Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Я молчал, не зная, что ответить.

– Ну? Капрал?

– Не положил, – буркнул я.

– Я не это спросил. Если бы там вместо двух гайдуков полсотни было? – хмыкнул секунд-майор.

Да хоть крылатые гусары всей хоругвью, я бы сделал это снова. Увидел бы повешенных, Ерёму, который ещё прошлым утром хохотал и обещал привезти мне кабанчика, Митьку, который вывалил синий язык набок, и снова пошёл бы на приступ. Без разрешения командиров.

– Ефимка, пиши, – сказал Далевский. – Капрал Василий Гусев, при разыскании команды, не возвратившейся с фуражировки, обнаружив восемь нижних чинов, умерщвлённых через повешение, вместо возвращения согласно данному ему приказанию самовольно предпринял вооружённые действия супротив усадьбы шляхтича Тарновского…

Перо заскрипело по бумаге. Каждое слово ложилось тяжёлым булыжником в мой послужной список.

– Про фузеи допиши, – сказал Морозкин.

– … при каковом действии Тарновского ранил, людей его обезоружил, казённое оружие и имущество возвратил, – продиктовал капитан.

– Взыскание, – напомнил Рамзай.

– Объявить капралу Гусеву строгий выговор, – добавил Далевский.

Перо царапнуло бумагу, Ефимка писал быстро и ровно. Вот и всё, люди забудут, а бумага останется.

– Свободен, капрал, – мрачно произнёс Далевский. – Ещё раз что-то такое выкинешь… Так просто не отделаешься.

– Есть, ваше благородие, так точно, – ответил я.

Снаружи, в паре шагов от палатки, стоял профос Затевахин, опираясь на свою метёлку. Всё слышал, как пить дать.

– Счастливый ты человек, Василий Петрович, – сказал он. – Другого бы через строй прогнали.

Мне остро захотелось ему врезать, стереть эту паскудную ухмылочку с его лица. Но, пожалуй, хватит на сегодня разбирательств. Поэтому я просто прошёл мимо, ничего Затевахину не говоря.

Капральство выстроил сразу же, как только вернулся. Как раз пора было проводить утренний осмотр, и я проводил, чисто механически, совершенно не вникая и не придираясь, как должен придираться унтер-офицер. Лица у всех были осунувшиеся, вид усталый, на меня они смотрели с уважением и жалостью одновременно.

Я медленно шёл вдоль строя, проверяя каждого, заглядывая в лица.

– Не разжаловали? – тихо спросил Григорий, когда я остановился напротив него.

– Нет. Строгий выговор, – сказал я.

Капральство выдохнуло с облегчением, всё сразу, одновременно. Тут же со всех сторон посыпались вопросы, будто я дал разрешение.

– А с паном что? А как артели перераспределят? А что с добычей делать будут?

Самый правильный вопрос задал, как ни странно, Егорка.

– Василий Петрович… А правильно мы поступили хоть? – спросил он.

Ясного и однозначного ответа на этот вопрос у меня не было. И да, и нет.

– А пёс его знает, Егорка, – сказал я. – Что сделано, то сделано.

– А снова пошли бы, Василий Петрович? – спросил он.

Слушало всё капральство. Затаили дыхание, замерли.

– Пошёл бы, – сказал я.

Ни одобрения, ни осуждения я не увидел, просто приняли к сведению.

Повешенных похоронили в братской могиле, батюшка отпел наскоро, а я смотрел, как на них падают комья земли, и думал о ночном штурме. С военной точки зрения прошло всё блестяще, с политической – настоящая катастрофа, дипломатический скандал. Но внутри я всё равно ощущал тихую гордость, потому что я сам всё спланировал, приказал, и всё получилось.

Выступила армия только утром следующего дня. Пана Тарновского отправили куда-то под конвоем, и вся эта история словно отправилась в ящик стола вместе с тем доношением. Как ещё одна козырная карта в рукаве моего оппонента.

Артели пришлось уплотнить, перетряхнуть. Минус восемь человек в капральстве как раз минус одна артель, и теперь их стало три. Пополнения пока не предвиделось.

Я пересчитывал людей, привыкая к новым цифрам, армия шагала дальше на запад, к Одеру. Скоро и местность стала чуть другой, всё чаще на пути попадались брошенные дворы, фуражиры наши больше не ходили малыми командами, казаков гоняли взад и вперёд на разведку, офицеры начали лично проверять караулы. Близилась враждебная, чужая земля.

Вся армия притихла, подобралась, ощущая немецкое присутствие поблизости. В один из вечеров армия поднялась на длинный пологий увал и встала. Вдали, за низкими зелёными лугами, блестела широкая вода, искрясь в закатных лучах. Одер. Дошли.

Всадники промчались по низине галопом, и по колонне тут же пополз слух, что впереди казаки видели прусские разъезды. Сержант Белов широким шагом прошёл вдоль строя, порыкивая на солдат, мол, подтянитесь, строй держите. Я приказал своим проверить кремни, сам тоже проверил свою фузею, оглядел капральство. Внутри ощущалось непонятное томление, хотелось одновременно и чтобы всё поскорее кончилось, и чтобы не начиналось вообще.

В моём капральстве порядок был образцовый, люди делали всё сами, почти без моих указаний. Вымуштрованы как следует. Но одна только муштра не гарантирует успеха.

На дальнем гребне, едва различимые в дымке, показались другие всадники, в чёрном. Я заметил, как один из них остановился и разглядывал нас в подзорную трубу. Он глядел на нас, я глядел на него, понимая, что мирного решения не будет.

Глава 17

Казаки и калмыки уже несколько раз встречались с пруссаками, с переменным успехом. До нас пока дело не дошло.

Армия маневрировала, и это значило, что нам приходилось каждый день шагать по чужой земле. Здесь воюют не фронтом, а манёвром, никому и в голову не придёт, что можно перекопать Европу от моря до моря сплошной сетью траншей. Здесь предпочитают кружиться в смертельном танце, пока один из противников не подставится и не займёт к генеральному сражению менее выгодную позицию. Кто займёт высоту или удобную лощину, кто кого перехитрит, тот и победил. И так будут воевать ещё лет этак сто.

Шагали мы сперва к Франкфурту. Армия соединилась у Познани, постояла там несколько дней, нервируя местное население, а потом двинулась на Франкфурт-на-Одере. Пока шагали – пришло известие, что город заняли прусские войска, двадцатитысячный корпус, с которым тягаться нам было не по силам, и армия повернула к северу. К крепости Кюстрин, расположенной на правом берегу Одера.

Старики болтали, что крепость эта неприступна. Построенная на слиянии двух рек, отремонтированная и усиленная перед самой войной, окружённая болотом, она и в самом деле была крепким орешком, но нет таких крепостей, которых не смогли бы взять большевики. Вернее, русская армия.

Про Тарновского и фуражиров забыли уже через день, на марше хватает других забот. И у солдат, и у унтер-офицеров, и у командования. Сержант Белов ходил хмурый и злой, рыча на солдат и капралов по поводу и без, он всё больше напоминал старика Климова и всё меньше напоминал себя прежнего.

Раньше он был рубахой-парнем, много шутил и улыбался, а теперь груз ответственности давил и угнетал. Он и не скрывал, что хочет поскорее получить офицерский горжет, чтобы пить и играть в карты в офицерском собрании с равными ему по происхождению, с дворянами. А для скорейшего производства ему нужен был подвиг, а для подвига – битва. Зарабатывать чин он будет на нашей же крови.

Покровитель, который мог бы выдвинуть Белова на вакантное место прапорщика, у него имелся, подполковник Мейендорф приходился ему каким-то дальним родственником через жену, хотя вспоминать о родстве не любил ни тот, ни другой.

Но службу сержант тянул исправно, честно.

Мы, четыре капрала, регулярно получали от него на орехи.

– Совсем Федя озверел, – тихо сказал капрал Жуков. – Спуску никакого не даёт.

– И правильно, что не даёт. Чужая земля, – возразил ему старый капрал Темников.

Мы сидели вчетвером, унтер-офицеры третьей роты, с трофейной бутылкой вина, купленной у знакомых казаков. Вечер был тихий и спокойный, после очередного перехода, и мы позволили себе немного расслабиться после отбоя.

Капрал Шестаков, ветеран шведской войны, молча опрокинул в себя стакан вина.

– Не привык он с целой ротой управляться, – сказал я, мысленно примеряя на себя ситуацию, где мне пришлось бы командовать ротой.

Сто человек с лишним. Тут с капральством-то порой не знаешь, как управиться.

– Поскорей бы ваканция открылась, да в прапорщики его произвели, – вздохнул Жуков. – А то засиделся он в сержантах. Пора и честь знать.

Вслух он не сказал, но за его словами чувствовалось горячее желание самому получить новый чин. Я бы рассказал, что скоро, после Цорндорфа, вакансий будет столько, что некого будет офицерами ставить, но смолчал, как обычно. Не нужно им это знание.

Я пригубил немного вина, тёмно-красного, как кровь на земле. Предпочёл бы лучше баночку светлого пива, но тут выбирать не приходится.

– Будут ваканции. Пруссак ещё наделает, – мрачно сказал я.

– Типун тебе на язык, Василий, – фыркнул Темников.

Это они и без меня понимали, просто не хотели озвучивать очевидное.

– А пусть и наделают, – беззаботно сказал Жуков. – Нам же лучше. Я вот три года капралом хожу. Я, может, в офицеры выйти хочу, человеком стать.

– Это учиться надо, Жора, – сказал Шестаков. – Грамоту знать, артикул. А не только палкой людей гонять.

– А то я не знаю? – вспыхнул Жуков. – Хошь сказать, не гожусь?

Выпитое вино играло в крови, парень раскраснелся, не то от вина, не то от праведной злости.

– Охолони, – сказал Темников, и командир четвёртого капральства сел на место.

Я-то меру знал, пил потихоньку. Остальные унтеры такими мелочами не грузились. По-хорошему, надо было позвать Иваныча, надо было позвать ротного фурьера, Семёнова, но что один, что другой, на марше были постоянно заняты. Подпрапорщика Бабкина другие унтеры недолюбливали, и потому звать не стали. Вина, в конце концов, было не так много, чтобы делить его с теми, с кем не хочется делиться. На четверых получалось многовато, на семерых – ни о чём.

До Кюстрина осталось совсем чуть-чуть, буквально пара переходов, и по всему полку витало ощущение близкой схватки.

Прусские разъезды встречались всё чаще, рыская вокруг нас, как хищники, но лишь наблюдая за нашим передвижением издалека. На рожон они не лезли, от наших казаков сразу же уезжали, а преследовать неприятеля слишком долго – значит, нарваться на неизбежную засаду, так что казаки и калмыки просто отгоняли их на короткое время, а прусская конница возвращалась снова, как голодные волки, выглядывающие из лесной чащи.

Мы переправлялись через очередной безымянный ручей. Берег левый, берег правый, как в стихотворении, и на первый взгляд – ничего сложного, но на поверку препятствие оказалось значительное, тем более, что брод через этот самый ручей был один.

А раз брод всего один – пришлось растянуться. Наш полк ещё и шёл в арьергарде, прикрывал всех остальных, и мы топали самыми последними. Сержант Белов ещё и проявил инициативу – дескать, наша рота прикроет, и командиры любезно разрешили это сделать. Знали, что Белову нужен подвиг, что он выслуживается как только может, а прикрывать всё равно кто-то должен был.

Вот мы теперь и стояли у кромки воды, пока мимо ползли телеги и шагали колонны. Брод здесь был неглубокий, по колено, но поток довольно сильный, и идти приходилось медленно, обозы практически ползли как черепахи. Мы стояли с фузеями наготове, внимательно поглядывая по сторонам, два капральства на одном берегу и два капральства на другом, по обе стороны от дороги.

– Василь Петрович, когда уже пойдём-то… – изнывал Сенька, страдая от июльской жары. – Можно хоть отойти харю сполоснуть?

– Можно телегу с разбегу и козу на возу, – рыкнул я, и по шеренгам прокатились смешки. – Стой в строю, как прикажут, так и пойдём.

Стояли двумя шеренгами, обливаясь потом на жаре, солнце сегодня припекало особенно сильно, и если первому капральству повезло стоять в тени, то нам пришлось стоять на открытом месте.

Я и сам уже мечтал стянуть шляпу и обмахнуться ею, но капрал должен показывать пример своим солдатам, так что приходилось терпеть.

Белов ходил вдоль берега, поглядывая назад, на поле и небольшую рощицу, мимо которых мы прошли, если откуда-то и появятся пруссаки, то только с той стороны. Как назло, одна из телег застряла посреди брода, и сколько бы возница не нахлёстывал несчастную кобылу, вытянуть фуру она не могла.

– Гусев! – окликнул меня сержант. – Помогите им!

– Есть! – отозвался я. – Трифон, Савва! Подтолкните!

Двоих, наверное, не хватит. Но я отправил самых сильных из капральства, и двое солдат, шлёпая башмаками по воде, устремились к фуре.

– Гусары! – воскликнул вдруг какой-то солдат из третьего капральства, и мы все повернулись на крик.

От берёзовой рощи в нашу сторону намётом шёл полуэскадрон гусар, в этот раз не чёрных, а в ярко-красных доломанах.

– К бою, – приказал Далевский, сидя верхом на лошади на другом берегу.

– К бою готовьсь! – проорал Белов.

Я заметил на его лице широкую улыбку, словно он только этого и ждал.

– Цельсь! – приказал я.

Обе шеренги вскинули фузеи, но без команды не стреляли. Как назло, наше и третье капральства оказались ближе всего к неприятелю.

– Выше цельтесь! Ждём! – приказал я, глядя, как приближаются всадники с саблями наголо.

Застрявшую фуру наконец вытолкнули, обозы поехали дальше, нестроевые испуганно глядели на приближающихся гусар.

Я глядел на приближающиеся полсотни всадников с нетерпеливым волнением внутри, хотелось поскорее дать залп, чтобы конная лава споткнулась, остановилась, рассеялась. Но было ещё рано, и здесь нужна была выдержка, чтобы выстрелить в нужный момент. Не раньше и не позже.

– Пали! – проорал я.

Прогрохотал слитный залп, всё перед нами затянуло белым вонючим дымом. Первое капральство тоже дало залп, через пару секунд после нас. С той стороны тоже начали стрелять, мимо вжикнула пуля, и я машинально чуть пригнулся, хотя она уже прошла мимо. Гусары палили из пистолей, гарцуя на конях метров за сорок от нас, пока мы торопливо перезаряжали фузеи.

Прусский лейтенант громко лаял команды, перекрикивая даже грохот выстрелов, и ударить в сабли он приказал как раз перед тем, как мы закончили забивать пыжи.

– Товьсь! – проорал я. – Цельсь!

Пришлось поторопиться.

– Пали! – приказал я, как только все из моих солдат вскинули мушкеты.

Залп заставил пруссаков отвернуть. Рядом ещё залп дало капральство Шестакова, сержант Белов ходил гоголем по бережку, прямо и открыто глядя то на неприятеля, то на последние фуры, пересекающие ручей. Дым рассеивался на ветру, отошедшие гусары перегруппировывались, не оставляя попыток побольнее нас ужалить.

В ручей как раз заехала последняя телега, возница усердно нахлёстывал кобылу, подгоняя её вперёд, по следам других телег.

– Ждём, братцы, ждём! – пророкотал сержант, скаля белые зубы.

Пруссаки гарцевали метров за триста, в ложбине, надёжно прикрывающей их от наших выстрелов.

– Гусев, за фурой! Переходите! – приказал Белов.

– Бегом! Марш! – скомандовал я, и моё капральство устремилось к броду.

Прикрывать наш отход осталось первое капральство и сержант вместе с ним.

– Фузеи выше, порох не мочите! – напомнил я, последним заходя в воду.

Прямо в башмаках и штиблетах, а куда деваться. Бурный поток практически сразу попытался сбить с ног, ступать приходилось осторожно, шаркая подошвой по дну.

Сзади снова послышался грохот копыт, гусары перезарядили пистоли и снова ринулись в бой, пока на том берегу оставалась только четверть роты. А стрелять с другого берега получится, только если гусары подойдут к самой воде. И мы из ручья ничем помочь не могли, да и приказ был простой и ясный – переходить на тот берег.

– Шире шаг! – приказал я, то и дело оборачиваясь назад.

Капральство Шестакова вынуждено было стоять, потому что если пойдут и они – пруссаки расстреляют их в спину, а то и ударят в сабли.

Дали залп, в ответ послышались разрозненные выстрелы, и сразу же – крики раненых. Я оглянулся, чувствуя злость и бессилие, увидел, как гусары палят из пистолетов по нашим.

Белов орал что-то, показывал на пруссаков, и тут случайная пуля пробила ему шею. Я успел только выматериться себе под нос, развернулся и побежал обратно. Белов схватился за горло, шейный платок в считанные секунды напитывался кровью. Я подхватил его перед самым падением, сержант только хрипел и булькал, испуганно хлопая глазами.

– Отходим, отходим! – крикнул я.

Шестаков поймал мой взгляд и кивнул, пруссаки тем временем снова улепётывали к перелеску.

Сержанта пришлось взвалить себе на спину, идти через брод он не мог. Переправились удивительно быстро, на том берегу уже поджидали фельдшеры и Карл Францевич. Ранен был не только Белов, несколько солдат тоже поймали пули, но сержанту досталось сильнее всех. Я сдал его на руки лекарям, а сам выстроил капральство и по привычке всех пересчитал. Ну, хотя бы у меня без потерь, но всё равно, мелкая стычка с прусской кавалерией, во-первых, задержала нас, а во-вторых, потрепала роту.

Армия пошла дальше к Кюстрину, а сержант Белов умер в лазарете на следующее утро.

Вся рота, мягко говоря, пребывала в шоке. Человек внезапно смертен, и эта внезапность многих выбила из колеи, и пусть Белов не так уж долго руководил третьей ротой, к нему успели привыкнуть. Служил он давно, служил честно, и в полку пользовался заслуженным уважением. Он сделал всё совершенно правильно, организовал прикрытие и отход в образцовом порядке, и всё равно погиб.

После скорых похорон всех унтер-офицеров вызвали к командиру роты. Каптенармуса, фурьера, четырёх капралов, подпрапорщика. Мы выстроились в одну шеренгу напротив наших офицеров – Далевского, Ефимова, Клеркера и Жохова.

Капитан разглядывал нас с таким видом, будто поднял с земли старую тряпку и обнаружил под ней копошащихся червей. Я стоял рядом с Иванычем и глядел на стол, где лежали бумаги. Приказ о производстве в чин.

– Итак, господа унтер-офицеры, – мрачно произнёс Далевский. – Нам нужен сержант.

Мы ждали продолжения. Всем и так было понятно, для чего нас вызвали всем составом, но узнать заранее, кого поставят сержантом, было решительно невозможно. Только предположить. Иваныч не потянет физически, Семёнов трусоват, Бабкину сержантский чин ни к чему. Я капралом служил слишком мало, как и Шестаков, Темников, хоть и стар, но малограмотен, капральство – его потолок. Я бы поставил на Жукова, парень он амбициозный, чего не скрывал.

После истории с паном Тарновским я вообще не рассчитывал на повышение в чине. Спасибо, что вообще не разжаловали.

– Я готов, ваше благородие! – выпалил Жуков.

– А потянешь? – хмыкнул Ефимов, глядя на него исподлобья.

– Так точно! – ответил молодой капрал.

– Что есть ранжир? – спросил подпоручик Клеркер.

– Э-э-э… Ну, по порядку выстроить… – Жуков хотел даже почесать в затылке, но вовремя спохватился.

– Тридцать умножить на пятнадцать? – спросил Далевский.

Жуков занервничал, облизнул пересохшие губы.

– Гусев? – капитан переадресовал вопрос мне, и я вздрогнул от неожиданности.

– Четыреста пятьдесят, ваше благородие, – ответил я, не задумываясь.

– Что есть ретирада, Гусев? – спросил Клеркер.

– Ретирада есть организованное отступление, ваше благородие. Да у нас в полку такого слова нет, – сказал я.

Офицеры заухмылялись, особенно Далевский. Хотя мне было не до смеха. Я имел в виду, что наше отступление обычно проходит как бестолковое бегство, а не то, что мы в Троицком полку такие герои, что никогда не отступаем.

– Запомню, – сказал он.

Жуков покосился на меня, широко раздул ноздри.

– Предлагаю Гусева в сержанты, господа офицеры, – сказал подпоручик Клеркер. – Грамотен, храбр, в бою отличился не единожды.

– В капралах-то без году неделя, – фыркнул Ефимов.

– Поротый, с выговором, – ожёг меня взглядом прапорщик Жохов.

Далевский встал, прошёлся немного вдоль нашей шеренги. Посмотрел на Жукова повнимательнее, на Шестакова. Напротив меня остановился и заглянул мне в лицо.

– Принимайте роту, сержант Гусев, – холодно произнёс он.

– Есть, ваше благородие! – ошеломлённо выпалил я.

– Разойтись, – сказал капитан. – Все вон.

Мы всей кучей покинули офицерскую палатку, а я не мог поверить в случившееся. Жуков торопливо ушёл к своему капральству, остальные принялись наперебой меня поздравлять и желать удачи.

– Ну вот, Вася, хотел наверх – полезай, – хмыкнул Иваныч, потрепав меня по плечу. – Федя тоже наверх хотел.

В командиры второго капральства вместо себя я порекомендовал Григория. Мне же теперь вместо двух десятков с небольшим предстояло отвечать за сотню человек, и с такими коллективами управляться мне до этого не приходилось, отчего я немного робел и нервничал. Да и мне вспоминались мои собственные подозрения, что Белов поднялся на смерти Климова. Теперь, выходит, на смерти Белова поднялся я.

На следующий день мы наконец вышли к крепости Кюстрин. Вышли на пригорок, с которого открывался вид на Одер и ещё одну реку, название которой я забыл, остановились, глядя на островерхие крыши.

– Кюстрин, господин сержант! – окликнул меня кто-то, и я даже не сразу понял, что это обращаются ко мне.