Текст книги "Детские шалости"

Автор книги: Генри (2) Саттон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Глава 10

А хочет ли он с ней трахнуться? Он действительно хочет сделать именно это? Пока он раздумывает над этим, раздается звон дверного звонка. Глубокий, мелодичный дин-дон – в точности такой же звук, каким звенит звонок его матери, старомодный звон, думает он, звук из его детства – сотрясает маленький дом.

Сделав шаг назад, он дает Ким пройти к передней двери, а затем отступает в дальний угол комнаты, откуда, как он надеется, гость не сможет его увидеть, кто бы это ни был. Только что они орали и, может, даже начали бы драться – прямо как тогда, много лет назад, – и он не хочет, чтобы кто-то его здесь видел. Он определенно не хочет, чтобы его знали здесь как отца Лили – ни какие-то друзья Ким, ни один из ее рукастых соседей. Сейчас он даже не хочет, чтобы таким его увидела Лили – беззащитным. Он же всегда отрицал перед ней, что бывал жесток с ее матерью.

Ему внезапно становится стыдно за самого себя, несмотря на то, что он понимает, его серьезно провоцировали, его нельзя обвинять в том, что он действовал в целях самозащиты, именно такие действия он готов был предпринять. Или же какие-то другие действия. Например, изнасилование, вдруг думает он, вот только он знает, что это не будет изнасилованием, потому что Ким сама спросила – хочет ли он с ней трахнуться. Она хотела этого. Это была ее идея. Не так ли?

С огромным облегчением он слышит детский голос, по крайней мере юный голос девочки-тинейджера – голос, не слишком отличающийся от голоса Лили – но это определенно не Лили. Он слышит, как этот голосок говорит Ким:

– Ким, а Лили дома?

– Нет, дорогая, она где-то гуляет, – говорит Ким. – Я думала, она с тобой, милая. Ты пыталась звонить Заре?

– Да, – слышит Марк, как говорит девочка. – Она не с ней.

– А Дан? – говорит Ким.

– Да, ему я тоже звонила, – говорит девочка.

– А ей на мобильный? – говорит Ким.

– Я пробовала, – говорит девочка. – И я послала ей кучу сообщений, но она не отвечает.

– Она, вероятно, посадила батарейку, – говорит Ким. – Ты знаешь, она постоянно звонит по этому телефону. Вероятно, пошла в город по магазинам. Бабушка прислала ей денег, так что, может, она отправилась купить себе каких-нибудь вещей.

– Да, – говорит девочка. – Вероятно. Я зайду попозже.

– Окей, – говорит Ким. – Только не слишком поздно, дорогая.

– Ну тогда пока, – прощается девочка.

Марк смотрит, как Ким захлопывает дверь и идет обратно в комнату, на мгновение останавливается, окидывает взглядом подарок для Лили, который по-прежнему стоит на полу рядом со входной дверью.

– Ну и что в этой коробке? – говорит она.

– Компьютер, – говорит он. – Совершенно новый.

– То для Лил у него нет лишних денег, а тут вдруг такое, – говорит она.

– Да, так и есть, – говорит он.

– Ну что ж, жаль, что ее здесь нет, чтобы открыть это, да? – говорит она. – Кто знает, когда она вернется. Она обычно пропускает чай. Я не знаю, что ты собираешься делать, но мне надо разбудить Зака. Не знаю, хочу ли я, чтобы ты шастал по моему дому, пока я буду наверху. Я тебя знаю.

– Минуту назад ты хотела, чтобы я поднялся с тобой наверх, – говорит он.

– Ты никогда меня не понимал, Марк, правда? – говорит она. – Никогда не понимал.

– Да срать я хотел на попытки понять тебя, – говорит он. – Ты-то меня ни капли не волнуешь – сюрприз, сюрприз. Все, что меня волнует прямо сейчас, – это моя девочка, у которой день рождения.

– Я так и знала, – говорит она.

– Чего нельзя сказать о тебе, – обвиняет он, не зная, получилось ли у него подобрать нужные слова. Но он думает, Ким поняла, что он имеет в виду – Марк единственный человек, которого действительно волнует судьба Лили, который действительно будет заботиться о ее благополучии, ее местопребывании, ее психике, в день ее рождения. И каждый хуев день ее жизни.

Декабрь

Глава 1

– Она изменилась, – говорит Джемма, помахав с заднего сиденья. – У нее черные волосы и лицо похудело.

– Она просто болела, вот и все, – говорит Николь.

– А если люди болеют, у них чернеют волосы? – удивляется Джемма.

– Нет, дорогая, – говорит Николь, смеясь. – Просто она их выкрасила и теперь выглядит по-другому. Люди всегда красят волосы.

– Как мама, – говорит Марк. – И бабушка.

– И папа, когда он был молодым, тоже, – говорит Николь. – Когда он хотел быть похожим на Рода Стюарта.

– Кто такой Род Стюарт? – говорит Джемма.

– Любимый папин поп-певец, – говорит Николь. – Помнишь эту ужасную музыку, которую он всегда ставил в машине, пока я не прекратила этого? Папа его любит. Он так сильно его любит, что, когда слушает эту музыку, иногда даже плачет.

– Заткнись, Николь, – говорит Марк, останавливая машину точно на кромке волнистых желтых линий, почти за спиной у Лили, они заметили ее, стоящую в ожидании у входа на вокзал, на тротуаре, рядом с огромной рождественской елкой. В тот момент, когда они влились в тяжелую, плотную пробку на внутреннем дорожном кольце – последняя суббота перед Рождеством, все едут за покупками, – он понял, что они опоздают, но они опоздали только на четыре минуты, потому что он проскочил два светофора и действительно не ожидал, что поезд прибудет вовремя. Поняв, что Лили не заметила их, он вылезает из машины, а Джемма сидит на заднем сиденье и машет рукой. А Лили все еще чего-то ждет под рождественской елкой, и у нее черные волосы и бледная кожа, которая почти светится на этом темно-зеленом фоне.

И он, и Николь узнали ее без труда, поскольку Ким предупредила его, что Лили перекрасилась в черный и сильно похудела из-за болезни. Хотя он считает, что узнал бы ее в любом случае, по тому, как она стоит, безразлично ссутулившись, засунув руки в карманы и склонив голову. По ее сложению, и это, конечно же, его строение, такое же угловатое. Однако он удивлен тем, насколько она стала бледной, даже на расстоянии она выглядит неимоверно хрупкой. Ему никогда не нравилось, когда женщины или девушки красились в черный, он находил это проявлением крайности, слишком ненадежным, это было слишком, черт возьми, по-панковски. Ему всегда нравились блондинки, и неважно, крашеные они были или натуральные. Загорелые и здоровые блондинки.

– Ты опоздал, – говорит Лили, по мере его приближения поднимая глаза. – Я умираю от холода.

– Ты могла бы подождать в здании вокзала, – говорит он.

– Ты мог бы приехать вовремя, – парирует она, начиная пританцовывать на пятачке.

– Ну ладно, по крайней мере я вообще приехал, – говорит он. – Когда я проехал столько миль, чтобы увидеться с тобой на твой день рождения, ты даже не побеспокоилась остаться дома, ага?

Марк видит Лили в первый раз с тех пор, как прошлым летом он посадил ее на обратный поезд до Ньюбери – внезапно он понимает, что это было почти полгода назад, и теперь он снова чувствует себя так, будто видит ее в первый раз за десять лет. Свою давно потерянную дочь. Своего сумасбродного ребенка, которого, после того как он вычеркнул ее из своей жизни, забрали скитаться бродяги Нового Поколения. Когда он в последний раз видел ее в августе, она была похожа на потаскушку, а теперь она только слегка напоминает шлюху, а еще больше – снова хиппи-бродяжку. На ней маленькая черная юбка, черные плотные колготки, испещренные большими дырками и зацепками, тяжелые немецкие ботинки и мешковатый, в крупную сетку, вязаный джемпер, натянутый поверх сильно изношенной белой майки – сквозь шерстяные нити он видит ее тощие голые руки, бледную, покрытую гусиной кожей плоть.

И теперь он вообще не понимает, что с ней стряслось, и не знает, что ему с ней делать – обнять ее или высказать все, что он думает по поводу ее внешности, по поводу того, что она окончательно сбила его с толку. По поводу того, что она к тому же не побеспокоилась показаться на своем собственном дне рождения, а он под проливным дождем проделал весь этот путь, чтобы увидеть ее, привез ей вполне достойный подарок, за который она его до сих пор так и не поблагодарила.

Когда он был ребенком, мать всегда заставляла его благодарить бабушку или тетю за любой подарок, врученный в честь дня рождения или Рождества. Но он думает, что в любом случае стал бы их благодарить, потому что знал, что это правильно, даже в таком возрасте знал, как нужно вести себя с людьми. В том возрасте, когда, полагает Марк, он должен был бунтовать. Когда должен был грубить всем подряд, несносно себя вести и постоянно сходить с ума.

Вот за это он и был так зол на Лили – она не появилась, когда он приехал, чтобы увидеться с ней – и ему пришлось коротать эти долгие часы с Ким в ее модной гостиной – а после этого она даже не позвонила, чтобы сказать спасибо за компьютер, и спустя все эти недели и месяцы он решил, что ни в коем случае не поедет в Ньюбери забирать ее на Рождество. Достаточно того, что Ким посадила ее на поезд, за который даже не попросила заплатить, предоставив Лили разбираться самостоятельно со всякими встречными извращенцами, которые будут к ней приставать. Теперь он и не думал переживать насчет того, что ее могут поймать, уговорить сойти с поезда в Ипсвише, затащить в комнату в трущобе и изнасиловать.

– Где машина? – говорит Лили, продолжая подпрыгивать на пятачке. – Где моя сестра? Где Николь? Я не хочу стоять тут и говорить с тобой весь день и отморозить себе сиськи.

– Вон там, – говорит Марк, показывая на то место, где припаркована его «Астра», против всяких правил на желтых волнистых полосах в сумерках раннего вечера, освещенная огнями вокзальной рождественской елки и мягко отсвечивающая в темноте металлической поверхностью. Он думает, странно, что они побеспокоились украсить сказочными фонариками станцию, но забыли нарядить елку.

– Где твое пальто? – говорит Марк, уверенный, что она подросла, впрочем, понимая, что нельзя так думать только потому, что она сильно похудела и что этот свитер и футболка слишком куцые и не прикрывают ее голый живот, ее по-прежнему проколотый пупок.

– А оно у меня есть, это пальто? – говорит она, наклоняясь, чтобы поднять свою большую сумку, которую Марк уже узнал.

– Я понесу, – бурчит он, отталкивая Лили от сумки, не в состоянии позволить своей тонкой, бледной, дрожащей дочери, этой жалкой девчонке с черными волосами, с мертвенно белой кожей, одетой в вещи, из которых она давно выросла, самостоятельно тащить сумку в машину, не в этот раз. Сумка, он обнаруживает, на удивление тяжелая, почти такая же тяжелая, как его ящик с инструментами. Он и представить себе не может, что у нее в этой сумке.

– Отвали, – говорит она, пытаясь выхватить у него ручку, вырывая у него сумку. Отпихивая его своим худым телом. Она толкает его, а он чувствует, что она такая же легкая, как и Джемма.

– Это мое, – говорит она. – Не хочу, чтобы ты трогал ее своими грязными лапами.

– Я только собирался отнести сумку в чертову машину, – говорит он, волоча баул по земле, едва найдя силы поднять его, но полный решимости не отпускать ручку. И ему стыдно за то, что его дочь выглядит такой слабой, хотя в данном случае его не в чем обвинять. – Я не собираюсь с ней убегать. Не переживай. Что у тебя там, кстати?

– Барахло, – говорит она.

Глава 2

И вот они в машине, и машина снова ползет в плотной пробке по внутренней кольцевой дороге, но теперь дорога залита облаком оранжевого света с проблесками красного и осколками серебряного, и все это искусственное освещение дрожит во влажном, неподвижном декабрьском воздухе, и Николь говорит:

– Должно быть, ты там замерзла. Но по крайней мере тебе не пришлось долго ждать.

– Час или два, может быть, – говорит Лили.

– Час или два? – говорит Марк. – У тебя есть мобильный телефон, не так ли? Почему ты не позвонила? В любом случае, я думал, что твой поезд прибывает в три сорок.

– Видимо, он прибыл раньше, ага, – говорит Лили. – А еще у меня не осталось карт на телефон, понял?

– На Ливерпуль-стрит есть часы, правда? – говорит Николь.

– Откуда мне знать, сколько было времени? – говорит Лили. – Я просто села в первый же поезд, который, как мне сказали, следует сюда. Отопление не работало, и никто не купил мне выпить или какой-нибудь еды. Ничего. Ужасные были пассажиры. Даже сигарету не вышло стрельнуть.

– Но твоя мама довезла тебя до Ливерпуль-стрит? Она ведь посадила тебя на нужный поезд? – говорит Николь.

– Типа того, – говорит Лили.

– Что это значит? – закипает Марк. – «Типа того»? – добавляет он, пытаясь подражать ее голосу, ее угрюмому, пронзительному западному акценту.

– Это значит типа того, – говорит Лили.

– Так она тебя посадила на поезд до Лондона или нет? – говорит он. – Как она мне сказала по телефону, она собиралась отправить тебя в начале недели.

– Какая разница? – говорит Лили.

– Большая, – говорит Марк.

– А что, если я не хотела, чтобы она отвозила меня в Лондон и сажала на поезд, как будто я – дитя малолетнее? Что, если я сама это сделала? Что, если я все равно провела последнюю ночь у своих друзей, а? Мне не пять лет. Я бывала в Лондоне много раз, одна-одинешенька. Я справляюсь со всем сама. Я умная, чувак.

– Так что, она не посадила тебя на поезд? – говорит Марк. – Я должен был, еб твою мать, догадаться.

Он не просто зол на Ким, он зол на самого себя, за то, что не предусмотрел такой развязки событий, за то, что ему в голову не пришло, что Лили будет слоняться по Лондону, по всяким местам, сама по себе, ввязываясь в бог знает какие неприятности, – за то, что он был слишком горд и не поехал за ней в Ньюбери, потому что она подвела его. Не предусмотрел ничего, а должен был, особенно после того, как Ким упомянула, что Лили болела, что она похудела, что недавно даже подумывала о том, чтобы сбежать из дома. Но какого черта он должен верить каждому слову, сказанному Ким?

– Марк, даже не смей материться перед Джеммой, – говорит Николь. – Сколько раз мне повторять, чтобы ты этого не делал? Я этого не заслуживаю.

– Да, Марк, – говорит Лили, – следи за своим языком.

– Да, Марк, – со смехом говорит Джемма, – следи за своим языком, а не то он отвалится.

Глава 3

Они сидели в гостиной, смотрели телевизор, рекламу, в которой, казалось, только и говорили о рождественских распродажах, о специальных подборках рождественских CD, о дешевых ювелирных изделиях, о ценах на мебельные гарнитуры, которые будут распродавать со складов на второй день Рождества, и тогда Марк встал и сделал вид, что отправляется на кухню, а потом быстро остановился и сказал:

– Что, если Лили приедет на Рождество? Чаепитие уже давно закончилось, и Джемма быстро уснула, рано отправилась в постель, веря, что так Рождество придет быстрей – несколько вечеров подряд Марк и Николь твердили ей об этом.

– Не особо, – сказала Николь, не отводя глаз от телевизора, она даже не вздрогнула, заметил Марк, обернувшись через плечо, чтобы посмотреть на ее реакцию.

– Но ведь больше к нам никто не собирался? – сказал он, вернувшись в комнату и встав напротив дивана, на котором, поджав под себя ноги, в своей обычной позе сидела Николь. – Твои родители отправляются к твоей сестре. Моя мама будет с Лоуренсом и его тупой семейкой, так что в этом году мы не слишком-то часто будем видеться.

– Не в этом дело, – сказала она. – Я думала, что у нас будет хорошее, спокойное, семейное Рождество, только для нас. Только для нас троих. Именно об этом я и мечтала.

– Ну а теперь будет только для нас четверых, – сказал он. – Она моя дочь, Николь. Если она хочет приехать на Рождество, я не могу ей отказать.

– Нет, ты можешь, – сказала она. – Ты легко можешь сказать – нет. Кстати, это Лили решила поехать сюда в последнюю минуту или это Ким просто хочет избавиться от нее? Чем эта женщина сейчас занимается?

– Ким сказала мне по телефону, что Лили говорила, она хочет провести Рождество с нами. Ей уже плохо от своей мамочки – Ким именно так и сказала.

– Ну да, конечно, а может, мы не хотим праздновать Рождество вместе с ней?

– Кто это мы? У тебя есть свое мнение, у меня – свое.

– Я не понимаю тебя, Марк, – сказала Николь, высвобождая ноги и отворачиваясь от телевизора, но не глядя ему в глаза. – То ты только и делаешь, что поливаешь Лили грязью и материшься, то ты заявляешь, что она – самое важное в твоей жизни. В последний раз, когда ты видел ее, когда ездил в Ньюбери на ее день рождения, ты вернулся, матеря ее на чем свет стоит, ведь так? Ты говорил, что она совершенно невоспитанна и проигнорировала тебя, вместо этого предпочла ускакать куда-то со своими друзьями.

– Это не значит, что она мне не дочь, – сказал он.

– Да, это абсолютная правда.

Он не сказал Николь, что, когда он ездил в Ньюбери на ее день рождения, на самом деле он вообще не виделся с Лили. Он не мог признаться своей жене, что Лили не было дома, что она не захотела встречаться со своим отцом, к тому же он ничего не упомянул о том, что купил для Лили компьютер – от этого, если вспомнить, что ее вообще не было дома, вся ситуация выглядела бы гораздо хуже. А еще он не упомянул ничего о своей стычке с Ким, ни словом не обмолвился о том, что готов был трахнуть ее.

– Это не значит, что на мне не лежит никакой ответственности, – сказал он. – Кровь есть кровь, ведь так? От этого не убежать.

– Ответственность – ты не знаешь, что значит это слово, – сказала Николь. – А как насчет твоей ответственности перед женой, перед твоей теперешней женой, и перед вашей общей дочерью, той дочерью, с которой ты живешь в одном доме?

– Слушай, Николь, Ким сказала, что беспокоится, как бы Лили не сбежала или не выкинула какую-нибудь глупость, если не выберется куда-нибудь на Рождество. Вероятно, она действительно что-то чувствует, особенно теперь, когда ее братья, ее сводные братья, ну ты знаешь, Джейк и Син, больше не живут с ними. Ким сказала, что Лили все время повторяет, что у нее нет нормальной семьи.

– Ну и чья это вина? – сказала Николь, щелкая пультом, лежавшим у нее на коленях, и выключая телевизор. Затем она встала, расправила складки на своей рабочей юбке, а потом наклонилась и стала подтягивать колготки – Марк всегда ловил ее за этим – нечаянно слегка задрав юбку. – Не знаю, зачем я связалась с тобой, Марк, – сказала она. – Я имею в виду, что я, наверное, умственно отсталая. Этого просто нельзя допустить – ради Джеммы. Ты едва знаешь эту девчонку. Ну какой ты ей хороший отец? Я так привязываюсь ко всему – и это большая глупость, я привязываюсь к вещам, как бы плохи они ни были. Господи, Марк, я не знаю, что я в тебе тогда такого увидела, давай подумаем об этом. Разве что я считала, что ты и в самом деле такой добрый и заботливый, а все остальное – грубая маска. Люди страдают, потому что им кто-то нравится, пусть миллисекунду, потому что считают этого человека тем, кем он не является – и это сумасшествие. Но может, мне просто было жаль тебя. Пожалела тебя за то, что ты прошел через всю эту бодягу – через все говно, которое ты сам, черт возьми натворил. Правильно?

А потом, заглянув Марку в глаза, не мигая, Николь продолжила:

– Ты не приносишь ничего, кроме несчастья, Марк, а я, дура, все тебе спустила с рук – ты все испортил Джемме, нашей дочери. Ты все подверг опасности. Как я позволила этому случиться – у меня ведь хорошая работа и люди меня уважают. Я не удивляюсь тому, что ты не хочешь работать, я не удивляюсь тому, что тебя не взяли на работу в ту инженерную фирму, хотя, казалось бы, они брали каждого встречного-поперечного в этом городе. Кто может на тебя положиться? Твоя ответственность, Марк, точно такая же, как у Лили. И ты ведешь себя так же жалко и по-детски. Кровь есть кровь, как ты говоришь, все правильно. Она вас так же крепко связывает, как и все остальное, это точно. Как клей какой-то невъебанный.

Николь уходит на кухню, и она не может пройти, не задев Марка плечом. Он не собирался уступать ей проход, но ничего не мог сказать в ответ. Он ничего не мог сказать в свою защиту. Раньше он никогда так не чувствовал себя с Николь – таким скованным, таким подавленным. Хотя именно это чувство он испытывал, когда виделся с Ким. Он последовал за Николь на кухню и оказался лицом к лицу со своей разозленной женой, в тесном, замкнутом пространстве, привет от Ким номер два, и тогда он подумал, глядя на Николь, в ее короткой, тесной темно-синей рабочей юбке и белой, почти прозрачной блузке, сквозь которую просвечивала почти каждая деталь ее кружевного черного Wonderbra – на кого она пыталась произвести впечатление на работе, кого она хотела трахнуть в своем офисе? Какого-нибудь богатого директора, разъезжающего на шикарной корпоративной машине? На последней марки BMW пятой серии – на такой ездит ее непосредственный босс? И все, что он мог сказать, пока его мысли метались между Николь и Ким, между злостью и болью, а плюс ко всему – головокружительный выброс адреналина – неожиданная потребность приложить куда-то физическую силу, потребность занять тело, а не голову, потребность занять конечности, член – все, что он мог сказать, было:

– Хочешь со мной трахнуться?