версты три, а по дороге, в объезд оврага, по спуску к перевозу – около пяти. Поэтому сыновья и дочери Никифоровича пошли пешком, надеясь загодя захватить паром.

Степка, шагая последним, нес удочки, а под рубахой, в потайном кармане, – драгоценный подарок ссыльного.

4

Переправившись через Вятку на пароме, подводы въехали в тенистый лес и двинулись в луга, до которых было верст шесть-семь.

Пашка и Степка, оба в лаптях, в посконных штанах и холщовых рубахах, как и старшие братья, шли за подводами пешком.

В лесу было прохладно, пахло свежей листвой и молодыми медовыми травами. Птичьи трели доносились сверху и снизу.

– Благодать-то какая! – вздохнула Ксения Афанасьевна. – Дух-то какой от цветов – словно в рай попали…

– У меня даже голова закружилась, маманя, – сказала младшая из дочерей – Дарья.

– Залезай на воз, посиди, пройдет…

Скоро дорога вывела на лысый бугор и слева за луговиной открылась река.

– Тять, глянь-ка, сколько народу едет за нами, – сказал шагавший рядом с телегой Иван.

– Верно, – усмехнулся отец, – на пароме две подводы переправляются, да на берегу никак до восьми столпилось. Значит, еще вчера пронюхали, что выезжаем… Ну пусть – веселее будет…

Опять поехали лесом.

Часа через полтора густой дремучий лес оборвался и перед глазами распахнулась широкая луговина с зарослями ивняка и ясеня у небольших заводей, уходящая под уклон к далекой, подернутой дымкой дубраве.

– Ну вот и приехали! – крикнул Никифорович и поворотил лошадь к старому раскидистому дубу, под которым уютно расположилась почерневшая от времени избенка в два окошка. К ней примыкал маленький сарайчик и загоны для скота. У сарая стояло десятка полтора шестов.

– Давай, ребята, распрягайте лошадей, разбирайте поклажу да стройте шалаш, – спрыгнув с воза, приказал отец, а сам пошел в избушку.

Мать, велев Пашке и Степке привязать к колышкам коров, стала распоряжаться: куда что сносить.

Не прошло и часа, как был построен просторный шалаш, сколочен большой стол со скамейками, выкопан в низине новый колодец; и Ксения Афанасьевна принялась готовить у костра завтрак.

Отец и старшие сыновья стали лопатить косы, потом, сняв пояса, построились в шеренгу. Отец сбросил картуз, перекрестился, поплевал на руки и, сказав: «С богом!» – стал размашисто вкашиваться в высокую траву.

– Дзень, дзень, даешь… – запела коса.

Следом за отцом, согнув спину, пошел Иван, за ним другие братья.

– Дзень, дзень, дзень! – пели косы, ж эта однообразная, но сочная и звонкая песня радовала душу.

Пашка и Степка, сняв рубахи, тоже врубились в травостой и проворно орудовали своими маленькими острыми косами. Девки с граблями шли следом, разравнивали сено, чтоб оно легче просыхало.

Ошалевший от радости Тобка носился по лесу, вспугивал рябчиков и отчаянно лаял.

Пройдя по укосу, косари останавливались, лопатили косы, пили холодный квас из берестяного бурака и снова принимались за косьбу.

Лишь перед завтраком на бугре заскрипели колеса и показались из леса первые подводы односельчан.

– Бог на помощь, Николай Никифорович!

– Помогай бог!

– Спасибо! Милости прошу к нашему шалашу! Подводы все подъезжали и подъезжали. Косари табором располагались у леса.

Перед вечером уже по всей луговине, от края до края, пестрели белые и красные рубахи, цветные косынки. Слышался шипящий посвист кос, приглушенная трещотка лопатников и негромкое пение девушек, ворошивших сено, – началась сенокосная страда.

Погода держалась больше недели, и вдруг за одну ночь все переменилось: подул свежий ветер, нагнал тучи, начались дожди.

Дожди, правда, были теплые, небольшие, но такие частые, что трава не успевала просохнуть.

Никифорович сердился, ходил со старшими сыновьями ловить бреднем рыбу, а дочерей и Пашку со Степкой гонял по грибы.

Грибов, особенно белых, в этом году было на редкость много. Их сушили в печке на противне и просто, подвешивая на суровых нитках у дымохода.

Как-то в лесу Степка отстал от своих и вышел к лысому бугру, откуда виднелась река. Сообразив, в какую сторону надо идти, Степка вошел в лес и вдруг услышал крик:

– Ay! Ay!

Крик этот показался Степке тревожным, словно кто-то звал на помощь. Он позвал увязавшегося за ним Тобку и пошел вправо, на крик. Скоро опять послышалось «ау», уже более явственно, и голос показался Степке знакомым.

– Иду! – закричал он в ответ и зашагал навстречу.

– Ау! – прозвучало совсем близко.

Степка, продираясь сквозь мокрую чащу, вышел на полянку и увидел сидящего на пеньке ссыльного.

– Егор Ильич, это вы?

– Степа! – удивленно воскликнул ссыльный и, встав, протянул руку. – Здравствуй, дружок. Здравствуй! А ведь я заблудился. Заблудился, продрог и совсем отчаялся выбраться из лесу. Ты-то знаешь дорогу?

– А как же? Мы здесь на сенокосе. Это недалеко. Пойдемте, у нас обсушитесь и переночуете.

– А не забредем еще дальше?

– Нет, я знаю дорогу.

Где-то рядом гулко залаяла собака. Ссыльный вздрогнул.

– Это наш Тобка, не бойтесь. Наверное, белку или куницу нашел.

Ссыльный поднял корзинку, почти заполненную грибами.

– Это вы с утра столько набрали?

– Да… Поначалу собирал, а уж как заблудился, мне стало не до грибов.

На полянку выскочил Тобка, обдал обоих водяной пылью, обнюхал ссыльного и приветливо замахал хвостом.

– Ну, Тобка, веди нас домой. Пошли! – крикнул Степка.

Тобка запрыгал, радостно завизжал и побежал влево. Стенка и ссыльный пошли за ним.

6

– Мать, Ксюша, гляди, кто к нам пожаловал! – встал с лавки Николай Никифорович и протянул намокшему гостю руку. – Милости просим, Егор Ильич.

– Пожалуйста! Пожалуйста! – засуетилась Ксения Афанасьевна, вытирая фартуком руку и подходя к гостю. – Батюшки, да вы мокрехоньки…

– Дай, мать, переодеться гостю, да выдь отсель на минутку…

– Сейчас, сейчас, – заторопилась хозяйка. Скоро ссыльный, в холщовой Ивановой рубахе, в посконных штанах и в шерстяных носках, сидел за столом и хлебал грибовницу. Его платье и сапоги сушились у печки.

Степка сидел рядом и, слушая рассказ ссыльного, с жадностью ел.

– Я, Николай Никифорович, переправился через реку у города. И старался далеко не забредать. Раза два слышал, как гудели пароходы: это меня успокаивало. А потом зашел в трясину и еле выбрался. Полз на животе…

– Значит, вы в Оленье болото попали. Да-а… Счастливо отделались, Егор Ильич. Много лежит на дне его и нашего брата, и коров, и лошадей. Это Оленье болото в народе зовут «гиблым местом». Редко кто оттуда выбирается. Ох, редко!

Хозяйка перекрестилась:

– Господи помилуй, да как же вы выползли-то?

– Два шеста лежали на зыби, вот я по ним и полз.

– Должно, с прошлого года остались шесты-то, когда у Пахомыча телку спасали, – сказал Степка.

– Если б не шесты, утонул бы я, – осиплым голосом заключил ссыльный.

– Беспеременно бы засосала проклятая топь, – согласился хозяин.

– А когда я выполз, то с испугу пошел в сторону от болота и заблудился. Плутал часа три, потом стал кричать. Никто не откликнулся. Страшно стало. Думаю, медведь услышит мой голос, бросится и задерет.

– Нет, медведь от крика убежит, – усмехнулся Никифорович, – он боится человека. Ежели бы столкнулись с ним – тогда другое дело.

– Шел я молча в одном направлении. Все лес да лес. Опять кричать начал. И вдруг слышу: «Иду!». Это Степа отозвался. Второй раз спас меня от смерти. Если б не медведь, то волки бы наверняка заели.

– Вот блинков горяченьких покушайте, – предложила хозяйка. – Со сметанкой они больно хороши.

– Благодарствую, Ксения Афанасьевна. Прямо закормили вы меня.

– Кушайте на здоровье! Вам надо сейчас согреться.

– Водочки бы хорошо, – сказал Никифорович, – но на покос не берем. Это еще от дедов завещано.

– Спасибо, я не любитель. А почему не берете?

– Мой дед сказывал, будто однажды на покосе мужики перепились, устроили драку и косами до смерти порубили друг друга. С той поры как отрезали: ни одна семья не берет на покос хмельного. Вот кончится страда, вернемся домой – тогда и гульнуть можно… А что, Егор Ильич, как вы устроились? Вроде бы теперь вольно живете?

– Ничего, спасибо. Служу у нотариуса. Снимаю комнату и столуюсь у акцизного чиновника. Хожу отмечаться к исправнику. Живу тихо.

– Не притесняют вас?

– Нет, ничего, но, видимо, следят. Выезжать никуда не разрешают. Даже в Вятку не пускают. А там есть друзья. Проходили по одному делу.

– А все-таки, за что же вам такое наказание? Правда, что вы против царя пошли?

Ссыльный отодвинул оловянную тарелку и, несколько подумав, решительно сказал:

– Правда!

– Господи помилуй! – вздохнула хозяйка и стала истово креститься.

– Ты, мать, пошла бы к девкам на поветь, – прикрикнул сам, – не бабье дело слушать такие речи.

– Сейчас, сейчас, Никифорович, только чайку гостю налью.

– Чайку мы. и сами нальем. Ступай!

– Зачем же, Николай Никифорович? – запротестовал ссыльный. – Нехорошо так…

– Пусть с девками посидит. Ей там лучше… Хозяйка ушла. Никифорович кивнул Степке:

– Накинь крючок, да гляди – что услышишь, чтоб умерло в тебе.

– Не маленький, – обиделся Степка.

– Ну-ну, ладно… Слыхал я, Егор Ильич, что стреляли в царя, но бог будто бы отвел пулю. Верно ли это?

– Не бог отвел пулю, а один подлец, какой-то мастеровой Комиссаров. Под руку толкнул Каракозова в момент выстрела. Бедного Митю повесили, а этого подлеца наградили, сделали героем, спасителем.

– Ну а за что, к примеру, стреляли в царя?

– Как за что? За то, что довел народ до голода и обнищания. За то, что лучших людей России, боровшихся за свободу, посадил в крепость, казнил, сослал на каторгу… Крестьянам дали вольную, а на самом деле обрекли их на голод и рабство. За землю потребовали огромный выкуп. Крестьяне снова должны были идти в кабалу к помещику. Вы, государственные крестьяне не чувствовали такого гнета.

– Ох, Егор Ильич, да разве нам, «государственным», сладко живется? Много ли нас таких-то, что выбились кое-как из нужды? Да и с нас три шкуры дерут. Помимо подушных податей, и везем, и несем, и живность, и продукты – конца нету. Мы тоже в кабале.

– Значит, и вам должно быть понятно, почему стреляли в царя.

– Как не понять? Однако за это жизнью расплачиваться приходится.

– Мы считаем счастьем отдать свою жизнь за свободу народа.

– Это так. Это справедливо… А много ли вас таких смельчаков?

– Пока не очень. Но будет все больше и больше. Борьба только начинается. Наши силы вырастут.

– Вон как… вон как… Да… Однако, кажется, проветрило. И ваша одежа, кажись, просохла. Вы тут переодевайтесь, Егор Ильич, а я схожу взгляну, что на дворе.

Степка, слушавший разговор отца с ссыльным, сидел словно застывший. Но как только отец вышел, он вскочил и бросился к ссыльному.

– Егор Ильич, я готов для вас все сделать. Хотите, я сейчас запрягу лошадь и отвезу вас домой?

– Спасибо, Степа. Это не главное…

– А что же главное?

– Главное, Степа, быть человеком! Быть настоящим человеком, который может постоять за себя и за других.

– Дмитрий, который стрелял в царя, был таким?

– Да, Степа, он был настоящим человеком! Степка хотел что-то сказать, но дверь скрипнула – вошел отец.

– Проветривает, но еще сыровато – косить нельзя. А вы уж оделись?

– Спасибо! Все высохло. Я, пожалуй, пойду.

– А я велел лошадь запрячь. Ивана посылаю бабку проведать. Ведь она там одна с овцами, курами да цыплятами. Он вас и довезет до города.

– Да ведь в объезд придется?

– Ну, семь верст – не околица.

– Тять, и я поеду, – попросился Степка.

– Это зачем? Вон девки и мать по грибы собираются. Вы с Пашкой с ними пойдете. Иди-ка лучше под навес да насыпь Егору Ильичу кузовок белых.

– Что вы? Зачем?

– Неловко из лесу-то пустому идти. Засмеют ребятишки.

Степка бросился под навес и скоро с полной корзинкой боровиков вернулся к телеге, где сидели ссыльный и Иван.

– Ну, с богом, Егор Ильич! Заглядывайте к нам, будем рады.

– Спасибо! Сердечное спасибо вам! – крикнул ссыльный.

Лошадь круто поворотила, и телега, громыхая, скрылась в лесу.

7

Наступила зима. О ссыльном ничего не было слышно. Ребята его не встречали, сам он тоже не подавал вестей.

– Должно быть, сослали в другое место, куда-нибудь подальше, может, в Сибирь, – сказал как-то Николай Никифорович. – А жалко, человек-то хороший.

– Мне чай подарил, – отерев кончиком платка слезу, сказала Ксения Афанасьевна. – До сих пор коробочка-то почти полна, только по большим праздникам завариваю.

– А может, и помер человек, – прошамкала бабка беззубым ртом.:– Долго ли на чужбине-то? Чай, тосковал, сердечный…

– Да, жалко беднягу, – согласился Николай Никифорович, – по душе он мне пришелся. Смелый был человек и башковитый. Мне, говорит, за народ жизню отдать не жалко. Вот каков человек…

О ссыльном поговорили и стали его забывать…

Прошел еще год. За это время Николай Никифорович женил двоих сыновей. Хлопот и забот прибавилось. О ссыльном совсем забыли, только Степка иногда показывал товарищам заветную книжечку и с гордостью говорил:

– Это мне подарил студент Евпиногор.

Подошла весна 1871 года. Степа Халтурин заканчивал третий класс и через месяц с небольшим должен был расстаться с уездным поселянским училищем. Ему шел пятнадцатый год. Рослый, живой и смышленый, он давно постиг все крестьянские работы и теперь вынашивал мечту поехать куда-нибудь учиться дальше. Учительница Клавдия Васильевна очень любила Степу и обещала ему похвальный лист.

И вот когда уже до конца классных занятий оставалось меньше месяца, Клавдия Васильевна тяжело заболела. Два дня ученики сидели одни, читали вслух по очереди, а потом пришла заведующая и отпустила их до понедельника.

В понедельник заведующая, учившая второклассников, вошла в класс с худощавым человеком, с темной окладистой бородкой, в железных очках:

– Вот, дети, ваш новый учитель. Он будет временно замещать Клавдию Васильевну. Его зовут Евпиногор Ильич.

Степка, копавшийся в парте, услышав это имя, вдруг вскочил и впился глазами в нового учителя. «Неужели? Неужели это он?»

Здравствуйте, ребята! – глуховато, но очень задушевно сказал учитель. – Ну что же, начнем занятия. Для начала я сам почитаю вам, а потом спрошу, что вы прошли.

Заведующая, видя, что ученики сидят смирно, тихонько вышла.

Учитель раскрыл принесенную с собой книгу.

– Читали ли вы сочинения поэта Некрасова?

– Только про Мазая и зайцев, – сказал веснушчатый мальчик на третьей парте.

– Это хорошо. Но есть и другие стихи. Слышали вы что-нибудь про железные дороги, про поезда, которые ходят по рельсам?

– Слыхали, да мало.

– А я сам ездил на поезде по железной дороге.

– Страшно, наверное? – спросили с задней парты.

– Только вначале. А потом хорошо! Сидишь, как в комнате, на кожаной скамейке и смотришь в окно. Немножко трясет, но скоро это перестаешь замечать. А паровоз шипит, свистит, пускает дым, сыплет искрами и летит так, что дух захватывает. Важно!

– И далеко можно ехать?

– Я ехал из Петербурга в Москву – около семисот верст… А теперь послушайте о тех, кто строил железную дорогу.

Учитель откашлялся и начал неторопливо и тихо, как бы шепотом. Ребята, вытянув шеи, придвинулись, чтоб лучше слышать.

Голос учителя все крепчал и крепчал:

– В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Ребята открыли рты: им никто никогда не читал такого.

– Мы надрывались под зноем, под холодом,

С вечно согнутой спиной,

Жили, в землянках, боролися с голодом,

Мерзли и мокли, болели цингой.

Учитель остановился и шепотом спросил:

– Не устали?

– Нет! Нет! Нет! – послышались взволнованные голоса.

– Хорошо. Тогда слушайте дальше. Почувствовав, что ребята увлечены, захвачены,

учитель повысил голос, который стал слегка вибрировать, и закончил страстно, взволнованно:

– Да не робей за отчизну любезную…

Вынес достаточно русский народ,

Вынес и эту дорогу железную

– Вынесет все, что господь ни пошлет!

Вынесет все – и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Жаль только – жить в эту пору прекрасную

Уж не придется – ни мне, ни тебе.

Учитель приподнял голову и увидел, что ребята замерли. Они впервые услышали такие правдивые и режущие своей прямотой слова о жизни народа. Никто долго не решался нарушить молчание. Учитель захлопнул книгу и встал.

– Ну а теперь давайте поговорим о том, что вы прошли.

В этот миг училищный сторож зазвонил у самой двери.

Ребята соскочили со своих мест и тесным кольцом окружили учителя. Их сердца были покорены.

8

Когда Евпиногор Ильич вышел из училища, с лежавших у ворот бревен поднялась целая толпа ребятишек: тут были и второклассники, и совсем малыши.

Степка уже успел шепнуть самым верным товарищам, что учитель этот сослан в Орлов за покушение на царя.

Евпиногор Ильич остановился, сквозь очки строго посмотрел на учеников и, взглянув на Степку, пальцем поманил его к себе.

– Степа, скажи ребятам, что меня провожать не надо. Предупреди, чтоб и ко мне никто не заходил ни днем, ни вечером. Понял?

Степка понимающе кивнул, бросился к ребятам, решительным взмахом руки указал им на бревна… И ближе узнав своих питомцев, Евпиногор Ильич продолжал держаться с ними на расстоянии, встретив кого-нибудь на улице, никогда не останавливался – чтоб не дать повода к лишним подозрениям.

Зато в классе охотно оставался после уроков и читал ученикам стихи и рассказы, от которых они и плакали, и смеялись, и начинали понимать, в чем зло и в чем добро.

Запрет провожать и навещать нового учителя создал вокруг его имени ореол таинственности. Сердца подростков тянулись к нему, и не раз после уроков ребята просили Евпиногора Ильича рассказать о Петербурге, о себе, о своих друзьях.

Евпиногору Ильичу и самому хотелось многое поведать ученикам, но он боялся, что об этом будет, знать весь город и дело может обернуться плохо.

Ему казалось более безопасным читать детям книжки, дозволенные цензурой, но сопровождать чтение своими пояснениями.

В его чтении совершенно по-другому прозвучал рассказ Тургенева «Муму». Этот рассказ читала

Клавдия Ивановна во втором классе. Тогда его прослушали с интересом. Сейчас, слушая Тургенева, ученики смахивали рукавами слезы, от души жалели и немого Герасима и бедную Муму.

Перед самыми экзаменами Евпиногор Ильич принес в класс газету и положил ее на столе, чтобы видели все. Когда прозвучал последний звонок, он многозначительно поднял руку:

– Сегодня я решил вам кое-что почитать. Кто не желает оставаться – может идти домой.

Ребята еще во время перемены украдкой взглядывали на газету, но ничего не могли понять. Теперь они догадались, зачем газета появилась в классе.

– Читайте, господин учитель! – закричал дежурный по классу. – Никто домой не пойдет.

Евпиногор Ильич подошел к карте Европы, висевшей на стене, и неторопливо обвел указкой кусочек суши между двумя морями:

– Знаете ли вы, как называется эта страна? – Франция! – крикнул Степка.

– Правильно, Халтурин. В этой стране живут французы, которые в 1812 году пытались завоевать Россию, потому что тогда Францией правил властолюбивый и алчный император Наполеон. Как вы, очевидно, знаете, Наполеон был разбит Кутузовым и изгнан из России. Русские солдаты вошли в Париж. Наполеон был сослан на остров Святой Елены и там умер. Францией правили короли, потом богатые торговцы, опять император и затем буржуа. А совсем недавно во Франции была революция – к власти пришел народ. Была создана Парижская коммуна. Вот послушайте, – учитель развернул газету и вдохновенно прочитал маленькое сообщение, где говорилось, что власть в Париже захватили вооруженные рабочие и ремесленники.

Ученики сидели, навострив уши, не зная, как себя вести.

– А что, Евпиногор Ильич, это хорошо, что во Франции революция и коммуна? – спросил Степка.

– Это замечательно! Это значит, что народ прогнал богачей и сам будет управлять страной. Теперь там простые люди, как вы, обретут свободу, будут жить хорошо и никто не посмеет их обидеть.

– А у нас? – послышался чей-то голос из угла.

– Что у нас? – смутился учитель. – У нас… есть смелые люди, которые мечтают о революции, но пока их ссылают и вешают. Правда, они не сдаются, продолжают борьбу. И революция рано или поздно, но, безусловно, будет у нас совершена. Может быть, это суждено сделать не им, а вам – юному поколению, стоящему на пороге жизни.

– А что для этого надо?

– Надо учиться, друзья мои. Это самое главное, что от вас требуется. Учиться и верить! Верить в будущее. Сегодня победили французы, завтра победим мы!

9

Степка вернулся домой возбужденный. За обедом рассказывал отцу и братьям об учителе, о том, как тот читал газету о революции во Франции.

Отец долго жевал ус, думая об услышанном.

– Не должно быть, чтобы короли да буржуи допустили к власти рабочих и ремесленников. У них же войска! А своих не хватит – в других странах наймут. Наш царь поможет. Нет, удушат они народ, удушат…

Степка всю ночь метался, думал о революции во Франции, видел страшные сны. Ему пригрезилось, будто он сам шагал с красным флагом по Парижу. Утром, раньше обычного он убежал в город.

Училищный сторож, бывший николаевский солдат с бравыми прокопченными усами, сидел на крылечке, курил.

– Сегодня занятиев не будет, – объявил он.

– Почему так?

– Учителя арестовали жандармы.

– Евпиногора Ильича?

– Его.

– За что же? – дрогнувшим голосом спросил Степка.

– Не знаю, не при мне арестовывали,

– Да может, неправда?

– Сам видел, как его в Вятку повезли…