Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Рота, огонь! – проорал я как можно громче.

Защёлкали фузеи, почти как игрушечные по сравнению с гаубицей, я сам тоже выстрелил, прицелившись в чудом уцелевшего офицера. Фузея толкнула в плечо, офицер упал с коня, лошадь взбрыкнула и поволокла его, раненого, куда-то прочь через всё поле.

– Заряжай! Огонь по готовности! – приказал я.

К чести пруссаков, они не побежали. Заполнили бреши в строю, торопливо перезаряжая ружья, дали ответный залп. К ним подходили подкрепления, и это меня немного тревожило.

Я носился по нашей позиции от одного укрытия к другому, стараясь быть везде и сразу, раздавая указания и советы бойцам. И потому увидел, что левый фланг у нас почти не защищён, а вдалеке, в дыму, носится эскадрон прусских гусар, который может зайти к нам с этого фланга.

С фронта же подошла ещё одна рота пруссаков, и вдарить картечью по ним было нельзя, плотный огонь попросту не давал перезарядить гаубицу.

Я вдохнул и выдохнул сквозь зубы, оглядел остатки своей роты. Кто-то должен занять оборону на фланге, кто-то надёжный. Поставить там, в стороне от основных сил, десяток человек, чтобы пруссаки не могли нас обойти. Если не поставить, к нам зайдут в тыл. Если поставить, они останутся без укрытий и без возможности быстро отойти. Нужно было только отдать приказ.

Я посмотрел на Егорку.

Глава 24

– Егорка, поди сюда, – приказал я.

Он даже в бою умудрялся сохранить подтянутый и молодцеватый вид. Ко мне он добрался короткими перебежками от укрытия к укрытию, пригибаясь под пулями. Рухнул рядом со мной за телегу, широко улыбнулся.

– Господин сержант! – воскликнул он.

Внутри шевельнулось неприятное чувство, которое я быстро задавил. Кроме него, никто не справится.

– Вон там, слева, ложбина. А за ней – гряда, – сказал я. – Нужно её занять и удержать, прямо сейчас.

Он высунулся и посмотрел.

– Понял, господин сержант, сделаем! – снова улыбнулся он.

Можно было бы послать, например, Никифора. Он ближе к тому флангу, он служит дольше, физически крепче. Но приказ держаться ему доверить нельзя.

– Десять человек с тобой, ты старшим, – продолжил я. – Выберешь сам, кто с тобой пойдёт.

– Есть, господин сержант, – спокойно ответил солдат.

Я хлопнул его по плечу.

– Собирай людей, сюда веди, – сказал я.

Он кивнул и начал выбирать себе подчинённых, вызывая по именам. Добровольцем никто не вызывался, Егорка назначал сам. В основном, молодых, понимая, что старики подчиняться ему не станут. Филимона, Тараса и прочих, кто служил ещё меньше, чем он.

Десяток набрался быстро, такими же перебежками собрались около меня, пока над головами свистели пули. Нужно было объяснить всем, что делать, потому что каждый солдат должен знать свой манёвр.

– Орлы! Фланг нужно прикрыть, вон ту гряду. Там гусары болтаются, так что без геройства, по коням палите, шагов с пятидесяти, не дальше, а то не попадёте, – сказал я. – Знаю, так не воюют, но иначе не выйдет, сомнут. На штыки не встречать, огнём встречайте из укрытий. Если укрытий нет, то хоть на землю ложитесь. Отступающих не преследовать, если уйдут, то сюда назад вернётесь, если в обход двинут, то за ними приглядывайте. Задача ясна?

– Так точно, господин сержант, – сказал Егорка.

Остальные тоже заверили меня, что всё поняли.

– Повтори, – сказал я, чтобы убедиться наверняка.

Егорка повторил в точности, ещё и от себя добавил, но добавил верно, что палить надо в первую очередь по офицерам и унтерам.

– Верно. Всё, пошли, – приказал я.

– За мной! – приказал Егорка своему десятку, и они, низко пригибаясь, побежали к ложбине.

У батареи осталось двадцать три человека вместе с артиллеристами, жалкая горстка. Я посмотрел Егорке вслед, как они уходят в дым, высунулся из укрытия, взглянул на пруссаков, на сержанта с протазаном, шагающего перед строем. Эти мерзавцы не сдавались, батарея с секретными орудиями была для них желанной добычей.

Я взвёл курок и прицелился в сержанта, такого же как и я. Синий мундир хорошо было видно на фоне зелёной травы, и целиться было одно удовольствие, так что я прицелился как следует и нажал на спуск. Фузея ударила в плечо, громыхнул выстрел. Когда дым рассеялся, прусский строй своего сержанта уже перешагнул.

Мои солдаты стреляли беспрерывно, не залпами, а по одиночке, но благодаря тому, что каждый стрелял не просто «в ту сторону», как это бывало в строю, почти каждая пуля находила цель. Выстрел, смена позиции, перезарядка, выстрел.

Артиллеристы наконец смогли перезарядить гаубицу, но без команды не палили. Боеприпасов мало, каждый заряд на вес золота, и растрачивать их впустую я запретил.

– Капрал! – крикнул я Волкову. – Займись пушками!

– Это гаубицы! – воскликнул один из канониров.

Волков кивнул. Одна, заряженная, стояла и смотрела на строй пруссаков, ждала отмашки, другая была опрокинута набок, и лафет у неё был поломан, за ним укрывались стрелки. Единорог нужно было повернуть, и этим занялись кексгольмцы под началом Волкова.

Пруссаки тем временем дождались подкрепления и пошли снова. Одна рота палила частыми залпами, другая, пользуясь прикрытием первой, короткими перебежками начала приближаться к батарее. У залпов оказался простой и понятный ритм, как у молотобойца, так что мы укрывались во время выстрелов и стреляли сами из укрытий, пока пруссаки перезаряжались.

– На месте не сидеть! Меняйте позиции! – рычал я. – Впустую порох не жечь, прицелься, потом стреляй!

Над батареей висел пороховой дым, и пруссаки палили туда, где вздымались новые облачка дыма. Вот только нас там уже не было, мы меняли укрытие после каждого выстрела. Сражайся мы по артикулу, плотным строем, плутонгами, нас давным-давно подняли бы на штыки. Или просто расстреляли издали. А так у нас оставались шансы.

Я чувствовал себя загнанной в угол крысой. Отступать нам уже поздно, остаётся только сопротивляться, и мы сопротивлялись изо всех сил.

Егорка тем временем вёл свой десяток на указанную позицию. Солдаты перебегали через ложбину по двое, залегали в траве, в кустах, и со стороны казалось, что там вообще никого нет. Зато гусары, маячившие вдалеке, обратили внимание на канонаду, которая тут не прекращалась, и отправили небольшой разъезд.

Я смотрел туда, не отрываясь, даже перестал стрелять по неприятелю, здесь пока справлялись капралы. Вот несколько гусар на рысях скачут сюда, вот один из солдат вскидывает фузею. Его товарищ кладёт руку на ствол, стрелять ещё рано. Гусары приближаются. Егорка приказывает открыть огонь, и солдаты стреляют по лошадям.

Одного залпа хватило, чтобы разъезд отвернул, потеряв половину всадников. Вернутся, это непременно, но если бы я не отправил людей на фланг, гусары ворвались бы к нам в тыл.

– Господин сержант! Ещё попёрли! – крикнул Волков.

Я выглянул и посмотрел на фронт, где пехота в синих мундирах строилась для атаки. Навскидку – человек сто, может, чуть больше. Соотношение явно не в нашу пользу, пусть не сорок на одного, но тоже серьёзно. Вот теперь можно и из пушки бахнуть. То есть, из гаубицы.

– Картечью! Пали! – приказал я.

Артиллеристы только этого и ждали. Ткнули пальником, присели. Гулко бахнуло, я, к счастью, успел закрыть уши и раскрыть рот. Строй пруссаков изрядно поредел, но своего намерения они не оставили, их офицер взмахнул шпагой и пруссаки пошли на нас, как на параде.

– Единорог готов! – крикнул канонир.

– Пали! – гаркнул я.

Вдарил единорог. Натиск пехоты он тоже не остановил, но если бы не пушки, нам бы пришлось туго. Как только дым немного рассеялся, снова защёлкали фузеи. Офицеров уже выбили, я видел, как их утаскивают назад, строем командовали теперь только пара капралов, которые маячили позади, за солдатскими спинами, так, что не достанешь.

Они подошли вплотную, к нашему импровизированному вагенбургу, завязалась рукопашная. Пришлось и мне взяться за протазан, куда более полезный в такой ситуации.

Первый пруссак заскочил на опрокинутую пушку и тут же получил штыком в грудь от Никифора, затем, ругаясь по-немецки, полезли остальные. Я ткнул протазаном в лицо коренастому солдату, Трифон рядом со мной ударил противника штыком в горло. Один из артиллеристов снова взялся за банник, пока остальные торопливо перезаряжали орудие, но фехтовальщик из него вышел неважный, какой-то усатый старик заколол его штыком, чтобы в следующее мгновение свалиться с разбитой головой. Схватка шла ожесточённая, мы рвали друг дружку едва ли не зубами, и я сам махал протазаном с усердием боевой машины, не знающей усталости.

Единорога перезарядили как раз вовремя, и Волков отдал приказ стрелять сразу же, волна картечи смела задние ряды наступающих пруссаков. Остальные начали отступать, и всё затихло так же внезапно, как началось, но я знал, что это ненадолго. У нас минус четверо и один канонир, у пруссаков потерь гораздо больше, но это утешение слабое.

– Кремни проверить! – прохрипел я. – Патроны! У кого сколько?

– Пять осталось!

– Семь!

– Кончились, господин сержант!

Убитых и раненых пришлось немного обобрать, патроны поделили по-братски, точно как и остатки воды во фляжках. Жажда мучила всех без исключения, порох на губах и языке сушил горло. Ничего не поделаешь, когда в суматохе скусываешь патрон зубами – порох непременно лезет в рот.

– Мимо стрелять запрещаю, всем понятно? – пошутил я, оскалив зубы в широкой ухмылке. – Давайте, братцы, каждый ещё по десятку немцев убьёт, авось и пропетляем…

Солдаты не отвечали, сидели в укрытиях, тяжело дыша. На шутки сил не было даже у Никифора. На фланге немного постреливали, но гусары ещё не решились ударить в полную силу, не зная наверняка, сколько человек им противостоит. Знай они, что на том направлении их поджидает всего десяток солдат, они давно бы опрокинули их и заняли батарею. Но фланг пока держался, Егорка делал всё правильно.

Порыв ветра разметал клочья дыма, мы увидели в тылу опрокинутый обоз, тот самый, маркитантский, со спиртом. Его, точно муравьи, облепили солдаты. Бочки рубили топорами и тесаками, черпали котелками, наливали в шляпы, пили из сложенных ладоней, будто из родника, а не из бочки со спиртом. Вокруг носился и что-то орал офицер, и ветер доносил до нас обрывки его бесполезной ругани.

Солдаты смотрели на этой, как заворожённые, и я скорее почувствовал что-то, чем понял.

– Не сметь, – глухо процедил я.

Первым шевельнулся Никифор, не отрывая взгляда от того обоза.

– Не сметь, – повторил я чуть громче и злее.

Он сорвался и побежал, за ним подскочили ещё трое, я тоже вскочил, подсёк одному из них ноги древком протазана, солдат растянулся на земле.

– Стой, сука! – взревел я, но Никифор бежал, петляя, как заяц.

Ещё двое солдат бежали за ним, но не для того, чтобы остановить. Чтобы присоединиться, залиться спиртом и отключиться от этого ужаса, окружающего нас с самого утра.

Бежать за ними не было смысла, не догоню. Бегать я никогда не умел и не любил. Стрелять в спины тоже нельзя, каждый патрон нужен здесь, да и в любом случае это свои. А если я покину батарею, её покинут и все остальные. Ладно, с этим разберёмся позже.

Я сплюнул в траву, пнул под рёбра несостоявшегося беглеца, окинул остатки своего воинства свирепым взглядом. Слов не требовалось, каждый понимал всё и так.

– Пруссаки идут! – объявил Волков, на миг выглянув из укрытия.

Не иначе, увидели бегство наших солдат и решили, что защитников на батарее не осталось.

В этот раз, правда, их было меньше, может, полсотни человек, и в этот раз они шли не плотным строем, а перебегая малыми группами от одного укрытия к другому и используя складки местности. Учатся, сволочи, кто-то у них из командиров дружит с мозгами.

– Огонь! – рявкнул я, бросая протазан и вновь хватаясь за фузею.

Пруссаков было много, и потому нам хватало целей. Пока укрывались одни – мы стреляли по другим, и пусть по движущимся целям попадать куда сложнее, чем по шагающему строю, мы попадали. Не так уж здесь далеко.

Однако и нас стало меньше, а брешей в обороне, наоборот, больше, бегство Никифора оголило довольно большой промежуток. Парами уже не работали, палили по одиночке, растягивались по батарее в тонкую линию. А где тонко – там и рвётся.

Пруссаки пытались зайти сразу с нескольких сторон, вынуждая нас распылять силы. На батарею ворвался пруссак с тесаком, зарубил артиллериста, который лишь неловко вскинул пальник перед собой, сам получил штыком в грудь. Туда сразу же стянулись люди Волкова, отбросили неприятеля назад, пока с другой стороны работали парни Григория, отражая натиск врага.

– Степан ранен! – крикнул кто-то.

Ситуация становилась всё тревожнее. Я стрелял, выцеливая прусских командиров, солдаты стреляли, кололи и рубили, но неприятель как пёр буром, так и продолжал переть, раз за разом откатываясь назад и снова возвращаясь в бой.

На левом фланге тоже завязался бой, уже по-настоящему, гусары перестроились для нормальной атаки и накатывались теперь на позицию Егорки. Его десяток потерь пока не понёс, люди отстреливались как могли, палили по коням, а не по всадникам, делая всё, чтобы кавалерия не обогнула их и не зашла батарее в тыл. Пары залпов хватило, чтобы свалить нескольких лошадей, и эскадрон потерял скорость и отвернул.

Я увидел, как часть прусской пехоты переключилась на этот фланг и начала обходить, Егорка скоро окажется зажат между ними, как между молотом и наковальней. Это плохо.

С фронта на нас тоже попёрли, помочь Егорке у нас не было никаких шансов, самим бы уцелеть. Мы палили с такой скоростью, какой не достигали ни на одной тренировке, кто-то даже начал забивать пулю не шомполом, а ударом приклада о землю, вопреки всем артикулам. Я, по-хорошему, должен был вмешаться, но на это не было времени. Я и сам стрелял и перезаряжал, заряжал и снова стрелял, не успевая ещё и командовать остатками роты.

– Что с пушками? – крикнул я.

Слишком уж давно они молчат.

– Гаубица всё! Единорог… Ща… Единорог готов! – откликнулся старший канонир.

Я покосился на фланг. Там снова завязался бой, и если Егорка отступит, гусары ворвутся сюда одновременно с пехотой, и нас изрубят быстрее, чем мы успеем сказать «гитлер капут».

Но Егорка держался. Палили часто, палили точно, словно с ним на фланге были не зелёные новички, а матёрые петровские вояки, помнящие Полтаву или даже Нарву.

– Единорог! Огонь! – приказал я.

Картечь влупила по фронту, пусть не по плотному строю, но всё равно по пруссакам, и урожай определённо собрала. Я высунулся из-за телеги, чтобы выстрелить по врагу, и тут меня в грудь с силой ударило, да так, что я рухнул наземь, судорожно хватая ртом воздух, полностью выбитый из лёгких.

– Сержанта убило! – крикнул Волков.

Я хотел крикнуть, что жив, но не мог выдавить ни слова, не мог даже вдохнуть.

– На месте стоим! – рявкнул Григорий. – По немцу пали!

До Егоркиной позиции тем временем добралась пехота, и по горстке храбрецов начали стрелять с двух сторон. Я успел увидеть только, как они разворачиваются, чтобы дать отпор, а потом всё затянуло плотным пороховым дымом.

Хотелось послать кого-нибудь к ним на помощь, но если снять хоть одного с батареи, пруссаки захватят орудия. Да и я не мог издать ни звука, только тихо сипел. Я осторожно ощупал себя, крови не было, хотя боль накрывала меня волнами, каждый вдох давался через силу, и дышать приходилось поверхностно, мелко и часто. Но я был жив, и это главное.

– Живой! – крикнул кто-то. – Живой сержант!

Но сражаться я пока не мог. Даже встать пока не мог, хотя моя помощь точно бы пригодилась. Вокруг свистели пули и кричали люди, бахали ружья и лязгала сталь. Небо уже темнело, опускались сумерки, хотя я не знал, из-за дыма это или мы и впрямь дрались уже весь день.

Вскоре всё стихло. Стреляли теперь только где-то вдали, да и то это были не залпы, а скорее одиночные выстрелы, хотя я не радовался. Может, это всего лишь передышка. Я встал, цепляясь за край телеги и скрипя зубами от боли, оглядел остатки своего воинства. На их лицах помимо крайней степени усталости читалось неподдельное уважение – не каждый сможет встать после попадания пули. Целых и невредимых у меня осталось всего пятеро, ещё трое легко ранены и могут сражаться. Остальные ранены тяжело или убиты.

Я молча раздал остатки патронов, я не верил, что всё закончилось. Не могло закончиться, не настолько пруссак труслив, чтобы оставить нам батарею, когда нас тут едва ли десяток, а их – целые полчища.

– Егора позовите, – тихо выдавил я.

Громко говорить я не мог.

– Его-о-ор! – гаркнул Трифон.

Тишина.

– Пусть возвращаются, – сказал я.

Гусар нигде видно не было. Парни свою задачу выполнили.

Спустя несколько минут из дыма вышли трое, ещё двоих несли ранеными. Последним шёл Филимон, по всей видимости, приняв командование.

– Удержали, господин сержант, – выдохнул он.

Я посмотрел на него и кивнул. И мы батарею, похоже, удержали. Пруссаки отходили в сумерках, на поле опускалась вечерняя прохлада. Я сел, прислонившись спиной к опрокинутой гаубице, прикрыл глаза и вздохнул.

– Егор где? – спросил я.

– Убит. Последним отходил, вытащить не смогли, – сказал Филимон. – А вы-то как уцелели? Я слышал, что тоже убило.

Я сунул руку за пазуху, пошарил там немного. Вытащил старый Псалтырь, в обложке которого застряла круглая свинцовая пуля. Самому не верилось, и я даже ковырнул пулю ногтем.

– Это вас, господин сержант, Никодим уберёг, – сказал Трифон. – С того свету, значится.

Не зря, выходит, я этот Псалтырь целый год таскал. Вот только на душе всё равно было тяжело. И от того, что я отправлял людей на смерть, и от того, что не знал, чем закончится баталия. Победили мы вообще или проиграли.

Глава 25

Темнота опустилась на поле под Цорндорфом. Тишина – нет.

Хрипели умирающие, стонали раненые. Издалека доносились редкие выстрелы из мушкетов, один раз прозвучал даже пушечный выстрел. Солдаты перекликались между собой, выясняя судьбу подразделений и своих товарищей, унтеры и офицеры выкрикивали приказы, пытаясь собрать людей.

Страшнее всего кричали раненые лошади. Если от криков на русском и немецком языках ещё можно было отстраниться, то жалобное ржание – как ножом по сердцу.

– Ранетым помочь надобно… – сказал один из кексгольмских, единственный уцелевший из их троицы, двое других были ранены.

Он встал на ноги, опираясь на ствол фузеи, и я легонько стукнул его древком протазана.

– В полный рост не маячь, – проворчал я.

– Так не стреляют же! – сказал он.

– А выстрелят – поздно будет, – сказал я.

Возразить ему было нечего, и он, испустив тяжёлый вздох, пошёл к своим раненым, низко пригибаясь и придерживая шляпу.

Грудь болела при каждом вдохе и выдохе, ребро поломано. Оттого я не мог говорить громко или кричать. Приходилось тихо ворчать, чтобы все затихали и прислушивались, и тем удивительнее было понимать, что солдаты и впрямь затихают и слушают. Одиннадцать человек, если считать легко раненых и приблудных. Всё, что осталось от целой роты.

– Стой, кто идёт! – гаркнул часовой, поставленный всего пару минут назад.

Не зря поставил.

– Свои! Обсервационного корпуса полевая артиллерия, поручик Смирнов! – ответили из темноты.

– Пропустите, – приказал я.

В конце концов, неприятелю игры с переодеваниями сейчас ни к чему.

– Вы тут, что ли, батарею сберегли? – спросил поручик, усталым взглядом окидывая нашу позицию. – А вы чьих будете? Кто командир?

Я поднялся во весь рост, вопреки собственным приказам.

– Троицкого полку третья мушкетёрская рота, ваше благородие, – сказал я. – Сержант Гусев.

– Ну вы, сержант, даёте, – цыкнул зубом офицер. – Гусев? Троицкого полку? Запишу. Так, а тут что? Опрокинута просто? Ага…

Он осматривал батарею так, словно мы должны были вернуть её в целости и сохранности. Нет, так-то оно, конечно, понятно, ответственность за вверенное имущество, к тому же секретное, никуда не делась. Но осадочек у меня оставался.

– Ваше благородие! А вы, случаем, не знаете, где наши? Троицкие, – спросил я.

Поручик махнул рукой куда-то в сторону. Примерно туда, где виднелся обоз, или около того. В любом случае, язык до Киева доведёт, найти своих теперь уже не проблема. Вот если бы тут опять гарцевали прусские гусары, тогда да.

Надо идти и искать, раз уж здесь наша помощь больше не требуется.

– Ну, братцы, пора нам, значит. Так, раненые… Кто идти не может, понесём, носилки сейчас сделаем… – сказал я.

– А с убитыми что? – спросил Филимон.

– Пока ничего, ими уже с утра похоронная команда заниматься будет, – вздохнул я. – И не дай Бог в эту команду попасть.

– Завоняет к утру-то, – сказал Трифон.

– А ты не нюхай, – сказал я. – Епанчу давай лучше, на носилки.

К нам подошли уцелевшие артиллеристы, капрал Волков, кексгольмцы.

– Ну, дай вам Бог, братцы, – протянул мне руку Волков. – Не дали погибнуть и орудия сберегли.

– Сочтёмся, – бросил я, пожимая руку.

Ещё раз оглядев позицию и пересчитав солдат, я отдал приказ выступать. Шарахаться ночью по полю боя, конечно, не самая лучшая идея, но и оставаться нельзя. Всё ещё неясно было, кто победил в сражении, мы или пруссаки. Главное, что батарея осталась за нами.

Следы побоища виднелись везде, насколько хватало взгляда. Не только мёртвые тела и зовущие маму раненые. Брошенные фузеи, ранцы, потерянные шляпы, порванные барабаны, повозки, пушки, вскрытые сумки и всё тому подобное. Тут же виднелись и первые мародёры, стаскивающие сапоги с мертвецов и заглядывающие им в рот в поисках золота. Никто их не шугал, что с бою взято – то свято, но присоединяться к мародёрам я своим людям запретил.

Вскоре показался обоз, тот самый, разграбленный. Вокруг него тоже лежали люди, но не убитые или раненые, а упившиеся до отключки. Никифора там видно не было, и на всякий случай этот обоз мы обошли стороной, во избежание неприятных эксцессов. Я не был уверен, что сумею удержать своих.

Чуть погодя Трифон увидел полковое знамя. Мы вышли сначала ко второму батальону, тоже изрядно потрёпанному, оттуда нас отправили дальше. Остатки третьей роты нашлись почти на том же месте, где мы стояли утром, и зрелище это было печальное. Перемазанные в грязи и крови, с пустыми взглядами, люди сидели у огня, почти даже не разговаривая. От третьей роты, на первый взгляд, осталась едва ли половина личного состава.

Парни присоединились к своим под невесёлые расспросы и приветственные возгласы, а я отправился искать начальство, чтобы доложить о прибытии. Капитан Далевский оказался жив, хоть и тяжело ранен, пуля попала в бедро и раздробила кость. Доложить ему, правда, не получилось, он спал беспокойным тяжёлым сном человека, потерявшего литр-другой крови, а в ближайшем будущем рисковал потерять ещё и ногу. До самой задницы, как я ему пророчил.

Жохов погиб в бою, так и не отдав знамени налетевшим гусарам, подпрапорщик Бабкин, выхватив знамя у Жохова, тоже получил саблей по голове и теперь потихоньку отходил в мир иной. Знамя отбил подпоручик Клеркер, но и он не остался невредимым, лишившись трёх пальцев.

Единственным из ротных офицеров, кто остался цел и невредим, оказался Ефимов, он же и принял командование, так что уже через несколько минут я стоял у его палатки. Я ожидал увидеть его вусмерть пьяным, точно как те солдаты, дорвавшиеся до обоза со спиртом, но Ефимов был неожиданно трезв, хотя и зол, как цепной пёс. Вид у него был помятый, но было видно, что в этот раз он нигде не терялся, а пребывал в самой гуще сражения.

– Ваше благородие! – сказал я. – Сержант Гусев, вернулся с остатками роты!

– Явился… – проворчал он. – Ну, живой, и слава Богу. Всю роту собрал?

– Не могу знать, ваше благородие, – ответил я.

– Почему к знамени не пошли? Где шлялись? – уставился он на меня.

– Кавалерия нас отрезала, ваше благородие. Не было возможности прийти, пошли к расположению полка, – сказал я. – Затем вместе с шуваловскими отразили атаку неприятеля.

– Шуваловские… – поручик хотел сплюнуть со злости, поморщился, но не стал плевать в собственной же палатке. – Дерьмо, а не полки. Иди, сержант, ротой занимайся, людей по полю собирай, через час жду доклада.

Я вышел, вдохнул прохладного ночного воздуха, поморщился от боли в рёбрах. Надо бы сходить к фельдшеру, перевязать их потуже, но им пока не до меня, нескончаемый поток раненых тянется к ним с самого утра, и наши медики только чудом ещё не валятся с ног.

– Унтеров ко мне, – приказал я, и мой приказ передали дальше.

Первыми пришли Иваныч с Григорием, потом приковылял Шестаков, которого днём сбила лошадь, но он старался держаться бодро, словно эти ушибы ему нипочём. Последним явился капрал Жуков, спасший сегодня вместе с Клеркером ротное знамя. Совершённый подвиг словно придал ему сил и уверенности, и он стоял напротив меня, улыбаясь в лицо, словно и не дрался целый день с неприятелем. Капрал Темников погиб, фурьер Семёнов тоже погиб.

– Надобно, господа унтер-офицеры, поисками заняться, – сказал я. – Может, хоть раненых кого вытащить удастся.

– Так вытащили уже, кого могли, – пожал плечами Жуков.

– То-то на поле куда ни шагни – за ноги хватают и помощи просят, – процедил я. – Приказано искать, значит, будем искать.

Ослушаться приказа никто не посмел, выделили людей в поисковые команды, отправились обратно в темноту, на поле, где ещё недавно гремели выстрелы и лилась кровь. Я шёл, опираясь на протазан и поглядывая по сторонам. Жуткое зрелище, особенно в ночном полумраке.

Мы оказались не единственными, кто отправил такие же поисковые команды, из второго батальона тоже отправились поисковики, мы перекликались в темноте, шли открыто, чтобы отчаявшиеся раненые могли нас услышать и дать о себе знать.

Спустя несколько минут мы вышли к тому месту, где развернулась битва за ротное знамя, оно к нашей позиции было ближе всего. Вёл Жуков, окликая своих пропавших по именам, периодически оглядывался на меня, мол, некого уже искать.

– Вот тут, значит-с, и зарубили прапорщика нашего, Царствие ему небесное… – показал капрал.

Промелькнула гаденькая мысль, что со смертью Якова Андреича открылась вакансия, но я быстро затолкал эту мысль подальше, чувствуя отвращение к самому себе. Совсем не так я представлял себе дорогу наверх.

– Потом, значит-с, Бабкин знамя подхватил, чуть ли не из рук у пруссака, – продолжил Жуков. – Ладно хоть отбили…

– Ну вы даёте, Жора… – тихо сказал я.

Отбить своё знамя – подвиг, круче которого только захват чужого знамени. Заметный, всем понятный. А вот грязная работа редко когда бывает замечена.

– Братцы! Не дайте сгинуть! Христом-богом прошу! – простонал из травы раненый.

– Держись, солдат…

Раненых укладывали на носилки и волокуши, переправляли в тыл, раненых пруссаков не трогали. До них дойдёт позже. Может быть.

Убитых тоже оттаскивали в сторону, складывая в одном месте, чтобы похоронным командам потом было проще. Но в первую очередь мы разыскивали тех, кто не сумел сам добраться до расположения роты.

Порой в темноте стреляли, пару раз даже бахнула пушка, картечью поверх голов. Пруссаки прекрасно могли нас слышать, и пытались напугать нас, хотя ни разведкой, ни диверсиями мы не занимались.

Считал я машинально, мысленно ведя две колонки – убитые и раненые, и результат меня не радовал. Ещё утром все эти люди стояли в строю, смеялись и шутили, а теперь… Пусть даже считать неподвижные тела оказалось проще.

Так, шаг за шагом, мы добрались до той ложбины, которую защищал Егорка. Уходили оттуда в спешке, так что кто-то мог выжить и остаться там. Никто не выжил.

Егорка нашёлся на последнем рубеже обороны, с фузеёй и шомполом в руках, в большой тёмной луже крови. Я посмотрел на его бледное чумазое лицо, на остекленевшие глаза, тяжело вздохнул. Присел рядом, прикрыл ему глаза, чувствуя только сплошную апатию. Я жив только потому что погиб он, и осознание этого факта давило меня, как тяжёлая могильная плита.

Но если бы вместо Егорки здесь был кто-то другой… Совсем не факт, что батарею получилось бы удержать.

Неподалёку лежали ещё тела. Наших солдат, прусских гусар, мёртвых лошадей. Живых в этой ложбине не было никого, но я всё равно немного задержался здесь. Снял с остывшего уже Егорки нательный крест, простой, латунный. Чуть погодя снял свой, из нержавейки, сунул ему, словно бы обменялся. В суеверия про чужую судьбу я не верил, да и в прочие тоже, а так выходило, что мы будто побратались. Пусть и один из нас был уже мёртв.

Я вспомнил вдруг, как писал для него письма его возлюбленной Дуняше. Теперь придётся написать ещё одно, но уже не от него, а про него.

Мертвецов оттащили в сторонку, вернулись в расположение, я доложил Ефимову результаты. Из девяноста семи человек целыми и относительно невредимыми остались сорок девять. Шестнадцать убито, шестнадцать тяжело ранены, ещё семеро ранены легко и могут стоять в строю. Девять человек пропали без вести, дозваться или найти их не получилось, скорее всего, попали в плен. Или просто их трупы невозможно опознать.

– Хорошо, Гусев… – ответил поручик, устало потирая мешки под глазами. – Трофеями займись.

– Утром, может? – осторожно предложил я.

– Я неясно сказал⁈ – рыкнул Ефимов. – Утром, может, опять под пулями помирать.

Пришлось вместо отдыха заниматься трофеями. Нет, самому ворочать и складывать чужое барахло мне не приходилось, но я вынужден был всё это организовывать, когда организм просто требовал отдыха.

Фузеи складывали в кучу, отдельно собирали тесаки, сумки с патронами и барабаны.

– Господин сержант, я знамя нашёл! Не нашенское! – крикнул мне один из молодых.

– К штабу его неси, – приказал я.

Пушки приходилось тащить тоже самим, впрягаясь в передки по несколько человек и одновременно толкая сзади. Лошадей перебили, а тащить как-то надо, и мы тащили. Кому повезло не попасть в команду с пушками, теперь быстро шарили по карманам и сумкам убитых пруссаков, набивая собственные карманы мелочью и табаком. Я не препятствовал, но и не одобрял, просто отворачивался в сторону, пока какой-нибудь солдат стаскивал сапоги с очередного трупа. Единственное, что я не разрешил обирать и добивать раненых. Ну и своих не трогали.

Самому же мне шариться по карманам было не по чину, я только ходил и надзирал, изредка переговариваясь с другими унтерами, своими или из других рот.

От них и узнал примерные потери в других ротах.

Троицкий полк потрепало не так сильно, как, например, Кексгольмский. Но нам хватало. Почти сорок процентов личного состава выбыло убитыми и ранеными, а это по нынешним временам потери изрядные, это, в конце концов, не Первая мировая.

Офицеров тоже повыбивало, по большей части, младших. Кроме Жохова, погибли в нашем полку ещё прапорщик Рахметов, прапорщик Полянин, подпоручик Славянов, поручик Сидоркин. Капитана Жевленёва из второго батальона вообще разметало по полю картечным залпом. Вакансий открылось множество. Вот только никакой радости от этого не возникало.