Текст книги "В Стране странностей"

Автор книги: Георгий Кублицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

«Теперь, как и прежде»

Мы расстались с Нильсом в тот момент, когда он, судорожно вцепившись в гусака Мартина, как говорится, набирал высоту. Вскоре Мартин присоединился к своей стае, в которой предводительствовала мудрая гусыня Акка.

Постепенно Нильс освоился с необычным положением. Внизу проплывала равнина с зелеными клетками озимой ржи, с рассыпанными повсюду квадратиками крестьянских дворов. Гуси без умолку гоготали, радуясь весне. Они перекликались с петухами, которые рылись по задворкам помещичьих усадеб и крестьянских хуторов.

– Что это за местечко? – спрашивали гуси.

Если петух бродил по двору бедняка, то гуси слышали в ответ:

– Этот хутор называют Беззерным! Сегодня, как и вчера!

– Это местечко Малоедовка! Теперь, как и прежде!

Но уж если петух разрывал навозную кучу в усадьбе богатого помещика, то, отвечая гусям, он необыкновенно высоко задирал голову, а кукарекал так, будто хотел, чтобы его услышало само солнце:

– Это Свансхольм, усадьба помещика Дибека! Не мешало бы каждому знать! Так же, как и в прошлом году! Сегодня, как и вчера! Теперь, как и прежде!

…Надо мною голубеет как раз тот кусочек неба, в котором Нильс начал свой полет. Если бы он сейчас несся на своем гусаке, то, наверное, увидел бы серую ленту широкой государственной дороги, по которой я еду через Сконе, самый южный край Швеции.

Кое-где по пригоркам – ветряные мельницы. Вон городок с белой колокольней, а дальше – усадьбы да хутора. На полях деловито ползают маленькие тракторы, ярко-красные, лимонно-желтые. По влажным пластам пашни вместо грачей разгуливают чайки: море совсем рядом.

От главной дороги ответвляются боковые. Они пересекают друг друга так, чтобы не задерживалось движение. Одна поднимается на насыпь, а другая ныряет под нее.

Вдоль главной дороги – указатели: «Е-4». Буква «Е» означает, что это не просто шведская местная дорога, а такая, которая проходит через многие страны Европы. По ней можно проехать напрямик от Пиренеев до Скандинавии.

Другие дороги поуже, но они тоже хорошие, асфальтированные. Свернули на одну из них. Чуть в стороне – богатая помещичья усадьба. Красивый двухэтажный дом с окнами, где большие зеркальные стекла вставлены без переплетов, гараж, увитый плющом, кирпичный скотный двор, амбары, крытые черепицей, фруктовый сад.

Уж не Свансхольм ли это? Тут, видно, всего вдоволь – и земли, и хлеба, и денег. Сегодня, как и вчера, теперь, как и прежде, когда Сельма Лагерлёф писала книгу о Нильсе.

Бывшие Беззерные и Малоедовки разбросаны по равнине, распаханной от края до края. Над полями пшеницы и сахарной свеклы видны серые стены сараев и хлевов, образующие вместе с домом четырехугольник хутора. Про хутора не скажешь: теперь, как и прежде. Их стало куда меньше. Хуторянину трудно тягаться с помещиком, который может покупать новые машины, породистый скот, использовать преимущества крупного хозяйства.

Когда едешь по Сконе, сразу видишь, кому здесь хорошо, кому похуже. В помещичьих усадьбах много новых зданий.

А хутора, построенные еще дедами, кое-как поддерживаются в порядке – и ладно.

Я еду на образцовую ферму. Она принадлежит компании, занятой добычей глины и строительного камня.

Двор большой, мощенный крупными булыжниками. Длинные скотные дворы крыты черепицей, как и навесы, под которыми в порядке расставлены повозки, плуги, сеялки. В стороне, поглядывая на гостя, стоят три парня в синих комбинезонах.

Навстречу выходит управляющий фермой в сопровождении супруги. Он не улыбается. Жена господина управляющего надменно поджала губы. Поздоровавшись, она тотчас уходит.

Господин управляющий невысок, тучен и лыс. Чтобы казаться выше, он взбирается на железобетонный брус.

Сконе – питомник богатых помещиков. Им не за что любить гостей из страны, где давно нет ни одного помещика. И господин управляющий скучным голосом перечисляет гектары, машины, число голов скота. При этом он держит руку в кармане и не смотрит на собеседника. Пусть улыбаются те, у кого улыбка входит в служебные обязанности. Он, господин управляющий, – независимый человек…

Мы идем через пустынный двор в коровник. Там стоят черно-белые упитанные коровы. Это чистопородные, красивые животные.

Мне показывают электродоильные аппараты, смесители для кормов. Все это есть и у нас. Но для чего над каждой коровой висит какая-то рамка на проводах? Слушаю рассказ о том, чем и как кормят коров, а сам все посматриваю на рамку.

Господин управляющий заметил это, оглянулся и молча потащил меня к стойлу.

Гм! В общем, там корова как раз в это время подняла хвост, чтобы… При этом она, как и все коровы в подобных случаях, выгнула спину – и в ту же секунду коснулась ею низко свисавшей рамочки. Тут, видимо, произошло что-то неприятное. Корова попятилась назад, чтобы не касаться рамки выгнутой спиной. Она пятилась как раз до бетонной канавки, которая тянулась вдоль стойл.

– Через рамку проходит ток, – сказал управляющий. Он торжествовал, наблюдая удивление гостя. – Ток заставляет корову пятиться до ее уборной. Потом мы пускаем по канавке скребковый транспортер, и все уходит в навозохранилище. Скотнику не надо ходить с лопатой.

Здорово придумано! Наверное, у скотника при такой механизации уйма свободного времени?

Как бы не так! Со ста двадцатью коровами и всеми телятами должны управиться три человека. Они и кормят, и убирают, и доят – за день присесть некогда. Раньше было на ферме четыре человека, но после того, как повесили рамочки, одного уволили.

В бывших Беззерных и Малоедовках по хлевам не развешивают электрифицированных рамочек. Тут все проще, и, хотя в каждом хозяйстве есть машины, облегчающие труд, главная надежда – на умелые, проворные, не знающие устали руки.

Шведский крестьянин читает книжки по агротехнике. Он трудолюбив и аккуратен, терпеть не может беспорядка или грязи во дворе, каждая палка или веревка у него на своем месте. Он бережлив, не позволяет себе выпить лишнюю рюмку вина или зря истратить несколько ёре – мелких монеток вроде нашей копейки. И все же статистические таблицы напоминают ему: в Швеции каждый день двадцать пять крестьянских семейств заколачивают свои дома, прощаются с землей, политой потом их дедов, и уходят либо в батраки, либо на фабрики.

Если бы отец Нильса Хольгерсона жил в наши дни, ему, возможно, тоже пришлось бы покинуть насиженное место: у него ведь не было своей земли, он арендовал небольшой клочок помещичьей пашни.

По обе стороны пролива

Хороший пловец может переплыть из южных окраин Швеции в Данию, подкрепиться там чашкой кофе и вернуться обратно. Побережье Сконе отделяет от датской земли пролив Эресунн, ширина которого местами всего четыре-пять километров.

Очертания берегов стран-соседок в этих местах таковы, что, кажется, сдвинь их – и шведские мысы плотно войдут в датские заливы, как сходятся две половинки разорванного листа бумаги.

Из-за плодородных равнин Сконе шведы и датчане в средние века не раз воевали друг с другом.

Люди в то беспокойное время спали, держа мечи у изголовья. Вокруг замков были вырыты глубокие рвы, наполненные водой. Мосты через них никогда не забывали поднимать на ночь. Ядра свистали над холмами, разбивая крылья ветряных мельниц, врезаясь в старые курганы, где поставленные торчком могильные камни напоминают о древних скандинавах.

Давно это было и, как говорят, быльем поросло. Теперь шведы и датчане ездят через пролив без мечей, но с изящными, вместительными кошелками. Переправившись на другой берег, шведы спешат в лавки за более дешевым датским маслом и яйцами, а датчане – в магазины за более дешевыми шведскими тканями.

Переправляют соседей паромы. Их в скандинавских странах очень много, особенно в Дании, расположенной на сотнях островов.

Морской паром не похож на речной. Это скоростной теплоход с палубами для людей и автомашин. У него особые ворота в корме и носу. Причалил паром к берегу, раскрыл ворота – и тотчас из них своим ходом выкатывают на причал десятки легковых и грузовых машин. Через несколько минут судно готово принять новых пассажиров и машины. Быстро и удобно. За год паромы перевозят через Эресунн больше миллиона людей.

На его шведском берегу три больших портовых города: Мальмё, Ландскруна, Хельсингборг. Это города-старцы. Хельсингборг ведет начало с XI столетия, Мальмё только на век моложе его, да и Ландскруне почти пять с половиной столетий.

В путеводителе по Хельсингборгу лишь мимоходом упомянуто о том, что в городе строят корабли, делают сложные электротехнические приборы. Гораздо больше места уделено мрачной, иззубренной бойницами средневековой башне Чернан, высящейся над городом. Ее камни скреплены раствором, замешенным на яичных белках, – наверное, крестьянам окрестных селений надолго пришлось забыть о вкусе яичницы. В давние годы глухими осенними ночами на башне жгли костер из смолистой сосны, чтобы раздуваемое ветром пламя указывало путь кораблям.

Напротив Хельсингборга за голубыми водами пролива – датский город Хельсингёр. Ищу знакомый силуэт замка. Бинокль притягивает красные кирпичные стены, башенки, кровлю из позеленевшей меди. Да, это Кронборг.

«Есть в Дании старинный замок Кронборг. Он стоит на берегу пролива Эресунн, по которому каждый день проплывают сотни больших кораблей. Среди них встречаются и английские, и русские, и прусские».

Так начинается у Ганса Христиана Андерсена поэтическая легенда о Хольгере-Датчанине, богатыре, который спит глубоким сном в подвалах замка Кронборг и во сне видит все, что происходит на его родине. Если над Данией нависнет опасность, Хольгер-Датчанин выйдет из своего подземелья, чтобы сражаться, и тогда об этом услышит весь мир.

Следом за проводником, несущим керосиновую лампу, – так романтичнее – я спускался в холодные, темные подвалы Кронборга. В одном из них изваян сказочный герой. У него жилистые руки, длинная борода. Хольгер-Датчанин сонно склонил голову, меч лежит на коленях…

Говорят, что в Кронборге бывал Шекспир или, во всяком случае, труппа его театра. Может быть, именно в этом замке бродил датский принц Амлет, трагедию которого впервые описал еще в XII веке историк Саксон Грамматик. Но, скажете вы, ведь у Шекспира действие «Гамлета» происходит в замке Эльсинор. Это, однако, свидетельствует, скорее, в пользу Кронборга: Хельсингёр, где он расположен, иностранцы называли раньше именно Эльсинором.

В XV веке на месте замка стояла крепость Крон. Ее двойник построили в Хельсингборге. Пушки крепостей были направлены на пролив. С кораблей, идущих большой морской дорогой из Северного моря в Балтийское, в этом месте брали пошлину. Деньги забирала королевская казна. Не только в средние века, но и сто лет назад ни один иностранный корабль не мог бесплатно пройти мимо городов-стражников – Хельсингёра и Хельсингборга.

Бледная зелень медных крыш Кронборга – на датской стороне. По эту сторону пролива, на юге Швеции, тоже много замков. Какие легенды связаны с ними? Чьи имена начертаны на памятных досках возле ворот, украшенных гербами? Какие замки лучше всего рассказывают путешественнику о прошлом страны?

Но в путеводителе я прочел:

«Вы не сможете пройтись в мягких туфлях по паркету многих прекрасных замков южной Швеции, чтобы осмотреть их, потому что эти замки в большинстве случаев находятся во владении старинных дворянских семейств, которые в них живут. Но вам этого и не нужно, потому что прекрасные постройки замков достаточно красивы издали, выделяясь на общем ландшафте».

Что ж, издали так издали…

Мне говорили, что нигде в Швеции не найдешь таких самовлюбленных и спесивых людей, как аристократы и богачи Сконе. Вот один из рассказов об уроженцах юга.

В поезде, идущем в Мальмё, сидит господин. Он не разговаривает с пассажирами, даже не смотрит на них. Наконец один из соседей не выдерживает:

– Простите, господин пассажир, вы не здешний?

Господин надменно молчит.

– Вы родом не из Сконе?

Господин молча, свысока оглядывает спрашивающего.

На вокзале в Мальмё его встречает столь же важная дама и надутая девочка. Пассажир, не удостоенный ответом, с укоризной говорит спесивому господину:

– Теперь я сам все вижу. Но что мешало вам сказать, что вы из Сконе?

– Я не хотел хвастаться, – с достоинством ответил господин и пошел прочь, высоко подняв голову.

Семья Роланд из города Мальмё

Мне трудно судить, сколько среди четверти миллиона жителей Мальмё господ, похожих на высокомерного пассажира. Но в облике города, особенно центральной его части, чувствуется желание выставить напоказ богатство, древность, родовитость. Ратуша с замысловатыми башенками и резными балкончиками похожа на дворец. За ней высится пирамида собора. Памятник Карлу X перед ратушей чрезвычайно солиден и монументален.

Датчане при виде этого памятника не прочь обронить вскользь:

– Посмотрите, какой толстяк этот король!

Шведы обычно не без ехидства отвечают:

– Да, но лед его все же выдержал!

Площадь в Мальмё, памятник, ратуша и за ней – силуэт собора.

Карл X, судя по памятнику, мужчина действительно грузноватый, выбрал для решающей войны с датчанами морозную зиму 1658 года и внезапно перешел с войском через пролив по тонкому льду. После его победы провинция Сконе, которую долго занимали датчане, отошла к Швеции.

Когда монумент Карлу X был только что сооружен, король смотрел в сторону Дании. Потом по просьбе датчан памятник повернули на 180 градусов, чтобы его величество удовольствовался видом ратуши…

Площадь, где ратуша и памятник, – центр старого Мальмё. Здесь ничего не строят и не перестраивают. Но отъедешь подальше – и начинаются фабричные корпуса, глухие стены складов, площадки для стоянок грузовиков. Мальмё – большой промышленный город, крупный порт и один из самых больших в Европе железнодорожных узлов.

Когда в Мальмё видят торопливо шагающего господина с беспокойными глазами, то говорят: «Это, конечно, стокгольмец. Они всегда бегают и суетятся в своем Стокгольме».

Сами жители Мальмё стараются во всех случаях жизни соблюдать спокойное достоинство людей, знающих себе цену. Они считают, что их Мальмё вообще мало в чем уступает столице. Приезжий может услышать шутку:

– Вы знаете, конечно, что если считать с пригородом, то наш город – самый большой в Скандинавии.

– Простите, с каким пригородом?

– Да вон с тем! – И шутник показывает на другой берег пролива, где расположен Копенгаген.

В Мальмё у меня знакомые – семья Роланд. Она живет в районе, который называется Новая долина. Здесь нет соборов и памятников. Это рабочий район с широкими улицами и домами, построенными просто, без затей и украшений.

У Роландов уютная квартирка. И вот что здорово: почти все в ней сделано своими руками! Сам Бьёрн Роланд – слесарь, но он умеет и столярничать. Ему ничего не стоит смастерить красивую полку и даже кресло самой последней модели. А его жена Герта – рукодельница. Это она ткала коврики, похожие на наши деревенские половики. Кружевные салфетки тоже ее работа.

А двухлетний Томас, младший представитель семейства Роландов, вылитый сын Федор – помните, у Гайдара в «Голубой чашке». Такой же белобрысый, толстый, серьезный. Взглянув на меня, он важно кивнул головой и удалился в свой угол.

Мы говорили с его матерью о всякой всячине. Я похвалил квартиру и спросил, сколько Роланды за нее платят. Оказалось, 360 крон.

Много это или мало? Принялись считать.

– Наш заработок тридцать пять тысяч крон в год, – сказал Бьёрн.

– Но отсюда надо вычесть налоги: десять тысяч крон, – добавила Герта. – Вы же знаете, какие у нас налоги!

Почти треть заработка? Да, выходит так. Причем, если в семье работают двое или трое, то налог берется с общей суммы. А налог прогрессивный: чем выше сумма заработка, тем больший процент отчисляется в казну. Кроме государственных налогов, надо платить еще местные, делать взносы в пенсионный фонд, в больничную кассу…

– Зато мы получаем деньги на воспитание Томаса – девятьсот крон в год, – сказала Герта.

– Ну, Томасу скоро в детский сад, – заметил я. – У вас тут как раз поблизости есть, я видел детвору.

– Да? – Герта перестала улыбаться. – Боюсь, что Томаса едва ли примут туда.

– Почему же?

– Вам следует побывать там самому.

Я прошел туда прямо от Роландов. Это был превосходный детский сад. Совершенно новое здание. Новейшее оборудование. Опытные воспитательницы. Дворик для игр. Учтено даже то, что ребята любят играть в бетонных канализационных трубах, которые им заменяют тоннели и таинственные пещеры. Поблизости как раз две такие трубы. Они отличаются от обычных только тем, что их почистили, окрасили снаружи и внутри, чтобы стенки не пачкали.

Но почему в этот детский сад могут не принять «сына Федора»?

Да просто потому, что нет места. В саду – шестьдесят счастливчиков. А в ближайших кварталах – шестьсот несчастливчиков, ждущих очереди. Или, может быть, восемьсот.

– Что же мешает построить поблизости еще один садик?

Воспитательницы переглянулись. Одна спросила в свою очередь:

– Скажите, пожалуйста, господин советский писатель, разве у вас все дети – в детских садах?

Я ответил, что, конечно, нет, далеко не все, но все-таки многие. А в новых районах сады строят обычно одновременно с жилыми домами. Может быть, и в Швеции везде так, только «Новой долине» не повезло? Кстати, не знает ли госпожа воспитательница, сколько ребят устроено во всех детских садах Мальмё?

– Около тысячи семисот, – услышал я в ответ.

Счастливчики из детского сада в Новой долине.

На весь город, в котором четверть миллиона жителей, а с пригородами (с настоящими, не с Копенгагеном!) свыше полумиллиона, – и всего тысяча семьсот ребят в садиках? Да ведь теперь в некоторых так называемых развивающихся странах, во вчерашних колониях, и то, пожалуй, дело обстоит не многим хуже. А тут – богатейшая страна. Наверное, Роландам обидно платить такие большие налоги и почти не иметь надежды пристроить своего Томаса в садик.

Но, может, с Роландов почему-то берут в казну слишком много?

Я пошел в налоговое управление. Инспектор выслушал меня и сказал, что иностранцу не просто разобраться в системе шведского налогообложения. Но он, инспектор, готов подтвердить, что налог с Роландов берут правильно, по закону. Если годовой доход семьи двадцать пять тысяч крон, то налоги отнимают двадцать семь процентов заработка. А если пятьдесят тысяч крон – тридцать восемь процентов. Больше трети заработка!

Святой Петр как бракодел

Так вот, значит, где жил Эсайас Тегнер, великий шведский поэт, современник Пушкина! Небольшой, в четыре окна, желтый домик с крутой черепичной крышей. Он стоит на одной из центральных улиц университетского города Лунда, до которого от Мальмё полчаса езды.

В юности Тегнер служил писарем судейского чиновника, много разъезжавшего по деревням. Скрипя гусиным пером, Эсайас записывал не столько долги крестьян, сколько старые легенды.

Юноша читал до боли в глазах. Особенно волновали его древние саги – сказания о подвигах скандинавских воинов. Эсайасу казалось, что эти сказочные герои живы и в лунные зимние ночи бродят по снегам спящей страны.

Чтение сделало юношу знатоком литературы. Однажды чиновник написал своему приятелю:

«У Эсайаса Тегнера, который живет у меня и работает писарем, слишком хорошая голова и способности, чтобы идти дорожкой простого чинуши».

Замкнутый, застенчивый юноша сидел над книгами по двадцати часов в сутки. Перед ним открылись двери старейшего Лундского университета. Тегнер окончил его первым среди лучших. Он остался при университете библиотекарем, постепенно дослужился до профессора, стал получать большое жалованье – 60 бочек ржи и ячменя: в те времена ученым платили натурой.

В домике, в просторном кабинете, где были только стол, кресло, книжные полки и клетки с канарейками, Тегнер написал знаменитую «Сагу о Фритьофе». Это поэма о жизни древних скандинавов, поэма о любви храброго Фритьофа и прекрасной Ингеборг. Сага быстро стала известна всей Европе. Томик Тегнера можно было купить в книжных лавках Москвы и Петербурга.

После выхода «Саги о Фритьофе», когда имя Тегнера стало знаменем шведской поэзии, в жизни поэта произошел перелом.

Профессорам университета обычно не хватало их ячменно-ржаного жалованья, и они одновременно служили в церкви священниками, пасторами. Это было гораздо доходнее. Тегнер тоже имел пасторский сан, но свое время отдавал не церкви, а поэзии.

Неожиданно его повысили, сделав епископом. Он попал в самую гущу духовенства – по его словам, «пропитанного полным невежеством и свинством». Тегнер пытался что-то сделать, принести какую-то пользу. «Мне удалось, – пишет он другу, – сместить ряд отчаянных пьяниц, и то после целого ряда всяческих волокит и крючкотворств. В наше время легче низложить короля, чем спившегося попа».

Епископская мантия в конце концов погубила талант поэта. Тегнер постепенно превратился во врага всего нового, стал говорить, что народу не нужны школы. Год поэт провел в сумасшедшем доме и потом еще пять лет медленно угасал в провинциальном городке…

Если бы я точно придерживался маршрута Нильса Хольгерсона, то не смог бы побывать ни в Лунде, ни в портовых городах юга страны. Гусиная стая направилась из Сконе на северо-восток, и, когда гуси летели вдоль побережья, паренек видел только военный порт Карлскруна. Затем стая повернула к большому острову Готланду. Странно, что Нильсу не понравился город Висбю на этом острове. Мальчуган нашел его бедным и одичавшим. Сейчас этого не скажешь: тут полно приезжих, потому что Готланд – самое солнечное место в Швеции, а развалины Висбю, серые башни с бойницами и остатки крепостных стен вдоль берега вызывают много воспоминаний не только у шведов.

Висбю, средневековый город на острове Готланде.

В средние века на улицах Висбю слышалась немецкая, арабская, русская речь. Торговые гости из Новгорода приплывали сюда на кораблях, набитых мехами, пенькой, воском, и недаром одна из городских улиц до сих пор называется Новгородской. Бывали тут и русские иконописные мастера – их приглашали разрисовывать стены храмов столицы торговой Готландской республики. Она существовала на острове до тех пор, пока высадившаяся с кораблей датская конница, а позднее набеги морских пиратов не заставили спустить флаги над башнями Висбю.

С Готланда гусиная стая вернулась на материк и опустилась в той части Швеции, которую называют Смоландом. Вот что рассказывает легенда об этом уголке страны:

Когда бог был очень занят сотворением Вселенной и как раз трудился над черновой отделкой будущей Швеции, к нему пришел святой Петр. Посмотрев на божью работу, Петр подумал, что творить разные страны не очень сложно, и предложил богу: отдохни, мол, а я пока за тебя поработаю, потворю.

– Сумеешь ли? – усомнился бог.

Но святой Петр не без досады ответил, что надеется сделать все не хуже господа бога.

Бог сказал:

– Ладно, попробуем. Для начала доделай то, что мною тут начато. А я пока займусь местами поюжнее.

И бог отправился творить соседнюю Сконе, оставив святому Петру доделывать Смоланд.

Вернувшись, бог глазам своим не поверил. Кажется, трудно было испортить то, что он довольно удачно начал, но святой Петр ухитрился это сделать. Он нагромоздил посредине Смоланда высокое плоскогорье из камней, думая таким образом приблизить его к солнцу. Правда, сверху это каменное безобразие было присыпано землицей, но первый же дождь наполовину смыл ее, оставив лишь тяжелую глину.

– О чем ты думал, когда делал все это? – воскликнул бог.

Святой Петр стал извиняться. Но переделывать его работу богу было уже некогда – ведь требовалось создать еще много других стран.

Эту легенду сочинили, наверное, обитатели Сконе: свой-то край, соседний со Смоландом, они считают весьма удачным божьим творением…