Текст книги "Казнен неопознанным… Повесть о Степане Халтурине"
Автор книги: Герман Нагаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
– Тут по уставу надо собирать комитет.
– Разве соберешь сейчас? Ведь почти все работают.
– Ты на извозчике, Петр?
– Да.
– Едем к забастовщикам, там на месте решим, что делать…
4
«Держаться! Держаться! Держаться! Держаться во что бы то ни стало! Наши братья-рабочие из Северного союза помогут нам деньгами из своей кассы, организуют сбор средств на других заводах Петербурга. Они не дадут нам умереть с голоду. Дружные братья-ткачи! Один за всех и все за одного! Заставим хозяев уважать наши требования!»
Эти и подобные – им слова произносились на рабочих сходках, выкрикивались у ворот фабрики, где толпились рабочие, передавались из уст в уста.
Несмотря на полицейских и жандармов, рабочие не расходились. На этот раз они верили в успех, потому что знали – стачкой руководит Северный союз русских рабочих…
Халтурин, Моисеевне, Абраменков на квартире одного из ткачей спешно составляли листовку:
«Братья рабочие!
Мы поднялись потому, что не можем больше терпеть гнет и издевательства, мы требуем от хозяев восстановить на работе всех уволенных рабочих. Мы требуем сократить рабочий день до одиннадцати с половиной часов. Мы требуем сократить штрафы и увеличить расценки! Мы требуем убрать неугодных нам мастеров!..»
Листовка была отпечатана днем, а к вечеру ее читали не только на Новой бумагопрядильной, но и на других заводах Петербурга.
Степан все время был со стачечниками и только ночью пробрался проходными дворами, сквозь заставы полиции домой. А утром, чуть свет его разбудил Абраменков.
– Что случилось? – проведя гостя в комнату, с тревогой спросил Степан. – Неужели стачку подавили?
– Нет, Степан Николаевич, совсем наоборот, стачка разрастается! Только сейчас узнали: забастовала фабрика Шау.
– Неужели? Они присоединились к ткачам бумагопрядильни?
– Да! Выдвинули те же требования.
– Лихо! – радостно воскликнул Степан.
– Моисеенко прислал за тобой. Мы считаем, что надо поднимать другие заводы.
– Хорошо бы! Но нам нельзя распыляться. Сил пока мало. Иди на фабрику Шау и постарайся подбодрить рабочих. Я же на извозчике объеду ближайшие заводы, попробую собрать членов комитета. Надо обсудить, как действовать дальше.
– Хорошо. А что, Обнорский еще не приехал?
– Нет. Его задержка очень беспокоит меня. Как он нужен сейчас!
– Да… Ну, может, еще объявится. Так я бегу, Степан Николаевич.
– Желаю успехов! Я тоже еду!
Грузный, сильный Абраменков кивнул, на цыпочках вышел из комнаты и неслышно притворил дверь…
Днем, когда Степану удалось разыскать и оповестить нескольких членов комитета выборных, он поспешил на фабрику Шау.
Около фабрики стояли наряды полиции. Во дворах – конные жандармы.
Степан отпустил извозчика и стал пробираться пешком. Когда до фабрики оставалось квартала полтора, Степана кто-то окликнул из пустого подъезда. Голос показался знакомым. Степан вернулся и, проходя мимо, заглянул в дверь.
– Абраменков? Ты что тут? – шепотом спросил Степан, войдя в подъезд.
– Жду тебя, Степан Николаевич, чтобы предупредить – на фабрику ходить нельзя. Там полно жандармов и шпиков – похватали много наших.
– А что с забастовкой?
– Сорвалась! – прошептал Абраменков. – Хозяева объявили рабочих бунтовщиками и уволили всех до единого.
– А сколько их было?
– Двести пятьдесят человек!
– Так это же сила! Что же они?
– Растерялись. Упали духом…
– Эк, черт! – сжал кулаки Степан. – Надо было ворваться на фабрику, переломать станки и машины, проучить подлеца Шау.
– Упали духом рабочие. Ведь остались без заработка… Из общежитий гонят, а у многих дети…
– Да, не ожидали мы, Лука, такого подлого удара. Надо немедленно писать новую листовку, оповещать рабочих Питера. Нельзя примириться с произволом. Нельзя! Пойдем ко мне, Лука. В три часа должны подойти выборные. Надо, чтобы союз возглавил борьбу рабочих! Ведь на бумагопрядильной еще держатся!
– Там держатся, но тоже напуганы сильно. Ведь сорок четыре человека выброшены на улицу.
– Надо бороться, Лука. Бороться дружно. Поднимать другие заводы и фабрики. Если мы уступим – нас раздавят.
Степан выглянул из подъезда.
– Полиция ушла. Пойдем. Следуй за мной на некотором расстоянии. Поглядывай на «ряженых». Если нападет один – я отобьюсь, а если двое или трое – надеюсь на твои кулаки.
– Добре! – шепнул Абраменков и вышел вслед за Халтуриным.
У Халтурина собралось шесть человек, остальных оповестить не удалось. Решили все внимание союза сосредоточить на забастовке на Обводном канале, на «Новой Канавке», как звали рабочие Новую бумагопрядильную.
Моисеенко, Абраменкову и Лазареву поручалось вести агитацию и подбадривать рабочих. Халтурин взял на себя выпуск листовки. Чуркину и Коняеву поручалось организовать сбор средств в помощь бастующим на других заводах и среди студенчества. Разошлись, когда стемнело. А ночью на стенах домов вблизи фабрики и в других районах Петербурга были расклеены листовки с призывом помогать бастующим.
Полиция и конные жандармы оцепили фабрику, закрыли подступы к ней. Всякого стремившегося проникнуть к бастующим выслеживали и хватали. Но Моисеенко, Абраменков, Лазарев, ночуя у рабочих, все же ухитрялись проводить собрания, будоражили ткачей, убеждали их стойко бороться за свои требования. Стачка продолжалась.
На шестой день Коняев, переодевшись женщиной, проник к бастующим, передал собранные на заводах деньги, но никого не нашел из членов комитета выборных. Все они были арестованы…
Поздно вечером Коняев с кошелкой, закутанный в шаль, спокойно проковылял мимо полицейских постов и, покружив по городу, чтоб замести следы, остановил проезжавшего мимо извозчика и погнал на Васильевский остров, к Халтурину.
Степан, выйдя на условный звонок, посмотрел с недоумением.
– Вам кого, бабушка?
Коняев приоткрыл лицо.
– А… подождите, – сказал Степан, – я сейчас выйду…
Завернув в тихий переулок, Степан взял «старушку» под руку.
– Здорово нарядился ты. Не узнаешь. Ну что, был у забастовщиков?
– Был. Деньги отдал. Но дело наше – труба! Моисеенко, Абраменкова, Лазарева арестовали.
– Всех троих?
– Да. И еще человек восемь… Завтра ткачи собираются на работу… Выходит, мы еще слабы бороться с полицией.
– Возможно, пока и слабы… Однако союз не разгромлен. На смену арестованным придут новые бойцы. Я верю… Вчера получил письмо из Москвы от старых друзей – стариков, у которых квартировал. Пишут, что Козлов жив, здоров!
– Обнорский не схвачен? Я очень рад! Что же с ним было?
– Задерживали дела с типографией. Просил передать, что днями приедет Николай Васильевич и все расскажет.
– А кто этот Николай Васильевич?
– Рейнштейн! Разве не знаешь?
– Как не знать, знаю. Да только не верю я этому человеку. Скользкий он какой-то…
– А Виктор считает его очень верным пропагандистом. Впрочем, он и сам скоро выезжает в Москву.
– Это хорошая весть, Степан Николаевич. Может быть, мы заимеем свою типографию. Начнем выпускать «Рабочую газету». Выходит, настоящая борьба еще впереди!
В этот момент из-за поворота выскочили несколько конных жандармов и проскакали мимо.
Коняев сгорбился, втянул голову в плечи и, что-то шепнув Степану, поковылял прочь, прижимаясь к домам…
6
Задушив обе стачки, полиция не успокоилась и продолжала обыски и облавы, хватая всех, кого шпионы видели вместе с арестованными рабочими…
Через несколько дней, несмотря на умение маскироваться, был схвачен и Коняев.
Степан, предупрежденный землевольцами о том, что его усиленно ищут, проводил дни дома и лишь с наступлением темноты выходил но неотложным делам. Еще несколько членов комитета выборных находились на свободе, и через них он продолжал укреплять союз, понесший за последнее время большие потери.
Как-то в конце января, когда основательно стемнело, Степан вышел из дома и направился к стоянке извозчиков. Тотчас из кондитерской, что напротив, выглянула девушка в плюшевой шубке и пошла следом.
Перед тем как подойти к извозчикам, Степан оглянулся по привычке и увидел ее. Он не изменил походки, ничем не выдав своей радости, прошел мимо извозчиков, свернул за угол, осмотрелся и, не увидев ничего подозрительного, остановился.
Девушка в плюшевой шубке вышла из-за угла и бросилась к нему.
– Степан Николаевич, здравствуйте! Неужели вы не почувствовали, что я целый день брожу под вашими окнами? – с улыбкой, полушутливо спросила Якимова.
– Если бы я мог это почувствовать, вам, Анна Васильевна, не пришлось бы ждать ни одной минуты, – дружески пожимая ее холодную руку, сказал Степан. – Ох, да вы совсем замерзли!
– Да, признаться, несколько раз бегала греться в кондитерскую…
– Может, зайдете ко мне?
– Нет, Степан Николаевич, в другой раз. Я затем и пришла, чтобы предупредить – ваша квартира в опасности.
– А что, она на подозрении?
– Давайте зайдем куда-нибудь в кофейную. Мне хочется согреться и поговорить спокойно.
– Пожалуйста. Тут недалеко кофейная.
– Пойдемте быстрей!
Степан взял Якимову под руку и почувствовал, что она вся дрожит.
– Пойдемте быстрей, чтобы согреться.
– Хорошо. Пойдемте…
От быстрой ходьбы на щеках у Якимовой выступил румянец. Она начала согреваться. А когда уселись у горячей кафельной печки и выпили по чашке какао, Анна Васильевна перестала дрожать, голос ее стал ровным, спокойным.
– Я пришла, Степан Николаевич, поговорить с вами по душам.
– Это хорошо. Спасибо, Анна Васильевна, – приветливо сказал Степан, однако брови его сомкнулись, глаза посуровели. Он почувствовал, что Якимова пришла с какой-то тяжелой вестью. «Наверное, нарочно послали ее, чтоб смягчить удар».
– Редко нам удается видеться. Все дела, – начала она издалека. – Да вам и не до встреч было, я знаю, как бурлил рабочий Питер.
– На этот раз схватка с полицией закончилась не в нашу пользу, – вздохнул Степан. – Союз потерял больше сорока самых отважных бойцов.
– Зато и вы нагнали холода на правителей. Они даже не решились устроить суд над рабочими, а сослали их втихомолку.
– Это верно, – сказал Степан, постукивая пальцами по столу. – Вы, Анна Васильевна, сказали, что моя квартира стала опасной. Что-то случилось? Лучше выкладывайте сразу.
Якимова заметила, что рука Степана, выстукивая что-то веселое, слегка дрожит.
– Да, Степан Николаевич, товарищи просили меня сообщить вам еще об одном несчастье.
– Что, Обнорский? – приблизился к ней Степан.
– Да! – шепотом сказала Якимова. – Только приехал и был схвачен в Питере.
– Когда? – спросил Степан, до боли прикусив нижнюю губу.
– Двадцать восьмого вечером.
– Я боялся… у меня было какое-то предчувствие… Что ему грозит?
– Наши думают, что сошлют в Сибирь… В худшем случае – каторга.
– А про типографию, о которой он хлопотал в
Москве, ничего неизвестно? – Нет.
– Жалко, – вздохнул Степан. – Жалко друга. Из комитета я остался почти один.
– У вас много друзей, Степан Николаевич, не только среди рабочих, но и среди землевольцев. Мы все вас очень любим.
– Все? – переспросил Степан, вкладывая в это слово особый смысл: «Если все, значит, и вы?!»
И Якимова поняла его. Поняла и сказала с задушевностью:
– Да, все!
Степан почувствовал, как щеки его вспыхнули, и он, желая подавить смущение, сказал:
– Далеко не все. Далеко… Впрочем, это не имеет значения… Виктор!.. Такой осмотрительный – и вдруг…
– Да, он имел большой опыт конспирации. Его выдал кто-то из очень, близких людей.
– Возможно…
– Вот я и приехала вам сказать, Степан Николаевич, чтобы вы срочно переменили квартиру.
– Вы из-за этого и не зашли?
– Да…
– А вам не показалось, что за ней следят?
– С улицы – нет. Я бы заметила. Но могут следить из соседнего дома, из соседней квартиры.
– Да, могут…
– Обнорский по возвращении из Москвы не был у вас?
– Не был.
– Значит, он не мог привести ищеек… Знаете, что? Зайдите сейчас к себе, возьмите самое ценное – и на улицу. Я понаблюдаю. Выйдите ровно через пятнадцать минут. Если все благополучно, я подъеду на извозчике и увезу вас к верным друзьям.
– Хорошо.
– Прощайтесь со мной по всем правилам… Так, хорошо. Целуйте руку.
– Можно?
– Обязательно! Так… Теперь ступайте!..
Через пятнадцать минут Степан прыгнул в закрытую кошевку к Якимовой, и быстрая лошадь умчала их на Петербургскую сторону.
7
Халтурин несколько дней пробыл у землевольцев, в тихой, интеллигентной семье, а потом переехал на новую квартиру, которую подыскали для него друзья из союза.
Они сами связались с землевольцами, сами отыскали Халтурина. Оказалось, что тяжелые потери не сокрушили союз. Рабочие из союза, оставшиеся на свободе (а их было около ста пятидесяти человек), ожесточились, сблизились в стачечной борьбе, лучше узнали друг друга.
Степан поначалу не очень верил рассказам приходивших к нему рабочих. Боялся, что они хотели только успокоить его. Когда прекратились облавы, он сам поехал на Выборгскую, решив все начать сначала.
На его стук в дверь знакомой конспиративной квартиры вышли сразу двое незнакомых и спросили пароль. Халтурин насторожился: «Вдруг «ряженые»?»
– Пароль? – повторил высокий, с рябым лицом, которого Халтурин никогда не видел в кружках.
– Позовите кого-нибудь из старых рабочих.
– Пароль, тебе говорят! – забасил другой и в голосе его почувствовалась угроза. Степан кашлянул в кулак и сунул руку в карман.
В этот миг дверь распахнулась и на его лицо упал свет их прохожей.
– Степан? Разве ты уцелел? – услышал он знакомый голос. Кто-то обнял его и повел в дом.
Только тут Степан узнал заросшего колючей щетиной, старого пропагандиста с фабрики Шау, Ануфрия Степанова.
– Ануфрий? Дружище! Вот так встреча! А ведь меня было приняли за шпиона.
Ануфрий помог Степану раздеться, ввел в большую комнату, где было много рабочих.
– Друзья! – взволнованно, осипшим от волнения голосом заговорил Степанов. – Посмотрите, кто к нам пришел! Товарищ Степан! Один из главных организаторов нашего союза. Вместе были на демонстрации у Казанского собора. Как он уцелел – сам диву даюсь. Однако вот он, тут… Даю ему слово.
Степан пригладил рукой взъерошенные волосы и, удивленно и радостно оглядывая собравшихся, заговорил растерянно:
– Шел к вам на ура! Думал, квартиры уже не существует. Меня спросили пароль, а я и не знаю его… Но рад, друзья, необыкновенно рад, что вижу вас вместе. Чувствую, что вы не сломлены и готовы за себя постоять. Две последние стачки нас научили многому. Мы должны расширять свои ряды. Крепить свой рабочий союз. Оберегать его от фискалов. Наша сила в дружбе, в товариществе. Девизом союза должны стать слова: один за всех, все за одного! Наша главная цель определена Программой Северного союза русских рабочих – борьба с социальным бесправием! Друзья, всех, кто еще не член Северного союза, я призываю записаться в его ряды!
Раздались сдержанные хлопки.
– Меня запишите! Меня! – послышались голоса с мест. Степана замкнули в кольцо…
8
После некоторого затишья опять оживились рабочие кружки на заводах. В союз вступали новые рабочие. Он креп и мужал.
Хозяева заводов и фабрик, видя, что рабочие не добились успеха в двух январских забастовках, стали еще яростнее где только можно ущемлять их права. Обсчеты, штрафы, сверхурочные, переработки, издевательства и вымогательства мастеров, увольнения неугодных – стали бесстыдными, безудержными.
Терпение рабочих было доведено до крайности. Достаточно было маленькой стачки, чтоб произошел «взрыв». И этот «взрыв» рабочего терпения загрохотал на медеплавильном заводе «Атлас». А оттуда, словно от детонатора, пошли «вспышки» и «взрывы» на фабрике «Екатерингофская мануфактура», на Семяинниковском заводе, на фабрике «Масквель».
Гул стачечной борьбы прокатился по многим районам Петербурга и не смолкал больше месяца. И опять стачечную борьбу возглавил Северный союз русских рабочих и его неутомимый вожак Степан Халтурин.
О Халтурине заговорили среди революционной интеллигенции. Журнал «Земля и воля», опубликовавший критическую статью Клеменца о «Программе Северного союза русских рабочих», пригласил Халтурина выступить с ответом. Степану было не до дискуссий. Он дни и ночи проводил с бастующими рабочими.
Однако статью Клеменца все-таки обсудили с друзьями. Согласились, что некоторые упреки землевольцев справедливы. Особенно – в частичном подражании Программы союза идеям немецкой социал-демократии.
– Насчет крестьянства, они, пожалуй, тоже правы, – сказал редко вступавший в споры Иванов. – О мужиках мы пишем мало.
– Нам мужичок так же дорог, как и фабричный, – возразил Степан. – Мы сами из мужиков. Дело в главном – в нашей линии. Предлагаю написать: «Мы сплачиваемся, организуемся, берем близкое нашему сердцу знамя социального переворота и вступаем на путь борьбы. Но мы знаем так же, что политическая свобода может гарантировать нас и нашу организацию от произвола властей, дозволит нам правильнее развить взгляды и успешнее вести дело пропаганды».
– Одобряем! – послышались голоса друзей.
– Тогда так и запишем, – заключил Степан. – Пусть печатают!
В марте, когда утихли «раскаты грома», Степан, наконец, выбрал время, чтобы заглянуть к Плеханову, который был назначен редактором журнала «Земля и воля».
Встретились по-братски. Плеханов больше, чем другие землевольцы, ценил Халтурина, видя в нем вождя рабочего движения, которому придавал немалое значение.
– Что, Степан, снова понесли потери?
– Без этого нельзя.
– Много развелось шпионов?
– Да, чересчур много.
– А между прочим, на днях наши покончили с одним из самых вредных. Вот взгляни на сообщение Исполнительного комитета.
Степан взял листовку и помрачнел.
– Да что же вы наделали? Ведь Рейнштейн – наш человек!
– Ты знал его, Степан?
– Нет, не знал, но о нем хорошо отзывался Обнорский. Ценил как рабочего-пропагандиста.
– Именно Обнорского-то и предал Рейнштейн. Он выследил его еще в Москве и помог арестовать, когда тот приехал в Питер.
– Ты в этом уверен, Георгий? А если ошибка? Если убили своего, рабочего?
– У нас есть неоспоримые доказательства.
– Подожди! Подожди, Георгий. Я не могу поверить… А впрочем, да… Я вспомнил… Мне говорил Коняев… Но его тоже арестовали…
– Что говорил Коняев?
– Коняев не верил Рейнштейну. Но Обнорский! Такой тонкий конспиратор… Как он мог? Как он мог довериться?.. Да, мы, рабочие, еще очень простодушны и доверчивы. Нам нужно, нам необходимо стать железными людьми.
Глава двенадцатая
1
В начале марта стачки утихли, и Халтурин снова поступил на постоянную работу, на этот раз – в столярные мастерские Нового адмиралтейства.
После ареста Моисеенко, Абраменкова и других рабочих пропагандистов Халтурин решил, следуя примеру землевольцев, вести себя более осмотрительно и не подвергать напрасному риску своих товарищей по борьбе. Сходки, на которые приходили все желающие из цехов, стали теперь проводиться реже, и на них приглашались лишь члены союза и те рабочие, за которых могли поручиться товарищи.
Халтурин опять задумался над созданием рабочей газеты, которая помогла бы сплотить рабочих Питера вокруг союза. Бывая на других заводах, у верных людей по вечерам, Халтурин старался пополнить поредевший союз новыми членами. Собираемые деньги по его настоянию сосредотачивались и хранились в кассе союза. Эти деньги предназначались теперь на создание тайной типографии.
Халтурин старался собирать сведения о количестве рабочих на той или иной фабрике или на заводе, о заработках рабочих, о доходах хозяев (которые тщательно скрывались), о несчастных случаях на работе и многом другом. Он считал, что эти сведения явятся хорошим материалом для будущей газеты и пригодятся пропагандистам.
По официальным сведениям, в Петербурге было 825 462 жителя. Из них – 60 тысяч рабочих. Эти рабочие производили товаров на 150 миллионов рублей.
Выходило, что каждый рабочий производил товаров на 2500 рублей в год. Сам же получал в среднем 150 рублей, то есть в 17 раз меньше. Даже по этим заниженным сведениям, прибыль фабрикантов по сравнению с нищенскими заработками рабочих получалась фантастической.
Халтурин хотел собрать точные данные и выступить с ними в печати, обличая бесстыдный грабеж рабочих предпринимателями.
Еще зимой Плеханов познакомил Халтурина с землевольцем Ширяевым, бывшим студентом-ветеринаром из Харькова, который обещал достать типографский шрифт. Однако из-за забастовок им никак не удавалось встретиться, и у Халтурина пока не было надежд на создание рабочей типографии. Степан подумывал о том, чтобы с печатанием газеты, как и с Программой, снова обратиться к землевольцам. Но газету следовало выпускать регулярно. Это требовало больших усилий и затрат. Нужно было создавать редакцию из освобожденных, подготовленных людей. Нужны были деньги. Пока все эти трудности казались Степану непреодолимыми. Однако он твердо верил, что через несколько месяцев, когда касса союза пополнится новыми взносами рабочих, создание своей газеты станет реальным делом.
2
2 апреля, возвращаясь после работы домой, Халтурин вошел в вагончик конки, уселся на свободное местечко в углу и уткнулся в газету. Газета, как ему казалось, укрывала от шпиков.
Читая, он краешком глаза зорко следил за тем, что происходило в вагончике. На этот раз пассажиры вели себя возбужденно, разговаривали нервно, старались побыстрей пробраться к выходу.
– Алексей Алексеевич, голубчик, да вы ли это?
– Ба! Елизар Ильич! – впереди двое пожилых, хорошо одетых людей расцеловались. И, пропустив выходивших, уселись на свободную скамейку.
– Ну, что вы, как живете-можете?
– Слава богу! Да вы, наверное, знаете, какие события? – голос притих до шепота. – Сегодня весь день в суматохе.
– А что, это верно, Алексей Алексеевич? – тоже шепотом спросил Елизар Ильич.
Сосед уткнул бороду ему в ухо и зашептал. Степан придвинулся ближе, напряг слух.
– Помилуй бог, что творится. Полиция совсем распустила нигилистов. Сегодня среди бела дня один богоотступник стрелял в государя.
– Неужели?
– Да, да. Истинно говорю. На Дворцовой площади, перед Зимним. Шел государю навстречу – и того…
– И что же? Не ранил?
– Сам бог оберегает венценосца! Отвел удар и на этот раз…
Степану надо было сходить, но он замер, ловя каждое слово.
– Что же, схватили разбойника? – спросил Елизар Ильич.
– Сцапали мошенничка! Сцапали! – радостно провозгласил бородатый.
– Откуда он? Кто?
– Пока – тайна! Ну, да я думаю, перед петлей-то покается.
Степан свернул газету в трубочку и, дождавшись остановки, незаметно вышел.
«Опять землевольцы подняли пальбу, и теперь уже по самому деспоту. Только было мы начали немного приходить в себя, только успокоилась полиция, решив, что переловила всех «якобинцев», и – на тебе!.. Значит, опять облавы, налеты, аресты… Хотя бы стрелять научились вначале. Уж если стреляешь, то надо бить без промаха, наповал. Если бы ухлопали «самого», может, и обозначилась бы перемена. А сейчас он рассвирепеет еще больше…»
Ночь Степан провел беспокойно – почти не спал. Боялся, что придут и арестуют. Боялся не столько за себя, сколько за союз, за начатое дело.
Утром поднялся еще затемно и долго ходил по комнате, думал.
«Если пойду в мастерские – могут схватить там. Потом придут с обыском и заберут все бумаги. Пожалуй, надо принять меры».
Степан давно сделал тайничок в косяке дубовой двери. Сделал так искусно, что рассмотреть его было невозможно. И место такое видное, что едва ли полиции придет в голову искать в косяке двери тайник. Однако при простукивании пустота говорила о себе, и это пугало Степана.
Он аккуратно, шилом открыл крышечку тайника, достал списки членов союза, хранившиеся только у
него, написанные шифром адреса конспиративных квартир, где устраивались сходки, а также рабочие «явки» в Москве и Нижнем. То, что можно было запомнить, он многократно повторил и в печке аккуратно сжег все бумаги, пепел перемешал с золой.
«Будь что будет. Пойду в мастерские, иначе могут хватиться, да еще начнут разыскивать».
Пока ехал на конке, посматривал в окно и наблюдал за пассажирами. Несколько раз заходили в вагончик шпики, шныряли колючими взглядами по лицам пассажиров и быстро исчезали.
На улицах опять появились полицейские заставы, группами разъезжали конные жандармы и казаки.
В мастерской Степан держался осторожно. О политике ни с кем не говорил. И даже теперь, когда ему не терпелось узнать подробности покушения, он делал вид, что ничего не знает и ничем не интересуется. А когда с ним пытались заговорить другие, – отмахивался:
– Это не наше дело. Что нам соваться куда не след…
Однако после работы Степан купил газету и, возвращаясь домой, несколько раз прочел краткое сообщение о покушении.
Сообщалось, что в государя стрелял бывший студент Петербургского университета Соловьев, что он задержан на месте преступления и будет предан суду.
«Кто же этот Соловьев? Я не слышал такой фамилии. Конечно, землеволец, иначе и быть не может. По почему промахнулся? Ведь стрелял почти в упор… Как сейчас поступят землевольцы? Выпустят ли журнал или листовку? Чем объяснят покушение на царя?..»
Много вопросов волновало Степана. Он выждал несколько дней и решил заглянуть к Плеханову.
На условный звонок из-за двери спросил женский голос:
– Вы к кому?
– К Жоржу.
– Его нет. Уж дня четыре, как уехал из Петербурга.
Степан пошел к Морозову, но и того не оказалось в столице.
«Оказывается, они перед покушением разъехались, а нас даже не предупредили. Хороши друзья!» – с горечью подумал Степан и пешком побрел домой.
3
Как и предполагал Халтурин, после покушения Соловьева в Петербурге начались аресты. И больше страдали рабочие, чем попрятавшиеся землевольцы. Полиция схватила Дмитрия Чуркина с Патронного завода и Ануфрия Степанова с фабрики Шау – последних, кроме Халтурина, старых членов комитета выборных. Вслед за ними были арестованы почти все главные пропагандисты и руководители рабочих кружков. Стрелявший в царя Соловьев был осужден и повешен в конце мая, но аресты продолжались и летом.
Халтурин, продолжая поддерживать связи с рабочими через уцелевших членов союза, сам не появлялся ни на заводах, ни на тайных квартирах, соблюдая строгую конспирацию. Он был теперь единственным уцелевшим из руководителей союза. Несмотря на аресты своих товарищей, Халтурин еще надеялся возродить союз. Был осторожен.
В мастерских Нового адмиралтейства за Степаном Батышковым установилась репутация лучшего столяра, человека трезвого, уравновешенного, далекого от смутьянов и даже богобоязненного. Он не только не был на подозрении, а, напротив, ставился мастерами в пример другим.
Степану стоило огромных усилий сдерживать себя, разыгрывать роль тихого деревенского увальня. Сколько было стычек с мастерами, споров среди рабочих, когда ему хотелось вмешаться, сказать свое горячее слово, переубедить, увлечь заблуждающихся, обманутых рабочих, но он заставлял себя молчать, а когда не было сил сдержаться – просто уходил.
В Новом адмиралтействе было немало фискалов и настоящих шпиков, состоящих на жаловании в III отделении, но никто из них не замечал мешковатого тихоню Батышкова. Надо было обладать невероятной фантазией, чтоб в этом молчаливом деревенском простаке увидеть страстного революционера, умевшего горячим словом покорять сердца людей.
И все же Степан Халтурин, – он же Степан Батышков, работая в Новом адмиралтействе, не чувствовал себя в безопасности. Если в мастерских он еще мог быть более или менее спокоен, то ежедневные поездки в конке его тревожили. Уж очень много людей знало его в лицо. И хотя сейчас он отпустил окладистую бороду, она не могла спрятать серые выразительные глаза, запоминающиеся с первого взгляда.
Степан стал подумывать о том, чтобы на время уехать из Петербурга или устроиться в какую-нибудь маленькую мастерскую, где можно было бы и жить. Ему необходимо было переждать, «пересидеть» опасное время.
В конце июня Степана неожиданно отрядили на отделочные работы на императорскую яхту. Работы были спешные, так как государь готовился совершить морскую прогулку. Нескольких столяров-краснодеревцев и полировщиков поселили на яхте, без права выхода на берег.
Степан, когда ему объявили о назначении на императорскую яхту, вначале отказывался, ссылаясь на то, что он-де – топорный мастер и не видел настоящей работы. Он побаивался, что жандармы начнут проверять каждого, кто идет туда. У него даже явилась мысль – сбежать. Однако никакой проверки не было. Мастер Иван Анисимович Орехов, степенный человек, с ершистой седой головой, отобрал шесть мастеров и прибыл с ними на яхту.
– Здесь, ребятушки, будем жить на всем готовом, как у Христа за пазухой. Платить нам станут двойную плату. Единственное неудобство – на берег сходить нельзя. Так что за беда? Зато поживем в царских покоях.
Степан отчасти был доволен переселением на яхту, однако волновался, что не успел предупредить товарищей и те будут думать: его арестовали.
Но скоро о всех волнениях пришлось забыть, так как приехавший из дворца какой-то важный сановник потребовал, чтобы через две недели яхта была готова. Краснодеревцы и полировщики работали с зари до зари…
Лишь перед тем как сходить на берег, у мастеров выдалось часа два свободного времени. Работы были закончены, а комиссия по приему яхты еще не приехала. Мастер с разрешения жандармского ротмистра, жившего тут же, повел столяров осматривать яхту.
Любуясь роскошью царских апартаментов, отделанных дорогим деревом, бронзой, яшмой и малахитом, Степан вспомнил о нищенстве ткачей, о бедах простого народа, о друзьях-революционерах, сосланных на каторгу и заточенных в каменные казематы. И опять, как когда-то в Вятке, подумалось:
«Нет неспроста стрелял землеволец Соловьев в великодержавного деспота… И жалко, что он промахнулся. Может быть, с убийством царя все переменилось бы в России. Может быть, самодержавию пришел бы конец и народ вздохнул свободней. Только не так надо было устраивать покушение. Не так!.. Вот если бы здесь, на яхте, заложить мину! Тут бы наш деспот со всей своей свитой пошел ко дну. Некого бы и на трон сажать стало. Если бы я заранее знал, что меня пошлют сюда!.. Ну, да что об этом говорить? После драки кулаками не машут…»
Сойдя на берег, Степан опять стал работать в мастерской адмиралтейства, держался тихо, незаметно…
Подошла осень. Пожелтели деревья на набережной. Подули холодные ветры. Эта грустная пора угнетающе действовала на Степана. Ему хотелось вырваться из «подполья» и снова начать опасную, но волнующую жизнь пропагандиста.
Как-то в конце дня, когда Степан отмывал щеткой налипший на пальцы шеллак, к нему подошел мастер Иван Анисимович и, поигрывая серебряной цепочкой на жилетке, сказал:
– Ну, Степан, молись богу за меня всю жизнь, я тебе благословенное место нашел.
– Спасибо, Иван Анисимович, я и так вас в каждой молитве о здравии поминаю, как моего благодетеля. А что за место отыскивается?
