Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– При какой ещё силе? – хмыкнул я.

– Так при твоей! – воскликнул он.

После обеда я выстроил всё капральство на заднем дворе, три десятка людей, три артели. Семеро своих, десяток новичков-рекрутов, бестолково топчущихся на месте. Пятеро стариков. И остальные, серая масса. Все даже стояли по-разному, капральство выглядело сшитым из четырёх кусков уродцем.

Говорить я решил недолго, речами тут не поможешь. Но донести свою позицию нужно.

– Служба прежняя, порядки прежние, – объявил я. – Кто службу знает, тому от меня беспокойства не будет. Кто не знает – научу.

– Научишь… – негромко фыркнул Ерёма. – В ратушу сбегай сперва, спроси, чему учить.

Федот смотрел мимо меня, сквозь меня, будто не замечая. Не поддержал, но и не осадил своего. Митька с Савелием поглядывали на дырку в заборе, Макар открыто ухмылялся.

Я медленно выдохнул, подошёл к Ерёме вплотную. Мужик это был кряжистый, на голову ниже меня, сплетённый из жил, ходил бить шведа ещё в прошлую войну.

– Повтори, – холодно сказал я.

И он повторил, громко, разборчиво, чтобы никаких сомнений не осталось.

– Рамзаев прихвостень ты, капрал, вот ты кто, – процедил ветеран. – Иваныча подсидел, чтобы над нами начальником встать.

Строй перестал дышать.

За подобные слова, сказанные унтер-офицеру при исполнении, артикул полагал немало. Мне достаточно было сказать два слова Климову, и Ерёму прогнали бы через строй, через всю роту. Он знал это не хуже меня, и потому сказал всё вслух, в лицо. Пожалуюсь – грош цена моему капральству, моей власти. Проглочу – то же самое.

Так что я его ударил. Хорошо ударил, прямо в душу, приложил от души, так, что Ерёма согнулся, хватая ртом воздух, а капральство наконец выдохнуло.

Плохой способ управления, сам знаю, но другого тут и не признавали. С такими, как Ерёма, все другие способы бессильны. Я смотрел, как он судорожно пытается вдохнуть, а сам думал о доносе. Как же там… Самовольно чинит над людьми расправы, сверх всякой меры строгость употребляет, ударить может кулаком, сапогом или даже прикладом… Ещё один пунктик в копилку.

Когда Ерёма наконец отдышался и встал обратно в строй, глянув на меня исподлобья, я заметил в его взгляде среди всего прочего проблеск уважения. Он и сам сделал бы так же.

– Капральство! Вопросы есть? – спросил я, обращаясь ко всем сразу. – Вопросов нет. Разойтись.

И казалось, началось всё довольно неплохо. Вот только следующим же утром я недосчитался одного из рекрутов, Захарки, из-за которого ругался с каптенармусом. Ушёл, собака, с тесаком и фузеёй, посреди ночи, как только увидел возможность уйти.

– Доложить надо, господин капрал, – сказал мне Федот. – По артикулу.

Глава 7

Побег вооружённого солдата – происшествие чрезвычайное, хоть в восемнадцатом веке, хоть в двадцать первом, и я вполголоса матерился, стремительным шагом отправляясь докладывать о побеге отцам-командирам. Сопровождали меня Григорий, Трифон и Федот, служивший в одной артели со сбежавшим Захаром. Зря, пожалуй, этого сопляка отправили в артель к старослужащим, но решал это не я.

– Кто с ним последним разговаривал? – расспрашивал я на ходу Федота.

– А я ему чё, сторож? – грубил старослужащий.

– Не зли, Федот, – процедил я. – Твоя артель, ты в ней старший.

– Ерёма ему вчера сказал… Пару ласковых, – тихо пробубнил Федот.

– По поводу? – спросил я.

– Молодой за тебя заступился… Ерёма весь вечер гундел, мол, подлый удар у тебя, под дых, а молодой возразил, ну Ерёма и вспылил малость… – сказал Федот.

Я выругался, помянув всех, и Ерёму, и Захара, и всё капральство разом. Рядовым служить в разы проще, тут и спорить не о чем. Готов спорить, это не первый и не последний раз, когда капральство делает мне мозги.

В дверь фельдфебеля я постучал кулаком, нетерпеливо. Стучать пришлось несколько минут, и Климов вскоре выглянул полуголый, с помазком и бритвой в руках.

– Кто тут барабанит? – рыкнул он. – Чего надо?

– Рекрут сбежал, Гаврила Игнатьич, – мрачно проговорил я.

Климов поморщился и выругался тоже. Захлопнул дверь перед нами и через несколько секунд вышел, одетый, небритый и злой.

– Как же так-то, Вася, в первый день-то… – сквозь зубы бормотал он.

Ответить мне было нечего. Вот так. Захарка подставил всех своим побегом. Всех без исключения, и меня, и Климова, и всю свою артель.

Мы все понимали, что далеко он не убежит, в солдатской-то форме и с оружием. До первого патруля. Моё капральство пока обшаривало двор, сараи, овины, соседские избы, но это лишь для того, чтобы занять людей, скорее всего, Захар уже довольно далеко. За пределами городка, как минимум, если сумел проскользнуть мимо караулов.

– Ротному доложу, – сказал Климов, и мы пошли к капитанской квартире.

Далевский оказался более сдержанным в выражениях. Всего лишь один раз обозвал меня кретином, и всё.

Хотя, как по мне, кретином был Захарка. Бежать в чужой стране, в солдатской форме, с казёнными фузеёй и тесаком, с обритым лбом, который не скроешь, даже если переодеться… Кретин и есть. Нет чтобы дождаться марша, там шансы на успешный побег гораздо выше, он решил драпануть прямо сейчас. Сомневаюсь, что Ерёма бил его смертным боем или как-то унижал, просто вколотил немного уважения и разумения в бестолковку, но юный рекрут, видимо, обиделся на весь свет и решил попытать счастья на воле.

Вот только последствий он точно не учёл. По артикулу побег карался смертью. Но то по артикулу, а в жизни – как повезёт.

Капитан Далевский за всё время отвернулся от окна один только раз, будто там, за окном, мог показаться Захарка, сдающийся с повинной.

– В полк доложили? – спросил он, опираясь обеими руками на подоконник.

– Никак нет, ваше благородие, – ответил Климов. – Поди и часу не прошло, как убёг.

– Час… – хмыкнул ротный. – Значит, так. До темноты ищем сами. После темноты – рапорт в полк, со всеми вытекающими, и дальше уже этим делом занимается полковой суд. Господа офицеры, извольте поднимать людей.

Поручик Ефимов сидел в углу, у печки, зелёный с лица, как молодая капуста. От него несло вчерашним.

– Драть надо было… – выдавил он. – Как сидорову козу… Не бегали бы…

– Как раз вчера драли, ваше благородие, – сказал я.

Капитан и поручик посмотрели на меня, Климов безучастно смотрел в окно, всем своим видом показывая, что он не при делах.

– Ступай, капрал, – приказал капитан. – Собирай своих.

Фельдфебель Климов вышел вместе со мной и на крыльце придержал за рукав.

– Артикул, Вася, знаешь? – тихо спросил он. – Что за побег положено?

– Смертная казнь, – ответил я.

– По артикулу, – кивнул фельдфебель. – А так за первый побег смертью не казнят. Велят сквозь строй прогнать, через тысячу человек. Шесть раз.

Шесть тысяч шпицрутенов.

– Не выживет, – сказал я, припоминая собственную порку.

– Был бы мужик крепкий, выжил бы, – сказал Климов. – Лично видел, как после десяти проходов выживали. А этот… Кожа да кости, соплёй перешибить можно.

Он помолчал, глядя, как над черепичными крышами пролетает пушистый утренний снежок.

– Одно ему спасение, кабы сам он явился, с повинной, – сказал фельдфебель. – Указы бывают. Кто из побега явится своей волей, тому полное вин отпущение. И попрекать не велено.

– Во время войны? – скептически фыркнул я.

– И во время войны тоже, – совершенно серьёзно ответил Климов. – Только один раз в жизни. Второго побега не прощают уж никому.

Десяток новобранцев я выстроил в избе у кожевницы, потому как разговор предстоял конфиденциальный и долгий, а на улице ударил лёгкий морозец. Вдова, поглядев на наши мрачные лица, ушла к соседке, прихватив с собой ещё и кошку. Стояли в тесноте, практически толпой, а не строем, но лучше уж так.

– Стоять вольно, отвечать правду, – сказал я. – Кто соврёт – всё равно увижу. Откуда партию гнали?

– Из Юрьева, ваше бл… Господин капрал, – сказал Тарас. – Владимирской провинции. С осени шли, с Покрова.

Два месяца пешком, получается. Я прикинул мысленно, километров этак с тысячу они прошагали.

– Сколько было в партии? Сколько дошло? – спросил я.

– Шесть десятков было, пятьдесят три пришло, – ответил Тарас.

– Семерых куда дели?

– Трое дорогой померли, четверо убежали, – чуть смутившись, ответил Тарас. – То есть, бежали-то больше, почти всех нашли, а эти с концами.

– Кто Захару земляк? – спросил я.

– Я, господин капрал, – робко ответил Филимон, ровесник сбежавшего. – С одной волости, деревни наши в семи верстах.

– Семья у него есть? – спросил я.

– Мамка вдовая, да две сестры, – шмыгнул носом Филимон. – Батьку их в позапрошлый набор взяли, сгинул где-то.

– А его-то самого как в рекруты? – хмыкнул я.

Филимон помялся, глянул на своих.

– Так это… Миром порешили. Вместо старостина сына, он у него единственный… – сказал Филимон.

Я матюгнулся сквозь зубы, и Филимон инстинктивно вжал голову в плечи, но ругался я не на него. Меня забрили так же. Обычное дело, по всей России так рекрутов и набирают. Сирых, убогих, кого не жалко, за кого никто не заступится. Миром порешили, и вот сопляк, которого фузея отдачей с ног сшибёт, топает в рекрутской команде, а здоровенный лоб лежит на печи и пироги ест.

– Так, дальше. Что в последние дни говорил? Спрашивал чего? Упоминал, может? – спросил я.

Рекруты переглянулись.

– Скок вёрст до дому, спрашивал, – подал голос Влас, здоровенный чернявый парень с кулаками-кувалдами. – Ему сказали, тыща с лишним. Он не поверил.

– Ещё что? – нетерпеливо спросил я.

– Спрашивал, что за побег бывает, – совсем тихо произнёс Филимон.

– У кого?

– Ему Арсений Кузьмич сказал, что за первый раз прощают, – сказал Филимон.

Я и не сразу понял, что так он назвал Сеньку. Ишь ты, выискался, Арсений Кузьмич.

Но картина в итоге сложилась целиком. Мальчишку сдали в солдаты вместо другого человека, мальчишку побили за то, что он заступился за своего капрала. Мальчишке сказали, что можно убежать, и за это ничего не будет. И мальчишка ушёл, точно так же, как уходят из дома подростки.

– Кто видел, как он уходил? – спросил я напоследок.

– Я видел, – сказал Влас. – Он с ружжом пошёл, к воротам, я подумал, его в караул назначили.

Ага, с самого утра, зелёного сопляка, который не то что устава караульной службы, право-лево не знает. Я прикрыл глаза ладонью, вздохнул, постоял секунду.

Через пять минут всё капральство стояло на заднем дворе, все три десятка. Мороз щипал за нос, от людей валил пар.

– Слушать сюда, – сказал я. – Захарка самовольно оставил расположение полка, с собой унёс казённые фузею со штыком и тесак с портупеей. Что казна за них не досчитается, то высчитают с роты. Рота высчитает с капральства, а капральство – с той артели, в которой Захар числился.

Артель Федота стояла молча. Круговая порука – вещь древняя, древнее любой армии. Начальства рядом нет, а вот артель рядом всегда, круглые сутки.

– До темноты все на розыске. Смены не будет, обеда не будет, – продолжил я. – Найдём дурня, будет и обед, и остальное, не найдём – пойдёт искать весь полк.

Кто-то из середины строя попытался возмутиться насчёт обеда, но его заткнули соседи.

– Напра-во! Шагом! Марш! –приказал я. – Ерёма, подойди.

Пошли с ним рядом, чуть позади строя.

– Твоя работа, – тихо сказал я.

– Моя, – не стал он отпираться. – Да я вполсилы ударил, он даже и не пикнул. Поучить хотел. Его, небось, дома батька сильнее стукал.

– Сирота он, – сказал я.

Ерёма покосился на меня и промолчал.

– Первым в цепи пойдёшь, учитель хренов. На весь день, – сказал я. – Устанешь – скажешь, переменим.

Роту вывели за городские ворота, полторы сотни человек, две подводы, собаки сами увязались следом. Настроение у всех было подавленное, Захарка, может быть, совершил то, о чём мечтали многие, но в то же время все понимали, чем это для него может кончиться.

Далевскому подвели лошадь, и он отказался взмахом руки, мол, рота идёт пешком, и он пойдёт пешком. Иногда понятия капитана о чести принимали очень странные формы, но он старался быть принципиальным и последовательным, и его можно было за это уважать.

Приметы продиктовали унтер-офицерам и отправили с посыльным по ближайшим мызам и корчмам. Солдат, росту малого, лет семнадцати, бритый лоб, волосы русые, усов нет, кафтан зелёный с красными обшлагами, с фузеёй и тесаком. Ориентировка на розыск, как она есть.

В двадцать первом веке его искали бы с квадрокоптерами и поисковыми собаками, переговариваясь по рации между собой. Здесь у нас было полторы сотни мёрзнущих мужиков, три офицера, две телеги и ни одной карты местности.

– Ваше благородие, – подошёл я к Далевскому. – Дозвольте сказать.

– Ну, – хмыкнул он.

– По дороге искать его без толку, по дороге патрули, он о них точно знает, – сказал я. – Если не совсем дурак, то вдоль дороги пойдёт, кустами, и на восход, к дому. А к вечеру замёрзнет, будет крышу искать. Надо крыши искать, какие в стороне от дороги стоят, риги, овины, сараи, и тому подобное.

Далевский задумался. Ефимов, качающийся в седле, сплюнул в снег.

– Шибко умный ты, капрал, – сказал поручик.

– Он охотник, Иван Пахомович, – вдруг заступился за меня Клеркер. – Зверя выслеживал, должно быть, и человека выследить сумеет. Извольте признать, что в сём предмете капрал поболее нашего разумеет.

Охотник, конечно, сильно сказано, любитель, не профессионал. Но кое-что и правда понимал.

– Делаем, как капрал сказал, – нахмурился Далевский. – Цепью идём, первый взвод по правой стороне, второй взвод по левой. Мызы досматривать все.

Рота растянулась широкой цепью. Строя не было, каждый шёл сам по себе, в двадцати шагах от соседа, самостоятельно выбирая путь, и я вдруг подумал, что так могла бы выглядеть атака рассыпным строем, когда каждый идёт сам по себе, самостоятельно выбирая цель. Здесь так не воевали. Пока что. Здесь брали массовостью залпа, а не метким огнём.

Мысль эту я отложил в долгий ящик, времени на неё не было. Тем более, что поручик Ефимов ехал вдоль цепи и орал на всех подряд, в основном, на молодых рекрутов, которые то и дело отставали. На стариков орать он побаивался, всё-таки пуля – дура, и в суматохе боя чересчур склочному офицеру всегда может прилететь от своих же. А вот рекруты стерпят, и Ефимов срывал на них злость. Мирона, который отстал, увязнув в глубоком снегу, он и вовсе хлестнул плёткой по лицу наотмашь, и на щеке парня тотчас же вспух красный рубец.

– Шире шаг, скоты! Бегом марш! – орал поручик.

– Вашбродь, по такому снегу бегом нельзя, – сказал я, выходя из цепи. – Через версту же падать начнут, а нам ещё искать и искать.

Ефимов грубо дёрнул поводья, разворачивая коня, и я приготовился получить той же плёткой. Мы встретились взглядами, у Ефимова злобно сверкнули глаза.

– Поручик! – к счастью, капитан Далевский оказался поблизости. – Извольте вести цепь. А людей увечить не надо, они мне ещё нужны.

Ефимов дёрнул повод и уехал вперёд, а через полверсты его стошнило прямо с седла, на глазах у половины роты. Вслух смеяться никто не стал, но я видел, как ухмыляются солдаты.

Подпоручик Клеркер ехал верхом рядом со мной и страдал, кутаясь в епанчу.

– Минус восемь градусов по шкале Реомюра, представляете себе? Я мерил перед выходом, – сообщил он. – А ветер такой, что кажется, будто все двадцать!

Понятия не имею, что за шкала такая, но подморозило сегодня неплохо. В целом, терпимо, но Клеркер, тонкокожий и тощий, заметно мёрз.

– Зима, ваше благородие, – пожал я плечами. – Ладно хоть плевок на лету не застывает.

– Ну, это решительно невозможно, – улыбнулся Клеркер. – Не бывает в природе таких температур.

Переубеждать не стал.

– А вот пальцев ног я уже не чувствую, да, – продолжил подпоручик. – Как вы полагаете, это дурной знак?

– Шевелите ими в башмаках, ваше благородие, – посоветовал я. – А ещё лучше —купите себе валенки.

Он покивал и закутался в епанчу ещё сильнее.

Захарку нашли часа через четыре, на заброшенной мызе.

Фуражиры наши эту мызу обходили стороной, брать там было нечего. Полуразрушенный дом без окон, каменный хлев, конюшня с обвалившейся крышей. На остатках стропил этой самой конюшни сидела и трещала сорока.

– Григорий, Трифон, Ерёма, за мной, – позвал я троих солдат. – Остальные в цепи.

Трифон бегло осмотрел хлев, Григорий заглянул в дом. Мы с Ерёмой пошли в конюшню, где было темно, холодно и сыро, Трифон с Григорием догнали нас спустя минуту. Свет падал через прореху в крыше косой белой линией. На полу посреди сгнившей соломы и старого навоза лежал снег.

Захарка нашёлся в дальнем деннике. Он лежал, зарывшись в прелую солому, и не шевелился, просто повернул голову, когда мы вошли, и смотрел испуганными огромными глазами.

Кафтан на нём заиндевел, шейный платок, натянутый до носа, от дыхания превратился в сплошную ледяную корку. Треуголку он потерял, обритый лоб, чуть поросший щетиной, припорошило снегом. Фузея лежала рядом, с открытой полкой, и порох на ней давно отсырел. Толку от такой фузеи не больше, чем от палки.

Захар плакал, тихо, беззвучно, только плечи немного подрагивали.

– Захар, – сказал я.

Он отреагировал не сразу. Поднял на меня взгляд, шмыгнул носом.

– Я домой хотел… – тихо проговорил он, еле шевеля губами. – По дороге пошёл, а потом… Я ж дороги не знаю… А по-русски тут и не говорит никто…

Тысячу вёрст. Зимой.

– Обратно чего не пошёл? – спросил я.

– Я шёл… – сказал он и заплакал уже вслух, по-детски, как мальчишка. – Да только мне Арсений Кузьмич сказал, что простят, а Ерёма сказал, что через строй пустят…

Я снял епанчу и накрыл мальчишку, он вцепился в полы белыми скрюченными пальцами.

– Дяденька капрал… – всхлипнул он. – Меня повесят?

– Не повесят, – мрачно проговорил я, чувствуя, как мороз забирается под кафтан.

Не соврал. Но и всей правды не сказал.

Арифметика простая, раз уж поймали сбежавшего – шесть тысяч палок, и он их не переживёт, тут и спорить нечего. Явился сам – прощён, и даже попрекать не велено, и разница тут в одном слове, всё зависит от того, как подать. От меня зависит. Главное, чтобы показания сошлись, а то лжесвидетельство здесь тоже карается, если по петровскому артикулу, то отсечением пальцев.

Григорий понял всё раньше, чем я успел додумать, повернулся ко мне.

– Ну, как писать будем, Вася? – тихо спросил он.

Я покосился на Ерёму. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня.

Глава 8

По артикулу мы должны были Захарку сдать, отправить через строй. Шесть раз, через тысячу человек. По совести же… Я смотрел на этого несчастного мальчишку, потерянного, заплаканного, и видел в нём того, кем мог бы стать я, попади я сюда не в тридцать шесть лет, а в шестнадцать.

– Значит, так, – сказал я, приняв наконец решение. – Встретили Захара, когда он возвращался в полк. Ясно всем? Вопросы, возражения?

Вот и лжесвидетельство упало в копилку моих проступков.

– Да ясно, как неясно-то… – пробасил Трифон и протянул мальчику фляжку. – На, малой, для сугреву хоть выпей.

– А я думал, у тебя устав вместо головы, господин капрал, – хмыкнул Ерёма. – Главное, чтобы сам не сболтнул ничего. Смотри у меня!

Он погрозил Захарке кулаком, и тот сжался весь, втянул бритую голову в плечи.

– Отставить! – рыкнул я. – Захар, ты меня понял, нет? Нашли тебя мы четверо. Ты возвращался в полк, ясно?

– Так точно, господин кап-прал… Ясно, – проблеял он.

– Всё, идём. А то нас потеряли уже, – сказал я.

Вышли с мызы, предъявили беглеца. По всей цепи прокатился вздох облегчения вперемешку с матерной руганью в адрес Захарки.

Ротный сам подошёл к нам навстречу, окинул мальчишку долгим презрительным взглядом.

– Ваше благородие! – поспешил я, пока Далевский не приказал чего-нибудь лишнего. – Вышел сам, с повинной, навстречу нам шёл! Сдаваться в полк!

Капитан посмотрел на меня. Не поверил, скривил лицо.

– Так это? – спросил у Захарки.

Григория, Трифона и Ерёму не спрашивал, за них всех ответил я.

Беглец шмыгнул застывшим носом и кивнул.

– Поручик, стройте роту, собирайте всех, – приказал капитан. – Возвращаемся.

Под взглядами сотни злых, голодных и замёрзших людей Захарка робел, практически прятался за мою спину. Попрекать не велено, конечно, да только пойди это объясни каждому, кто искал его на морозе, топая по целине.

А ещё рота будет видеть, что можно сбежать, и ничего за это не будет. Пожурят и отпустят. Так что побегут с удвоенной силой, лишь бы не тянуть солдатскую лямку. Может, стоило бы и выпороть Захарку в назидание остальным, да только таких, как он, порют розгами по мягкому месту, а не шпицрутенами по хребту.

Построились колоннами, повзводно, Захарка занял своё место в строю, пошли обратно к городу.

– Ну ты, Захарка, учудил… – тихо сказал Сенька.

– Отставить разговоры! – рыкнул я.

Не хватало ещё слушать эти упрёки и подколки. Лично у меня не было никакого желания, у Захарки, думаю, тоже.

Обратно добрались быстрее, благо, шли по утоптанной дороге, не по целине, торопились поскорее к тёплым избам и долгожданному обеду.

Побег Захарке простили. А вот утерю казённой треуголки, порчу имущества и нерадение в службе – нет. К тому же мальчишка обморозил ноги, пока шатался туда-сюда по округе, и к строевой службе, как сказал Карл Францевич, пока не годился.

Само собой, о происшествии быстро узнал весь полк, до последнего нестроевого. Долго судачили и пересказывали слухи, но в целом среди солдат мнение совпадало – правильно, что повинился и вернулся, не то всё равно поймали бы и запороли до смерти. Это значило, что наша ложь пока работает.

– Правильно, что мальчишку пожалели, – сказал мне Иваныч, когда я заглянул к нему в цейхгауз попить чаю и поболтать. – Хоть и дурак, а всё равно, живая душа…

Он не один был такой проницательный, Климов тоже всё понял.

– Гладко у тебя вышло, Вася, – сказал он на следующий день, разбирая ротные бумаги. – Даже слишком гладко. Сам вышел, повинился, аккурат когда вся рота подошла.

– Вы же сами подсказали, Гаврила Игнатьич, – сказал я.

– Я тебе указ пересказал, – строго сказал фельдфебель. – А как ты его применил, уже дело твоё. Мне про то знать не надобно, да только среди офицеров тоже дураков нет.

Я бы с таким утверждением поспорил, но решил, что в этот раз лучше промолчать.

Капитан Далевский вызвал меня к себе дня через два, под самый вечер, когда рота уже отужинала. Он сидел без парика, в одном камзоле с белыми нарукавниками и переписывал набело какой-то документ. На одном краю стола стояла чернильница, на другом лежала стопка уже исписанных листов. Выглядел он скорее уставшим, чем грозным.

– Ваше благородие, капрал Гусев по вашему приказанию прибыл, – доложился я.

– Заходи, капрал, – сказал он. – Твой рапорт я уже в полк отправил.

Он что-то старательно выводил на бумаге, но прочитать его почерк вверх тормашками я не мог. Просто стоял и ждал, когда он перейдёт к сути дела.

– Только вот смотри, капрал, – продолжил он, обмакивая перо в чернильницу. – Мыза, где беглеца нашли, от дороги в двух верстах стоит. Человек, который сдаваться идёт, в соломе не прячется. Он по дороге идёт, открыто. А вы с ним где встретились?

– Там и встретились, ваше благородие, – сказал я.

– Как он на той мызе оказался, ежели он, по твоим словам, обратно в полк шёл? – хмыкнул Далевский. – Заблудился, назад поворачивая?

– Заблудился, ваше благородие, – сказал я.

Далевский поднял на меня укоризненный взгляд.

– Капрал, если ещё раз надумаете мне соврать, придумайте, ради Бога, что-нибудь более правдоподобное, – ровным голосом сказал он. – Просто из уважения ко мне.

– Виноват, ваше благородие, – сказал я.

– Виноват, – согласился капитан. – Вот здесь подпиши. За себя и за бойцов своих, что с тобой были, свидетельство. Что рядовой Фомин добровольно явился. За бойцов крест поставь, они грамоты не знают, а ты знаешь, с тебя и спрос.

Я взял перо. Рука не дрожала, и я поставил три крестика, а под ними – размашистую красивую подпись, точно как в моём паспорте. Далевский уважительно хмыкнул, глядя на подпись, но ничего больше не сказал.

– Ваше благородие… А вы-то зачем это делаете? – спросил я.

Он посмотрел на меня так, будто я сморозил совершенную глупость.

– Затем, что дело уйдёт в полк. Спрашивать будут не с рекрута и не с капрала, в полку спросят, отчего это у капитана Далевского рекруты бегут в первый же месяц службы, – сказал он. – Потом спросят, чего это капрал не усмотрел, а фельдфебель не доложил. И мы до весны будем писать объяснения, а не учить роту стрелять. Ступайте, Гусев.

Я вышел на крыльцо, вдохнул морозного воздуха и подумал, что хуже было бы, если бы Далевский мне поверил. Вот и всё, никакого суда, никакого разоблачения. Просто человек, прекрасно знающий, что я лгу, подшил мою ложь к делу, потому что так удобнее для всех.

А вот поручик Ефимов столь проницательным не был, он просто чуял, что тут что-то не так, как животное. Пить стал он ещё больше прежнего, даже не посещая корчму, а просто посылая туда солдат, чтобы принесли ещё водки. В долг, разумеется.

После истории с побегом он вообще как с цепи сорвался, будто вся рота лично перед ним провинилась. И пусть он на разводах появлялся через раз, но если появлялся, то непременно искал, до чего докопаться, и обязательно находил.

– Гусев! Почему у тебя солдат расхристанный стоит? Почему ремень болтается⁈ – он подошёл на разводе к Тарасу и ткнул того кулаком в живот.

Ремень у него затянут был как надо, я сам проверял с утра. Но спорить с Ефимовым бесполезно, всё равно что спорить с погодой или диктором на радио.

– Виноват, ваше благородие, исправим, – отвечал я.

– Виноват он… Никакого порядка в роте нет, куда это годно… – ворчал похмельный офицер. – Это что за чучело стоит? Ба, да это же наш беглый! Как тебя там…

– Рядовой Фомин, ваше благородие, – выдавил Захар.

– Фомин… – прогудел поручик, подходя к нему вплотную. – Сам, значит, вернулся? С повинной?

Захарка стоял, чуть дыша, глядя прямо перед собой.

– Совесть проснулась, значит, совесть заела… – продолжал Ефимов. – В соломе нашёл, совесть-то?

– Никак нет, ваше благородие! – гаркнул Захарка.

– Никак нет… – передразнил Ефимов. – А отвечает складно. У тебя, Гусев, выучился?

– Так точно, ваше благородие, – спокойно ответил я. – Устав унтер-офицеру велит рекрутов учить.

Ефимов посмотрел на меня долгим мутным взглядом, на глубине которого плескалась злоба. Он был как собака, которая чует кровь где-то рядом, но не может дотянуться и отыскать, и от того бесился. Отыгрывался на подчинённых, на самых молодых и беззащитных. Тарасу влепил зуботычину за грязные штиблеты, Власу – за то, что тот был выше его на голову. Стариков не трогал и даже побаивался, только зыркал исподлобья, а вот на рекрутах отрывался.

Подпоручик Клеркер, стоявший рядом, только морщился и молчал. Характер у него был тихий, не боевой, и угомонить старшего по званию он не умел. Однако под Гросс-Егерсдорфом он дрался вместе с ротой, пока Ефимов торчал где-то в обозе, и офицером он был несравненно лучшим, чем поручик.

А с Захаркой нужно было что-то делать.

К строевой службе он пока не годился, Карл Францевич, осмотрев его ноги, поцокал языком и сказал, что пальцы-то на месте останутся, но вот месяц-другой парню лучше бы в башмаках не ходить и строевой подготовкой не заниматься. Стало быть, из строя Захарка выпал. А солдат вне строя, ничем не занятый, это бомба с прикрученным фитилём, готовое бедствие.

Так что я решил сделать, как мне казалось, умно.

Позвал вечером Федота и Ерёму на разговор, на двор, подальше от лишних ушей. Пришли оба, не торопясь, вразвалочку, всем видом показывая, что идут не по приказу, а по собственной воле.

– Федот, Ерёма, – сказал я. – Есть дело. Захарка ваш, из вашей артели. Возьмитесь за него. Человека из него сделайте.

– Это как? – не понял Федот.

– Да как и остальных, – пожал я плечами. – Ты не первый год служишь, знаешь. Чтобы он до весны понял, как это, в солдатах служить.

Федот пожевал губами задумчиво и покачал головой.

– Не, не возьмусь, – сказал он.

– Это ещё почему? – не понял я.

– Мороки много, а толку не будет, – сказал он. – Захарка у тебя в любимчиках же. Мы его поучим, а ты опять заступаться придёшь, не так, мол, учите. И выйдет, что мы дураки, а ты добрый весь. Не первый год живём.

Я помолчал. Вот тут он угадал верно. Я вообще не собирался заводить себе никаких любимчиков, наоборот, хотел ко всем относиться одинаково, по справедливости, но в отношении Захара чувствовал некую ответственность. Раз уж взялся опекать – придётся опекать, покуда малец не оперится хоть немного. Иначе сломается. Даже зиму не переживёт.

– Не приду, – сказал я.

– Слово? – спросил Ерёма.

Лучше было бы слово не давать. Но я иногда бываю чересчур уверен в себе.

– Слово, – кивнул я. – А ты послушай меня, Ерёма. В рапорте про то, почему мальчишка сбежал, про тебя ни слова нет. Далевский не спрашивал, я не сказал.

Ерёма нахмурился.

– Попрекать теперь будешь? – хмыкнул он.

– Не буду. Ты меня хулил при всём капральстве, я тебя не сдал. Ты мальчишку бил, и я тебя опять не сдал, – сказал я. – Дважды не сдал, Ерёма. Мне надо, чтобы из него солдат вышел до весны. Вот теперь бери и делай.

Федот молча поглядывал то на меня, то на него.

– Ладно. Сделаю, – спокойно сказал Ерёма, и эта готовность мне не понравилась. – Только ты сам просил, не забывай.

Три дня всё шло хорошо. Захарка носил воду, колол дрова, топил печки, чистил котлы, бегал по мелким поручениям. Артель на него покрикивала, но без злобы, как на меня когда-то покрикивал Иваныч. Я даже успел порадоваться, что придумал верно.

А на четвёртый день Захарка вышел к утреннему осмотру с разбитой губой.

Утренний осмотр проводил я с дотошностью естествоиспытателя, так что скрыть не получилось, хотя Захарка старался. Я осматривал каждого, то и дело озвучивая замечания, которые многим казались придирками. Побриться, начистить обувь, подтянуть ремень и так далее, в точности, как это делал Иваныч.

– Фомин! Что с лицом? – спросил я, останавливаясь напротив.

– Упал, господин капрал, – глядя прямо перед собой, ответил солдат. – Ночью за водой ходил, на льду оскользнулся.

Ага, поверил.

Захарка врал мне в лицо ровно, спокойно, в точности, как я его учил. Неделю назад, в промёрзшей конюшне, и он выучил этот урок на отлично. Способный оказался ученик.

– На лёд, значится, – хмыкнул я.

– Так точно, – ответил он.

– Ну-ну, – буркнул я.

А что тут ещё скажешь. Я продолжил осмотр, потом приказал всем разойтись, а вот рядовому Фомину приказал остаться.

Когда двор опустел, я ещё долго молчал, подбирая нужные слова.

– Сильно бьют? – спросил я.

– Никак нет. Учат, – сказал Захар.

– Кто? – спросил я.

– Никто. Я упал просто, – неловко соврал он.

Вот и весь разговор.

В тот же день я пошёл к Иванычу.

Тот в цейхгаузе навёл образцовый порядок, какого там не видывали, наверное, испокон веков. Всё увязано, аккуратно сложено, всё по описи. Читал он медленно, буква за буквой, писал ещё хуже, но и торопиться ему было некуда, так что всё потихоньку переписал в толстую тетрадь.