Текст книги "Детские шалости"

Автор книги: Генри (2) Саттон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Глава 2

Николь всегда говорит Марку, что он никогда не бывает с ней искренним. Что он никогда не признается, что творится у него в голове. Что он боится сказать то, что думает на самом деле. Боится показаться необычным. В половине случаев он отвечает, что и сам не знает, что творится у него в голове. Но он готов принять тот факт, что легко может отвлечься и потерять нить, что может мечтать часами, размышляя обо всякой второстепенной ерунде, – хотя именно так люди и справляются с жизнью, думает он, разве нет? Во время работы Марк часто замечает, что неожиданно не может вспомнить, что он собирался сделать, и теряет массу времени, пытаясь сконцентрироваться. Впрочем, как он понимает, существуют такие вещи, которым очень трудно уделять внимание. Вещи, которых лучше всего избегать. Особенно если ты так неуверен в себе. Если ты не вполне себе доверяешь. Если ты немного страдаешь паранойей. Или же, думает он, в противном случае ты испортишь все окончательно.

Он размышляет обо всем этом, и они приближаются к М25, и Марк все еще не разговаривает с Николь, хотя уверен, что она несколько воспрянула духом и больше не собирается с ним ругаться. Погода тоже улучшилась. Солнце сияет, отражаясь в мокром асфальте и на парапетах, вспыхивает в ветровом стекле и в зеркалах, пробившись через неожиданно треснувшие и расползающиеся облака.

Но тут его вдруг осеняет: пока он размышлял о том, что у него никогда не находится нужных слов, что он всегда пытается избежать говорить определенно, он, конечно, пытался не думать о Лили и о том, каково будет увидеть ее, впервые за десять лет, и каково будет увидеть Ким и, возможно, ее нового парня, с которым, как она сказала по телефону, они недавно стали жить вместе – и именно этому человеку пришла в голову идея, чтобы она связалась с Марком, ради Лили, так сказала сама Ким – и что это за место, в котором она живет, тепло ли там, уютно ли, достаточно ли там безопасно для его драгоценной дочери… Он вдруг понимает, что он, видимо, просто думает и переживает о том, о чем пытался вообще не думать, без чувства вины, без этого ужасного чувства вины – вины за то, что он действительно так долго не вспоминал о Лили, о том, хорошо ли ей живется, цела ли она, хорошо ли себя чувствует, годы и годы. За то, что он забыл ее. За то, что оставил ее. В конце концов, он вполне счастливо выпутался из этого, не правда ли? Он построил новый дом и создал новую семью. Наверное, он просто пытается пережить за время этой поездки все те десять лет, в течение которых стоило бы обеспокоиться жизнью своей дочери. Наверное, так он пытается переписать прошлое, создать себя заново, пережить еще раз эти ушедшие чувства. В глубине души он желает знать, так же он чувствовал бы себя, если бы они с Николь направлялись в Челмсфорд в «IKEA», а не в Ньюбери к Лили. И он помалкивает, только иногда матерится на какого-нибудь идиота-водилу, а Николь уселась на пассажирском сиденье, сняв ботинки и поджав под себя ноги, зевает, играет с переключателем радио, сбивая все его настройки, рассказывает о школе Джеммы, о своей сестре, о своей маме и о том, когда ее мама приедет к ним в следующий раз. Еще она рассказывает о своей работе. О том, что теперь она стоит во главе команды из шести человек. Что она большой начальник.

Глава 3

Марк и Ким договорились с соседями, что оставят у них Джейка и Сина, но Лили родилась на две недели раньше положенного срока, и в тот момент соседи были в отъезде, так что, пока на свет появлялась дочь Марка, ему самому пришлось присматривать за мальчишками Ким. Он отвел их в кафетерий, который располагался на первом этаже той больницы и в котором воняло маслом, вареным кофе и сигаретами – прямо как в той забегаловке, где они остановились с Николь, на А34, в нескольких минутах от Ньюбери. Там было запрещено курить, он был в этом уверен, потому что заведение находилось в больнице, но этих курильщиков удавалось выставить на улицу с большим трудом. Он всю жизнь ненавидел курильщиков, считал, что они абсолютно антисоциальны. Почему он должен вдыхать чей-то ядовитый дым? Но ему и мальчишкам было некуда оттуда деваться, от ослепительного света огней, от душного жара, исходящего от ламп для подогрева еды, от которого толстые лица поваров сияли болезненным желтым, а фасоль на подносе на прилавке отдавала пурпурным.

До этого момента он никогда не оставался один с Джейком и Сином, не тогда, когда они оба бодрствовали, и он знал, что им было так же трудно совладать с этой ситуацией, как и ему самому. Одному было семь, другому – четыре, и они ненавидели друг друга от всей души. У Джейка была манера внезапно ударять Сина по голове, затем хихикать, как гиена, скача по комнате и лупцуя воздух, смакуя момент своей победы. Син обычно разражался слезами, хотя иногда просто оставался сидеть, спокойный и молчаливый, и только нижняя губа слегка подрагивала. Этот мальчишка выводил его из себя. Они оба его бесили.

В кафетерии не было детской игровой площадки, в отличие от заправки – показывая Марку на розового цвета игрушечный домик Барби, Николь говорит: «Джемме бы это понравилось», – и, в спешке и панике собираясь в больницу, он забыл взять с собой хоть что-нибудь, во что могли бы поиграть мальчишки. У младенца было неправильное предлежание, и Ким планировали делать кесарево. Марк не ожидал, что у нее отойдут воды, не на две же недели раньше, не тогда, когда она заваривала чай, – она не предупреждала его, что такое может случиться. Он не был морально готов к этому, он почти уже выходил из дому, у него была привычка проводить обеденное время в пабе, с парнями с работы, играть в бильярд, пить пиво, и для его легкой головы этого пива всегда было слишком много.

Втиснутый в сияющий, пропитанный сигаретным дымом больничный кафетерий, он вскоре почувствовал непереносимую головную боль, и эта боль становилась в миллион раз острей от присутствия Джейка и Сина, они дрались и орали, переворачивали стулья, переворачивали эти большие искусственные пальмы, ломая кадки, в которых они стояли. На него раздраженно поглядывали эти болезненно выглядевшие члены персонала, а также некоторые посетители, если не обсасывали свои окурки, но он не мог справиться с мальчишками. Они никогда его не слушались. Единственный способ, которым он мог их благоразумно успокоить, это кормить их печеньем и сладостями и покупать им банки с «Колой». Это стоило ему целого состояния. А затем кафе закрылось, и их выгнали в коридор, в комнату ожидания, и там было несколько лучше, потому что Джейк и Син использовали пространство как гигантский каток, носясь из одного конца в другой. Их ботинки неистово скрежетали по натертому полу.

Видимо, он должен был отвезти их домой и оставить Ким одну, но в тот момент, когда рождался его первый ребенок, он хотел быть там, и неважно, какие чувства он испытывал тогда к самой Ким. Он никогда не считал себя человеком, который стремится убежать от ответственности. Нет, это не про него. У него было определенное намерение присутствовать там в момент рождения своего ребенка. Именно об этом они договаривались, планировали, но в итоге Лили родилась раньше срока, да-да, когда их соседи были в отъезде и Марк был вынужден приглядывать за мальчишками.

Он понятия не имел, как долго продлится кесарево – Ким отмела предложение пойти вместе на родительские курсы, сказав, что у нее уже есть двое детей и что она может рассказать ему обо всем, что он захочет знать, но так ничего ему и не рассказала – и надеялся, что когда это закончится, кто-нибудь придет и сообщит ему, и его уж начинало мутить от того скрежета, который создавали мальчишки, трепля нервы всем остальным посетителям, и тогда он наконец решил, что лучше самим подняться в материнскую палату, которая находилась на седьмом этаже. Для этого надо было пройти через лабиринт коридоров, в другой корпус. Но Джейк и Син не хотели оставлять свой каток и оба стали орать на него, а Джейк к тому же сыпал проклятиями, крича: «Отстань от меня, ты не мой ебаный папочка!» Он всегда так говорил. Так что Марку пришлось схватить их за руки, схватить сильно, не волнуясь о том, что может больно защемить их, что его ногти проткнут их тонкую плоть, наплевав, что и кто о нем подумает, если он так с ними обращается. В первый раз в жизни он вступил в права. Родительские.

В тот момент, когда они наконец добрались до седьмого этажа и им неохотно – как будто они появились в часы, не положенные для посещений, не говоря уж о том, что он стал отцом, хотя по каким-то причинам они не хотели в это верить, – показали послеоперационную палату для матерей, Лили уже родилась. Она быстро уснула, закутанная в тонкое синее хлопковое одеяло, в чистой пластмассовой кроватке, рядом с Ким, которая тоже была без сознания. Он велел мальчишкам заткнуться, оттиснул их назад, а сам наклонился над кроваткой, чтобы погладить свою дочь по красным щекам, по ее теплому, сморщенному лобику и по макушке, на которой лежали прядки липких рыжих волос. Наклонившись ближе, он почувствовал ее дыхание, и оно не было ровным, оно было даже потрескивающим, как будто у нее уже засопливился нос, и он вдохнул грубый запах крови, смешанный с запахом чистого белья и дезинфицирующих средств. У него не было сил прочитать, что написано на бирке, прицепленной к ее тонкому запястью, эта ручка высунулась из-под одеяла и покоилась рядом с головкой, хотя он заметил, что ее пальцы были крепко сжаты, а затем она вся превратилась в большое водянистое пятно.

Глава 4

Когда Марк появляется из туалета, Николь говорит ему:

– Ты нормально себя чувствуешь?

– Нет, ебаный в рот, – говорит он. У него диарея. – Ты бы себя нормально чувствовала?

Она заплатила и ждала его у туалетов, там, где располагался въезд на заправку, и повсюду этот ярко-оранжевый и лимонно-зеленый, и все эти гигантские постеры, рекламирующие завтраки и мороженое. Огромные фотографии превосходных блюд, от которых наизнанку выворачивается желудок. Николь проигнорировала его вопрос, а он и не ожидал получить ответ, и вместо этого Марк говорит, говорит так спокойно, как будто они только что вышли из супермаркета или приехали забирать Джемму с плавания:

– Нам надо поторапливаться, любимая.

Он хотел сказать: подожди минуту, может, нам выпить кофе, съесть еще один гамбургер, еще по мороженому? Не то чтобы он мог справиться с предыдущим заказом. Он хотел сказать: а может, нам просто немного посидеть в машине на парковке? И понаблюдать, подумал он, как люди въезжают и выезжают со стоянки, и как по главной дороге ползет пробка, и облака по-прежнему сходят с ума, на минуту выпуская солнце, которое сияет огромными туманными вспышками, а затем плавятся, и тяжелеют, и темнеют, сгущаясь перед очередным ливнем. Ему кажется, что эти облака, как и он сам, не знают, что делать дальше. Мечутся ото всего этого противоречивого давления. А тут еще и живот прихватило. И он думает, что ему не стоит далеко отходить от туалета.

– Хорошо бы.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю.

Он забирается в машину, чувствуя, что не может справиться со своими слабыми и дрожащими конечностями.

– Она твоя дочь, – говорит Николь, и он набирает скорость, выезжает на главную дорогу, старается втиснуться перед машиной, за которой ползет караван – но всего лишь сигналит – и с удовлетворением чувствует, что его ноги и руки по-прежнему слушаются его, совершая нужные движения.

– Представь, что она сейчас чувствует. Ей сейчас еще тяжелей. Ей только тринадцать.

– Правда, что ли? – говорит он.

Глава 5

Но Марк все пытается представить себе, что же испытывает она, и вот он курсирует по Ньюбери, по центральных улицам, запруженным всеми этими машинами, пар кующимися или ждущими, пока освободится парковочное место, и все это непрекращающимся круговоротом, а потом возникает сложная односторонняя система с кучей мелких круговых перекрестков, пешеходных переходов и бессмысленными, глупыми пробками в этот банковский выходной, а Николь выкрикивает, куда ехать, в большинстве случаев неправильно – хотя он понимает, что это вина Ким, потому что изначально именно она дала этот адрес – а он огрызается в ответ, лупит по рулю и с визгом тормозит, боится снова сбиться с пути. Он пытается представить себе, что такое – быть ребенком, подростком и в первый раз за десять лет увидеть собственного отца. Но он может только представить себе, каково ему было бы неожиданно снова увидеть своего собственного отца, с которым они не виделись около двадцати пяти лет. Не виделись с тех пор, вдруг понимает он, как ему исполнилось тринадцать, он был примерно возраста Лили, с тех пор, как его отец оставил его мать ради другой женщины и забрал с собой его младшего брата Робби. Он так никогда и не узнал, почему они так решили. Хотя до него быстро дошло, что это решение было окончательным, потому что они переехали в Канаду – его папа, и его брат, и эта женщина Сью, и ее дочь от первого брака. Абсолютно новый семейный союз, вот только, как позднее он узнал, этот семейный союз просуществовал недолго.

А сам Марк между тем остался в Норфолке со своей матерью, только он, и его мама, и ее новая, полная надежд жизнь. Она все время куда-то уходила, оставляя его дома одного, забыв заварить ему чай, забыв проверить, есть ли у него карманные деньги на всякий непредвиденный случай. И это продолжалось до тех пор, пока на сцене не появился придурковатый седовласый парень, которого звали Лоуренс. Спустя несколько месяцев она вышла за него замуж, и они переехали в его административный дом на окраине города. У Марка не было выбора. Его мама никогда не спрашивала, что он думает о Лоуренсе, хотя, как он полагал, она, вероятно, заранее знала ответ. Марк с самого начала относился к нему предвзято. Ненавидел его седые волосы и тусклое, ничего не выражающее лицо, худосочное сложение. Еще он ненавидел его за то, что тот был таким жеманным снобом, и за то, что у него были такие же жеманные, получившие домашние образование дети, трое детей от предыдущего брака – девочка и двое мальчиков – но они только иногда приезжали к нему на каникулы, и однажды он трахнул ту девицу. Когда ей было четырнадцать и она была определенно целкой. Она плакала, когда он медленно пытался воткнуться в нее, а потом она снова плакала, когда внутри нее соскользнул Durex и ей пришлось его доставать, наполненный спермой.

Но по большей части они жили только с Лоуренсом и с мамой, хотя в его роскошном доме он проводил как можно меньше времени, сбегая по ночам, когда они думали, что он давно уже спит, и гуляя с друзьями, лишая себя сна. Его мать все еще живет с Лоуренсом, и вследствие этого у них с Марком сложились не самые лучшие отношения. Он сомневается, что сможет когда-либо простить ей это замужество. Хотя она помогла Марку, когда он расстался с Ким, надо отдать ей должное, и он полагает, что нужно злиться не на нее, а на своего отца.

Когда он думает о своей семье, когда он пытается представить себе эту семью, если оперировать терминами фамильного древа, как его как-то раз просили сделать в школе – вероятно, это должно было быть большое дерево с многочисленными листьями, – он представляет только сломанные закорючки, сухие, безлиственные ветви. Хотя он уверен, что структура его семьи не хуже, чем миллионов других семей, и по крайней мере когда он немного повзрослел, когда думал, что может отойти от этого, когда ему казалось, что он уже отошел, он вспоминает, он дал самому себе обещание, что если у него когда-либо будут дети, он никогда не поставит их в похожую ситуацию. Марк будет уверен, что с ними все в порядке. Будет держать с ними связь. Сделает так, чтобы все были вместе.

Подъезжая к дому своей дочери, который, как обнаружилось, находится на окраине Ньюбери, в старом районе, принадлежащем городскому совету, где полно одноквартирных домов, сохранившихся с тех самых пор, с похожими металлическими оконными рамами, и бледно-желтым кирпичом, и мшистыми крышами, такой же дом, как и тот, в котором он жил с Ким, и даже тупики такие же, по крайней мере в конце дороги есть забор (а не разворот в форме полумесяца), с неряшливым передним садиком, неухоженность выставлена на всеобщее обозрение, и вот его живот почти заходится в спазме, и сердце бешено стучит, как будто он передознулся скоростью, и он понимает, что теперь уже слишком поздно – хотя он совершенно точно заставил себя забыть то самое обещание, которое дал себе много лет назад – и которое он нарушил. Впечатляюще. Проползая в этот тупик мимо пришедшего в негодность дома Лили, ища место для парковки и не желая привлекать внимание к своей машине – он не хочет, чтобы ее исцарапали, – Марк внезапно оказывается не в силах представить, что его дочь уже прошла через взросление, он уверен, что она пережила гораздо более страшные вещи, чем он сам. Откуда он может знать, какие чувства она испытывает, ожидая его приезда? Предполагается, что этот человек – ее отец, но она не виделась с ним сто лет. Она его, вероятно, даже не помнит. Но которого – может быть, между ними существует-таки некая связь и он ощущает то, что чувствует она – она ненавидит.

Вот только он надеется, что с этого момента все пойдет по-другому, потому что история не повторяется, потому что поколения начинают отличаться друг от друга ровно в той точке, в которой он отличается от своего отца, потому что он беспокоится об этом ребенке, которого вынужден был оставить. Он никогда не переставал любить ее. Марк может поклясться ей в этом, что бы она о нем ни думала. Какой бы она ни была. Теперь, когда он добрался сюда, он в этом уверен.

Глава 6

Марк идет по мокрой дорожке, пытаясь наступать на сухие места, не засыпанные обертками и раздавленными банками из-под напитков, окурками, старыми сигаретными пачками и кусками того, что похоже на кошачье дерьмо, или, во всяком случае, просто на дерьмо, и Николь берет его за руку. Она предлагала, что подождет в машине, но он настоял, чтобы она была рядом. Впрочем, Марк не хочет, чтобы они видели, как он боязливо ухватился за ее руку, ни Лили, ни Ким – и он не знает, почему, но не может перестать об этом думать – и он отдергивает руку и засовывает в карман джинсов, что не слишком-то легко, потому что на нем самые лучшие джинсы, очень узкие (он знает, что у него до сих пор аппетитная задница), но по крайней мере теперь он не держится за Николь, которая оказалась впутанной в эту ситуацию, и другую руку он засунул во второй карман, и он думает, что она быстро смекнула, в чем дело, потому что Николь прикусывает нижнюю губу, всасывает внутрь щеки и затем чмокает губами, именно так она делает, когда он ее чем-нибудь огорчает.

Им не приходится стучать. Дверь, покрытая темными, затвердевшими каплями некой субстанции, похожей на смолу, и облупившейся светло-зеленой краской, открывается, словно автоматически, до того, как они успевают подойти вплотную. Как будто раздвижные двери супермаркета, думает Марк, и там, за этой дверью, недвижно, абсолютно безо всякого выражения на лице, стоит тощая девчонка, и на ней – весь в зацепках, с длиннющими рукавами, выцветший пурпурный свитер и расклешенные джинсы, заметно потрепанные на заднице. Она ростом почти с Николь, и у нее мертвенно-бледное лицо, только на лбу несколько больших пятен, а может, есть пара прыщей и на подбородке, но этого не видно, она смотрит в землю, у нее прямые, безвольно висящие, явно выкрашенные, почти алые волосы, отвисшие ниже плеч. Марк замечает, что она босая, замечает пальцы ее ног, высовывающиеся из-под грязных потертых штанин, и ногти на ногах накрашены пурпурным, на оттенок или два оттенка темнее, чем ее верх. Марк не может понять, зачем ей приспичило красить ногти на ногах, если все остальные детали ее туалета такие грязные и неряшливые, такие неопрятные, впрочем, ему кажется, что она выбрала очень странный оттенок. На ней Discman, и он слышит, что в наушниках на полной громкости грохочет музыка, и он понятия не имеет, что именно она слушает.

– Привет, – громко произносит Николь, но девчонка ничего не говорит в ответ и упрямо не поднимает глаз. Марк нервно улыбается, окидывает взглядом сумрачную комнату у нее за спиной, ища знаков чьего-то присутствия, подтверждения того, что они выбрали нужный дом.

Он все вглядывается, все еще не делает никаких выводов, даже не пытается взвесить очевидное, когда Николь вскрикивает:

– Лили?!

И девчонка наконец поднимает свое бледное лицо, надевает на себя хмурую, полусаркастическую улыбку, его улыбку, один в один, и он видит, что у нее почти его глаза, что теперь они не зеленые, а почему-то превратились в сине-голубые, и, несмотря на то, что у нее серьга в носу, он видит, что у нее такой же большой, слегка крючковатый нос. И если попытаться не замечать потрепанной, неподходящей хипповой одежды, он может сказать, что у нее к тому же почти его строение – сплошь твердые и острые углы. Хотя он никогда не был таким тощим, даже в тиней-джерском возрасте, когда перестал есть, тогда он мог влезть в пару джинсов Wrangler на двадцати шести дюймовую талию, и что его шокирует, так это то, насколько старше она оказалась, чем он представлял, и насколько она не похожа на девочку Неряшливый андрогин. Он и раньше встречал этот типаж, они шатаются по пешеходным улицам в центре родного города, продают Big Issue, умоляют, достают покупателей, пьют сидр из двухлитровых пластиковых бутылок. И разрешают своим блохастым собакам ссать на тротуары. И поскольку это так очевидно, что она – его дочь, его давно потерянная дочь, с копией его хмурой улыбки, все, что ему приходит в голову, так это то, что она не должна так одеваться, у нее не должно быть такого цвета волос и этой чертовой серьги в носу. И такого отношения к жизни. В ее возрасте. Это же его дочь! Он внезапно наливается жгучим, яростным желанием сорвать все это с нее. Содрать с нее чужую оболочку, обличье того, кем она не является. Сорвать с нее все, раздеть догола.

Чем хуже для него, так это тем, что на нем его лучшие джинсы, и синяя футболка Burton с воротником с пуговицами, и его свитер с V-образным вырезом в кремовую и коричневую клетку, который Николь подарила ему на Рождество, а на Николь – ее светло-розовая атласная юбка и пиджак, костюм, который она надевает на свадьбы, на крестины и другие семейные мероприятия, и ему неловко из-за того, как они одеты, из-за того, что они постарались нарядиться. Марк не только смущен этим, он раздражен. Ему хочется развернуться и уйти, не говоря ни слова, не усложняя все еще больше. Хочется вернуться к самому началу, к тому моменту, когда ему было двадцать три, и переиграть все заново, не совершать это ужасной ошибки с Ким.

Однако Лили внезапно снимает наушники и, улыбаясь еще более саркастически, в точности так, как иногда усмехается он сам, склонив голову набок, от чего ее липкие волосы спадают с правого плеча, обнажив на руке татуировку, тату с неким подобием цветка, но это цветок без лепестков, это только стебель с зелеными, заостренными листьями, и абсолютно мертвенным голосом произносит:

– Привет, Марк. Привет, жена Марка.

Николь говорит:

– Привет, Лили. Ну вот, мы и приехали. Наконец-то.

Марк кидает взгляд на Николь, и она шепчет, по крайней мере, он точно уверен, что она шепчет: поздоровайся с ней, Марк. Это твоя дочь. Он сердито произносит:

– Привет.

И не делает ни шага к ней навстречу. Не кидается с распахнутыми объятиями. Не пытается обнять ее. Прижать ее к себе, тесно и крепко. Вжать ее в себя. Ее костлявое, татуированное тело, и проколотый нос, и вонючие, липкие волосы. Всю ее. Как будто, как он однажды представлял себе, он больше никогда ее не отпустит. И он вообще не делает попыток физического контакта.

– Мама говорит, вам нельзя в дом, – говорит она в ответ, и в этот раз этот голос звучит не так мертвенно, но в нем чувствуется нервозность, в этом тоне отчетливо слышна беспорядочная дрожь, а еще легкий западный акцент. – Мам! – кричит она, пронзительно и еще более нервозно, быстро оглядываясь назад, – Мам, они приехали!

Марк не пытается пройти в дом или шагнуть навстречу своей дочери, он бросает взгляд на Николь и по ее виду может точно сказать, что эта ситуация ее нервирует. Что она беспокоится за него, потому что надела, как он выражается, доброжелательную и слащавую улыбку, ну что ж, по крайней мере ей не все равно – ее брови вздернуты, а ноздри слегка расширились, и она с усилием растянула губы в широкую, ощерившуюся улыбку.

Все ужасно. Хуже не бывает. При появлении Ким он чувствует, как будто ему снова двинули под дых. Словно она выбила из него воздух. И его грудь пробита насквозь. Впрочем, если такое произойдет на самом деле, он был бы не против. Пусть его уничтожат. Несмотря на то, что уйма времени пролетела с тех пор, как он в последний раз видел Ким, или именно поэтому, он, видя ее, наполняется отвратительным ужасом. И ему кажется, что этот ужас, страх и гнев будут расти. Уж он-то знает, что именно она позволила Лили стать такой. Что именно Ким ответственна за это страшилище, стоящее прямо перед ним. Кого еще он должен обвинить в том, что Лили наделала себе татуировок? В том, что проколола себе нос, выкрасила волосы, и в том, что на ней мерзкая, неряшливая, не подходящая по размеру одежда? Ким и сама выглядит не лучше, она тоже перекрасилась в алый цвет, вот только обстригла почти все волосы, собрав остатки в длинный и тощий перекрученный хвост, который свисает не с затылка, а откуда-то сбоку. У нее тоже проколот нос и другие части лица, и на них навешаны многочисленные гвоздики и серьги, уши оттянуты этими серьгами – как у племенной женщины Африки, думает он, – и на ней мешковатая хипповая одежда – оранжевая, ручной окраски, свисающая до лодыжек, вязаная обтягивающая юбка и свободная, тоже оранжевая, шерстяная кофта, вся в зацепках и дырках, а может, они проделаны специально, или нет – откуда ему знать?

Когда он был с Ким, она носила маленькие, обтягивающие вещи – короткие юбки и узкие майки – вещи, которые в лучшем виде подчеркивали форму задницы и сисек. Она не была такой хорошенькой, как Николь, не с головы до ног, непропорционально, не безусловно, как сказала его мама, и ее комплекция была далека от сложения Николь, от мягкой, загорелой кожи Николь, но из того, что у нее было, она извлекла все возможное. Так считало достаточно много людей. Ее находили весьма привлекательной.