Текст книги "В Стране странностей"

Автор книги: Георгий Кублицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

Всемирный морской извозчик

Возле старых ворот Бергена трещат на ветру флаги.

Флаги в Норвегии, да и вообще в Скандинавии вывешивают часто. Маленькие национальные флажки вместе с зажженными свечами ставятся на стол во время торжественного обеда или ужина. Хозяин дома может вывесить флаг в честь своего дня рождения или по поводу какого-либо другого радостного семейного события. В каждом городке есть свои праздники, когда над ратушей и над домами реют красные полотнища, на которых белыми полосами окаймлен синий норвежский крест.

Но те флаги у южных ворот, о которых я упомянул, не украшены государственной эмблемой. Это флаги «Эссо» и «Шелл», монополий, торгующих нефтью и бензином.

На старых городских воротах надпись взывала к торговцам, которые через подъемный мост над крепостным рвом ехали на бергенский рынок: «О человек, живи честно и слушайся бога!» Тут же, в воротах, с крестьян взимали пошлину.

Теперь рядом с воротами расположены магазины для владельцев автомобилей. Здесь продают бензин. Флаги развеваются возле колонок. Уже не сборщик пошлин с кожаным кошелем, а человек в синем комбинезоне взимает мзду с каждого автомобилиста, продавая ему дорогое горючее. Доход получает при этом не город, а «Шелл» или «Эссо».

В Берген, как и во времена Ганзы, приходят рыбацкие боты со свежим уловом. На Рыбном рынке по утрам можно увидеть все, что дает норвежцу море. Живые рыбы плещутся в баках с проточной водой, и продавцы ловко поддевают сачком ту, которая понравится покупателю. Но, конечно, интереснее наблюдать живых рыб в знаменитом бергенском Аквариуме, где в водоемах собраны, кажется, все обитатели моря, от мелюзги до самых крупных. Среди них нет, правда, живых китов. Однако вообще-то и они в Бергене не редкость. Городская хроника упоминает, что однажды певица Арнольдсон после концерта получила в подарок от местных рыбаков только что пойманного здоровенного кита.

Незамерзающий порт Бергена для Норвегии тоже, что Гётеборг для Швеции. Здесь над мачтами рыбацких суденышек возвышаются борта океанских кораблей. У этих гигантов – норвежские названия. Слава норвежских моряков прочно удерживается чуть ли не со времен викингов. Только у Англии и Америки торговый флот больше, чем у Норвегии.

Зачем же маленькой стране столько судов? Конечно, норвежцам надо привозить из других стран много хлеба, нефти, угля, руды, фруктов – всем этим страна бедна. Но для таких перевозок вполне хватило бы всего одной десятой части флота, бороздящего моря и океаны под флагом Норвегии.

В морской стране даже у маленьких поселков – причалы для кораблей.

Уже с давних пор большинство норвежских кораблей вообще подолгу не заглядывает в родные порты. Норвежский торговый флот еще в прошлом веке прозвали «морским извозчиком». Он перевозит грузы для других стран, зарабатывая своей стране иностранную валюту. Норвежские корабли плавают и в Заполярье и в тропики. Они возят апельсины из Калифорнии и уголь со Шпицбергена. За границей им охотно поручают перевезти груз: все знают, что норвежские моряки – одни из лучших в мире.

Новейшие корабли, построенные в Норвегии и за границей по заказам норвежских судовладельцев, нарядны и быстроходны. Да иначе и нельзя: кто же будет нанимать для перевозки грузов «морские калоши»? В море ведь тоже конкуренция: отдадут груз другому кораблю – значит, у судна простой, у судовладельцев снижение прибыли.

Я бы не сказал, что суда, плавающие вдоль берегов самой Норвегии, выглядят так же нарядно, как их океанские братья. Вот у бетонного причала разгружается маленькое суденышко, старое, помятое. Из трюма появляется разный хлам: потертый плюшевый диван, какие-то железные трубы, доски. У этих причалов нет ярких плакатов, тут тихо и пустынно. Двое подгулявших моряков бредут, спотыкаясь и пугая нахохлившихся голубей, которые роются в обрывках бумаги.

Для норвежского моряка корабль – суровый мир. Годами без семьи, в чужих морях, в чужих портах возит моряк чужие товары ради того, чтобы росли прибыли господ Вильгельмсёна, Ольсена, Ларсена и других миллионеров – владельцев пароходных компаний.

Норвежец любит море, но иногда проклинает его. Море поглотило немало жертв. В последнюю войну больше половины норвежских судов было пущено на дно, и много льноволосых ладных парней нашли там могилу.

Бывает, что норвежский моряк из-за болезни, несчастного случая или еще почему-либо попадает за границей в беду – как говорят, «садится на мель». В самых больших иностранных портах есть конторы, которые должны помочь такому моряку найти пристанище. Но недорогих общежитий, как мне сказали, пока открыто куда меньше, чем портовых миссионерских пунктов, где моряку проповедуют слово божье и бесплатно дают Библию в недорогом переплете.

На каком языке говорят норвежцы?

Уроженец Бергена крупнейший писатель Людвиг Хольберг писал пьесы не на норвежском, а на датском и латинском языках.

Он родился в конце недоброго для Норвегии XVII века. Утратившей независимость страной управлял тогда датский король.

Родители Людвига Хольберга были людьми небогатыми, а когда все их имущество сгорело при сильном пожаре, то семья узнала безысходную нужду. Десяти лет маленький Людвиг остался сиротой.

Начались годы скитаний. Людвигу хотелось учиться и путешествовать. Без денег путешествовать можно только пешком. Хольберг так и делал, а на пропитание зарабатывал игрой на флейте. Иногда ему приходилось просить милостыню.

Хольберг обошел пешком многие города Дании, Германии, Англии, Голландии, Франции, Италии. К зрелым годам он говорил чуть ли не на десяти языках, многому научился и сам смог читать лекции в Копенгагенском университете. Он прекрасно узнал народную жизнь и научился ненавидеть тунеядцев.

Взявшись за перо, Хольберг написал поэму об острове, на котором честные люди бедствуют, а управляющий, поп и пономарь, захватившие власть, грабят их, как самые настоящие разбойники.

Затем стали появляться комедии Хольберга, принесшие ему славу одного из величайших сатириков XVIII века. В них он бичует и высмеивает невежество, предрассудки, тупость дворянства, жадность священников, ничтожество людишек, рабски преклоняющихся перед всем иноземным и презирающих свою родину. Датская столица и быт ее обитателей показаны в этих пьесах очень ярко. Потом говорили, что если бы Копенгаген в XVIII веке совсем исчез с лица земли, то его тогдашний облик и быт легко было бы восстановить по комедиям Хольберга.

Драматург написал роман о подземном царстве, в которое попадает бергенский студент Нильс Клим. Однако подземные страны, удивлявшие Нильса Клима, очень похожи на те, земные, которые Хольберг повидал на своем веку. В одной из них люди пуще глаза берегут ключи от сундуков, а вместо молитв твердят в церквах таблицу умножения, помогающую вычислять проценты на капитал. В другой стране все высшие должности захвачены безголовыми, причем дела в этой стране идут не хуже, чем в тех государствах на земле, где царствуют люди с коронами на головах.

Врагов у Хольберга было много, и они требовали даже, чтобы его «лживые и противохристианские описания, направленные на посрамление предков и потомков», были сожжены на костре королевским палачом…

Норвежец Людвиг Хольберг, как я уже сказал, писал на датском языке, а иногда и на латинском, для того чтобы пьесы легче было переводить на другие европейские языки: латынь знали многие образованные европейцы. Именно с латинского роман о похождениях бергенского студента был переведен на русский.

В том, что во времена Хольберга по-датски писали многие норвежцы, не было ничего удивительного: страна находилась под властью Дании, и законы для нее издавались в Копенгагене. Судьи говорили по-датски. Священники произносили проповеди на датском языке. Книги печатались на нем же.

Когда в начале XIX века Норвегия освободилась от датского засилья, в стране не было единого, общего языка. На одном писали стихи и романы, играли в театрах, сочиняли деловые бумаги. На другом говорили на фермах, в рыбацких деревушках. Третьим, смесью датского книжного языка и норвежского народного, пользовались жители больших городов.

Получалась изрядная путаница. Из каждых ста жителей страны девяносто девять были коренными норвежцами, и все же они разговаривали и писали так, что не всегда хорошо понимали друг друга.

Как же быть? Поэт Хенрик Вергеланн говорил, что надо смело обогащать датский литературный язык норвежскими народными словами. Другой поэт, Вельхавен, возражал ему, находя, что простонародная речь норвежца слишком груба для того, чтобы стоило вводить ее в изящную литературу.

Тем временем в города из деревень, с ферм приезжало все больше крестьянских парней и девушек, чтобы поступить на фабрики. С каждым годом из языка горожан датские книжные слова все сильнее вытеснялись народными норвежскими.

Вот этот-то уже сильно изменившийся городской язык, полудатский, полунорвежский, и назвали риксмолом. На нем написаны пьесы Ибсена и Бьёрнсона.

Но почти одновременно появились стихи и пьесы, написанные на лансмоле – на языке, близком к тому, на котором говорили жители гор и побережья фиордов.

Споры о языке продолжались десятилетия и окончательно не закончены до сих пор. Риксмол теперь чаще называют букмолом, то есть книжным, литературным языком, а ландсмол – нюнорском, народным, разговорным языком. Образовались партии защитников того и другого, а также партия «примиренцев», которая говорит, что правильнее всего сблизить оба языка, чтобы получился один, общий, так называемый самнорск.

Но пока норвежцы все еще пишут и говорят по-разному.

Детство Эдварда Грига

Из Бергена ездят «к Григу».

Великий норвежский композитор родился в этом городе. Он прожил много лет и умер в небольшом доме вблизи Бергена. Это загородный дом на мысе Трольхауген – «холме троллей», где камень, темная зелень, всплески волн большого озера.

Дом похож на зимнюю дачу, сбоку – что-то вроде башенки. В большой светлой комнате – рояль. Пальцы Эдварда Грига касались его клавиш, и дивные мелодии рождались здесь, чтобы, радуя людей, разнестись потом по концертным залам всех стран мира. Здесь природа Норвегии и сама душа норвежского народа раскрывались в музыкальных образах – и не потому ли, по словам Петра Ильича Чайковского, Григ сумел сразу и навсегда завоевать русские сердца? В музыке великого норвежца есть, говорил Чайковский, «что-то нам близкое, родное, немедленно находящее в нашем сердце горячий сочувственный отклик».

От дома дорожка ведет к озеру. Там, под горкой, – маленькое строеньице, похожее на хижину рыбака. Вокруг пышно разрослись папоротники, деревья сомкнули кроны над черепичной крышей. Эдвард Григ проводил здесь многие часы, слушая вечные песни воды и леса.

Жестковатый диван, у стены – пианино (рояль занял бы почти всю хижину), рабочий стол, придвинутый к оконцу, – вот, кажется, и все, что есть в уединенной хижине, где особенно любил работать великий композитор.

Неподалеку от хижины волны бьют в большой камень. Григ часто сидел на нем вечерами, любуясь пламенем заката. Ветер трепал длинные седые волосы, чайки вились над неподвижной фигурой старого человека, любившего вспоминать в эти закатные часы далекое свое детство…

Мать начала учить Эдварда музыке, когда ему не было еще шести лет. Она строго требовала разучивания гамм, а мальчику хотелось самому «выдумывать» музыку. Что греха таить – он ленился повторять упражнения, за что, став взрослым, часто укорял себя.

В бергенской школе опоздавших учеников не пускали в класс до первой перемены. Но Эдварда, который опаздывал чаще других, даже после этой перемены отправляли домой: бедняга по дороге в школу ухитрялся так промокнуть под дождем, что вода с него лилась ручьями. Было бы жестоко оставлять мальчика в классе мокрым. А жил Эдвард далеко и вернуться в школу переодетым успевал только на последние уроки.

Но однажды мальчик явился в школу мокрешеньким, хотя за окном светило солнце. Эдвард слишком понадеялся на вечный бергенский дождь, а тот перестал барабанить по крышам как раз в те минуты, когда мальчуган терпеливо мок под водосточной трубой возле дома, рассчитывая обычным способом отделаться от уроков.

Отметки маленького Эдварда не были блестящими. Лишь однажды на экзамене по истории ему повезло: учитель спросил про Людовика XIV, и это было как раз то, что Эдвард успел вызубрить. Учитель не верил ушам, слушая, как без запинки барабанит ответ ученик, отнюдь не отличавшийся прилежанием. Однако историк был человеком справедливым.

– Верно! – воскликнул он. – Тебе следует поставить единицу!

(Не ужасайтесь: в норвежской школе единица – самый высший балл, а пятерка ставится тому, кто ровно ничего не знает.)

В школе Эдвард Григ чаще сидел над нотной тетрадкой, чем над тетрадью по алгебре. За это ребята прозвали его «Моцарком» – так они переделали фамилию композитора Моцарта. Учитель немецкого языка, обнаружив, что Эдвард на уроке уткнул нос в заветную нотную тетрадку, пребольно схватил его за вихор:

– В другой раз бери в класс немецкий словарь, а эту дрянь оставляй дома!

Эдварду исполнилось пятнадцать лет, когда в гости к отцу приехал знаменитый норвежский скрипач Уле Булль. Он смешил всех остротами, много смеялся сам, но сразу стал серьезным, прослушав, как Эдвард сыграл на фортепьяно свою музыкальную пьесу.

– Ты должен стать музыкантом, – сказал Булль.

Этот вечер определил судьбу Эдварда. Его отправили в Лейпцигскую консерваторию, потому что своей консерватории в Норвегии не было.

В консерватории с юного Эдварда всю лень как рукой сняло. Но он отставал от товарищей. Чудес не бывает: пропущенное все равно приходится догонять раньше или позже. И долгие годы после окончания консерватории Григ работал с редкостным упорством.

За два года до смерти, в 1905 году, когда Эдварду Григу было уже больше шестидесяти лет, он писал о своем детстве:

«Будь я в те времена прилежен, следуя любовному, хотя и строгому руководству матери, я бы впоследствии легче преодолел многое».

Могила великого композитора необычна: это пещера в скале неподалеку от его дома. Вход завален камнем. На нем высечено имя, которое проживет дольше самого крепкого камня.

«Западная страна»

Берген – центр растянувшейся вдоль атлантического побережья «западной страны», которую можно назвать и страной фиордов. Мы видели ее то с воды, то с суши, сменяя пароходы и паромы местных линий на автобусы, огибающие расщелины фиордов по горным дорогам.

На пароходе один из пассажиров пригласил нас при удобном случае навестить его.

– Это не так далеко: в Марифьёре, на берегу Каупне-фиорда, – пояснил он.

– Признаюсь, не слышали о таком.

– Видите ли, это ветвь Лустер-фиорда.

– Гм… Лустер-фиорд?

– Именно. А Лустер-фиорд ответвляется от Ордалс-фиорда. Это в западной части Согне-фиорда.

Наконец-то знакомое название!

Фиордов в Норвегии не счесть. Весь западный берег иззубрен, источен этими узкими глубокими морскими заливами с круто обрывающимися берегами. От главного фиорда отходят боковые, те, в свою очередь, ветвятся на еще более мелкие.

Вдоль этого растрескавшегося побережья над водой то и дело поднимаются острова. Вокруг большого острова выставляют из воды спины десятки островов поменьше. Норвежцы прозвали их детенышами. Облизанные волнами, мокрые, блестящие, они действительно напоминают детенышей неведомых морских животных. Около ста пятидесяти тысяч таких каменных островков купаются в море возле берегов Норвегии.

Большие фиорды, которые начинаются уже за Ставангером, давали приют кораблям викингов. Отсюда искатели приключений уходили в дерзкие походы через океан. Их потомки ловят рыбу и разводят сады. Вдоль берегов Хардангер-фиорда, над которыми голубеют вечные ледники, весной пышно цветут яблони, сливы, груши.

Скалы Норвегии не везде круто обрываются к морю. Вдоль западного побережья во многих местах тянется неширокая полоса равнины. Норвежцы называют ее странфлатом. Она немного приподнята над уровнем моря. Не будь странфлата, рыбаки лепили бы свои хижины по скалам наподобие ласточкиных гнезд.

На берегу фиорда.

В «западной стране» возле гидростанций, построенных на обузданных водопадах, работает много фабрик и заводов. В электрических печах металлурги сплавляют железо с хромом и марганцем. На других заводах с помощью электричества получают легкий алюминий. Гидростанции на водопадах дают очень дешевую энергию, и норвежцам выгодно привозить на морских пароходах алюминиевое сырье даже издалека, из чужих стран.

Западное побережье, выходящее фасадом к океану, изготовляет все, что нужно рыбакам и мореходам. Здесь выпускают судовые радиостанции, спасательные шлюпки, эхолоты для поисков косяков сельди, непромокаемую одежду. Здесь строят танкеры, траулеры, шхуны.

В «западной стране» есть заводы, производящие никель, цинк и другие металлы. Тут работают предприятия, которые с помощью электрической энергии делают удобрения из азота, содержащегося в воздухе. В другом виде сырья, нужного таким предприятиям, Норвегия тоже не испытывает недостатка: это обыкновенная вода.

Часть заводов, построенных на норвежской земле, принадлежит английским, французским и канадским капиталистам. Такова уж природа капиталистического мира, где доллар, фунт стерлингов, франк довольно легко проникают через границы государств и пускают цепкие корни в чужой стране.

Чайки и «Золотой ключик»

…Черная вода фиорда мелькнула между скал. Мы спускались к нему из горной долины.

Нет, вода не была черной. В ней отражались стены темного камня, стиснувшие фиорд.

Над улицей небольшого поселка нависла чудовищная скала, вершину которой скрывали тучи. Оторвись от нее кусок – несдобровать домикам. Но мест получше, поуютнее вокруг нет. Тут хоть под скалой, да зато почти на ровном месте, а кругом – только горы, отвесно обрывающиеся в фиорд.

В поселке предстояло дождаться парома. Мы побрели по главной улице, упиравшейся в пристань. Возле магазинов и лавочек слонялись туристы. Длинная очередь машин вытянулась от паромного причала.

Был час отлива. Обнажилась узкая каемка скользкого каменного дна с желтовато-бурыми водорослями. Мальчишки, засучив штаны, шарили под камнями. Они искали разную морскую живность.

В деревянных домиках рыбаков на окнах пестро цвела герань, высаженная в жестяные консервные банки. Женщина, устало склонившаяся над шитьем, не подняла глаз, когда мы, проходя мимо окна, приподняли шляпы.

Марк спросил старика в синем выцветшем комбинезоне, грызшего пустую трубку на скамейке возле хижины, какова глубина фиорда.

– Семьсот, – сказал старик.

– Метров? – невольно задал я лишний вопрос.

Старик промолчал. Марк, нисколько этим не обескураженный, вынул блокнот и после десятка вопросов, на которые старик ответил десятью односложными словами или кивками головы, выяснил, что фиорд никогда не замерзает и что воду с его поверхности можно пить. Марку хотелось поподробнее узнать: как же, мол, так, ведь фиорд – морской залив, откуда же в нем пресная вода? Но у старика явно не было желания продолжать беседу. Он уже истощил весь положенный ему на день запас красноречия…

Есть шуточный рассказ о трех братьях-волшебниках, живших когда-то в Норвегии:

Однажды старший брат вышел из своего горного убежища на свет божий. Дул ветер, моросил дождь.

– Скверная погода, – сказал волшебник и скрылся внутрь горы.

Прошло лет сто, и из соседней горы вышел второй брат.

– Кто здесь расшумелся из-за погоды? – сердито спросил он и, не дожидаясь ответа, ушел в свои покои.

Не прошло еще каких-нибудь ста лет, как третий брат решил вмешаться в разговор. Он вышел из своего горного чертога красный от гнева и, еле сдерживаясь, сказал достаточно громко, чтобы его услышали братья.

– Если вы не прекратите несносную болтовню, я перейду в соседнюю гору!

Будь старик с изгрызенной трубкой итальянцем, он, оживленно жестикулируя, рассказал бы нам, что в фиорд падает с гор много потоков, вливается уйма речек. Пресная вода легче морской, и она растекается поверху не толстым слоем. Он добавил бы, что, конечно, ветер, подняв волну, легко мог смешать ее с морской. «Но, синьоры, вы сами видите, что в узких фиордах, защищенных высочайшими каменными стенами, сильные ветры – редкость, большая редкость…»

Да, примерно так ответил бы нам итальянец. Однако наш собеседник был норвежцем, и он лишь молча показал рукой на водопад.

Мы вернулись на пристань как раз к приходу парома. Он мало отличался от обыкновенного парохода, только на нижней палубе было много свободного места для автомашин. Назывался паром так же, как и фиорд, который предстояло увидеть его пассажирам, – «Гейрангер».

Едва мы отчалили, как над паромом закружились чайки. Я заранее запасся хлебом и теперь намеревался вступить с птицами в самые дружеские отношения.

Чайки подлетали всё ближе. Они кричали громко и требовательно. На птичьем языке это, наверное, означало: «Бросай кусок! Да бросай же, мы поймаем на лету! Бросай, говорят тебе!»

Но я не сдавался. Кусочек хлеба лежал у меня на ладони. Марк терпеливо ждал, нацелив фотоаппарат.

Наконец самая смелая чайка, кося бусинки глаз, как бы нырнула ко мне в воздухе. Трепеща крыльями, она на секунду повисла возле моей руки, схватила кусочек и стремительно скользнула прочь. Другие чайки закружились вокруг меня так близко, что я ощущал ветер от их крыльев. Возбужденно гомоня, они требовали свою долю.

– Еще раз! – настаивал Марк, обращаясь не то ко мне, не то к чайкам. – Еще раз, я прибавлю выдержку!

Как жаль, что хлеб быстро кончился! Я шарил в карманах – ни крошки, лишь несколько ирисок «Золотой ключик». Что ж, попробуем! Только как предлагать птицам новое угощение – в обертке или без нее?

Оказывается, лучше без бумажки. Смелая чайка схватила конфетку, но тут же выронила ее. Однако другая поймала лакомство на лету, не дав ему упасть в море.

Пока не кончился «Золотой ключик», чайки дружили с нами. Потом, обругав нас на птичьем языке за недостаточную запасливость, улетели прочь.

Чайка схватила «Золотой ключик»!

…Дул холодный влажный ветер. В плетеных креслах на палубе можно было усидеть минут пятнадцать – потом зубы начинали выстукивать дробь.

Паром плыл как бы в коридоре, закрытом со всех сторон: вода, по бокам – камень; сверху – крыша из туч, плотно надвинутая на скалы.

Мы останавливались на несколько минут возле поселков. В городке Странна паром встречали парни в ярко вышитых свитерах. Они держались в стороне от принаряженных девушек. Две молодые матери прикатили на причал голубые коляски с младенцами. Все молча смотрели на пассажиров. Моряк с чемоданчиком, приехавший на пароме, чинно поздоровался с парнями на пристани и остался проводить судно.

«Гейрангер» отчалил. Толпа на берегу стала медленно таять. Вот так же и у маленьких пристаней на наших реках, на наших небольших железнодорожных станциях. Я тоже бегал когда-то с другими мальчишками на берег реки встречать и провожать пароходы. И всегда было немножко грустно, что едут другие, а не я. Тянет-то на пристань или вокзал не от скуки, не от безделья, а потому, что сигнал парохода или электровоза зовет путешествовать, смотреть мир.

Я столько читал и слышал о фиордах, так много от них ждал, что, признаюсь, первое знакомство с ними все же немного разочаровало меня. Да, скалы огромны, вода бездонна, верно… Может, полноте впечатления мешают тучи? Но потом я видел фиорды и в солнечные, тихие дни. Пожалуй, для них как раз больше подходит хмурая погода. Все здесь так грозно, сурово, величественно. Клубящиеся тучи под стать каменным исполинам, недвижная вода, отражая их, темна, как бездна. И чайки белыми хлопьями над чернильной гладью…

Все уменьшается, теряется в фиорде. Встречное судно – как речной катер. Но это двухтрубный морской корабль. Фермы на скалах кажутся снизу такими крохотными, что их даже игрушечными не назовешь.

И знаете, где я уже видел раньше подобные следы деятельности титанических сил природы? В родной моей Сибири! Каньоны Ангары и Енисея – именно они, пожалуй, наиболее близки в нашей стране норвежским фиордам.

Думаете, я преувеличиваю красоты сибирских вод и скал, уподобляюсь кулику, который свое болото хвалит? Нет, мысль о сходстве норвежской и сибирской природы не нова. Один путешественник, побывав в свое время на Енисее, нашел, что тамошние скалы напоминают норвежские. Описывая приенисейские деревни, он говорил, что ему «легко было вообразить себя на пристани какой-нибудь деревушки в норвежском фиорде».

Имя путешественника – Фритьоф Нансен.

Великий норвежец писал о Сибири:

«…Настанет время – она проснется, проявятся скрытые силы, и мы услышим новое слово и от Сибири; у нее есть свое будущее, в этом не может быть никакого сомнения».

И сама книга, откуда взяты эти строки, названа «В страну будущего»…

Мы – в узкой щели Гейрангер-фиорда.

На скалах над ним не могут жить люди слабовольные, не любящие труд, не умеющие мириться с одиночеством. Вон высоко возле снегов – домик. Туда ведет узкая тропинка, знакомая только обитателям хижины. Серые шарики овец едва отличимы от камней, заваливших пастбище неподалеку от хижины. Как, наверное, надоел заоблачным жителям овечий и козий сыр!

В бинокль виден неподвижно стоящий на крыльце хижины человек. Он сверху смотрит на тучи, птиц и корабли с чужими людьми. Зимой над его полузанесенным домиком лютуют снежные штормы. Если бы не нагроможденные на хижину большие камни, ветры сбросили бы крышу в фиорд.

Обитатель хижины в зимнюю пору почти отрезан от остального мира. Хорошо, если фермер – смелый лыжник и крутизна склонов не страшит его. Оседлав крепкую лыжную палку и тормозя ею в сугробах, он в снежных вихрях скатится вниз, к прибитому на столбе возле нижней дороги своему почтовому ящику. В лавке рыбацкого поселка он узнает, кто из соседей умер, у кого прибавилось семейство…

Задрав вверх голову, вижу три дома, прижавшиеся под нависшей скалой. Выступ защищает их: грохочущие обвалы и грозные лавины проносятся над крышами хижин.

Против этих домов паром замедлил ход. От берега к нам подошла лодка с двумя мужчинами. В нее села молодая женщина. Мне показалось, что она неохотно покидала паром… Многие горные домики связаны телефонами. Но разве может телефон заменить живое человеческое общение?

«Семь сестер», ради которых ездят в Гейрангер-фиорд, – это семь водопадов или, может быть, семь струй одного огромного водопада. Они устремляются с обрыва в фиорд. Две «сестры» совсем тонюсенькие. Их трудно считать полноправными членами этой водопадной семьи.

На другой стороне фиорда клокочет «Жених». Наверное, он сердится, что ему нельзя переброситься через фиорд, чтобы выбрать себе суженую.

«Семь сестер» – семь водопадов.

Штурман парома на трех языках рассказывает по радио о достопримечательностях, встречающихся на пути. Узнав, что на пароме есть русские, он с трудом произносит:

– Хо-ро-шё. Да. Рюсски!

За водопадом на отвесном выступе скалы темнеет старый дом. Похоже, что он заброшен.

«Здесь жил один норвежец, – разносит радио голос штурмана. – Он, леди и джентльмены, ухитрялся не платить никаких налогов. В его дом можно было попасть только по канатной лестнице. Когда приходили налоговые инспектора, господин, живший в этом доме, поднимал лестницу наверх и любезно приглашал гостей вскарабкаться к нему по скале на чашечку кофе. Не хочет ли кто-либо из господ пассажиров поселиться здесь, чтобы отделаться от налогов самым простым и вполне доступным способом?»

Острота имела успех. Налоги и тут – больной вопрос. Ведь прочли же мы в брошюре, напечатанной в Бергене:

«Налоги, как прямые, так и косвенные, очень обременительны в Норвегии и за последние годы достигли весьма высокого уровня, сильно понизив покупательную способность населения».