Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Рота, подъём! – заорал я. – В ружьё!

Мужики поднимались один за другим, кряхтя, зевая, торопливо строясь и поминая пруссаков недобрым словом. Заспанные и помятые, через несколько минут они все уже были готовы к бою. Я оглядел построенную роту, и снова почувствовал, как в горле встал ком.

Армия поднималась, полк за полком. Пушки выкатывались на позиции, офицеры разъезжали вдоль фронта на лошадях. Я заметил наших офицеров, капитана и субалтернов, серьёзных и сосредоточенных.

Светало быстро, из серой мглы понемногу показывалось поле, а на дальнем его краю угадывалось движение прусских полков. Они строились нам навстречу, ровные, как по линейке.

А потом со стороны пруссаков ударили пушки.

Глава 22

Первое ядро плюхнулось в болото с громким плеском, забрызгав первую шеренгу второго батальона жидкой грязью. Над прусскими позициями друг за другом мелькали вспышки и курился белый дым, началась артиллерийская подготовка.

Сначала все ядра уходили в молоко, но пристрелялись они быстро, и уже вторые-третьи залпы принесли свои плоды. Над строем прокатились истошные вопли.

– Держать строй, стоим! – рявкнул я.

Наши пушки ударили в ответ, пытаясь заткнуть прусскую батарею, но у Фридриха позиция была куда выгоднее нашей.

Сердце гулко бахало в груди, я стоял, сжимая протазан и глядя на далёкие прусские ряды. Король нас обманул, перехитрил. Его армия маршировала почти всю ночь, чтобы обойти нас и выйти с юга, так что весь план баталии изменился. В этом плане мастерству Фридриха можно было только позавидовать, он фактически перевернул доску. Всё по Сунь Цзы, хотя я сомневаюсь, что прусский король его читал.

Совсем рядом плюхнулось ядро, по нашей роте прокатился дождь из комьев земли, и кто-то даже вскрикнул от неожиданности, подумав, наверное, что это осколки.

– Стоим! – напомнил я.

Без приказа куда-то идти – сущая глупость, и моей задачей, как сержанта, было эту глупость пресекать, так что я оглядывал свою роту внимательным взором. Построены мы были в две шеренги, и я мысленно возносил хвалы Господу, что какому-нибудь лампасу не вздумалось построить нас в каре. А то одного меткого попадания хватило бы, чтобы уполовинить роту.

Артподготовка тем временем продолжалась. Одно из ядер прошло по пологой траектории и покатилось по земле, как шар для боулинга, и мальчишка-барабанщик из первой роты попытался остановить его ногой.

– Стой! – рыкнул на него фельдфебель, но было уже поздно.

Ядро оторвало мальчишке ногу и покатилось дальше, лишь немного замедлившись, а барабанщик рухнул наземь с истошным воплем. Мы все поморщились, глядя, как его спешно уносят в тыл, на операционный стол Карлу Францевичу.

Другое плюхнулось точно в стык между нашим полком и Обсервационным корпусом, убив сразу нескольких человек. Ещё одно попало точно в лошадь одного из офицеров, того выбило из седла, но уже через несколько секунд офицер встал, ошарашенный, но совершенно невредимый, чего нельзя было сказать о его лошади.

Стоять под обстрелом и изображать из себя хладнокровного унтер-офицера, сделанного из стали, оказалось неимоверно тяжело. Я стискивал зубы, чтобы они не стучали от страха, сжимал протазан так, что белели пальцы. Грозно зыркал по сторонам, заставляя людей оставаться на местах. Время тянулось, как густая патока, медленно, будто насмехаясь над нами, вынужденными стоять под огнём.

Можно было только надеяться, что в прусских шеренгах творилось в точности то же самое, и что наши пушки бьют метко, а не просто портят воздух.

Больше всех от огня страдало правое крыло армии, расположенное как раз напротив прусской батареи. Их косило ядрами, на место павших тут же вставали новые солдаты, и дошло уже до резервов, хотя бой, по сути, ещё и не начинался. Наш полк, Троицкий, располагался в центре, во второй линии, и поэтому достреливали до нас нечасто, но этого всё равно хватало, чтобы артподготовка вселяла страх.

Я снова пересчитал своих. Девяносто пять, двоих убило шальным ядром, оба стояли друг за другом, и ядро вынесло обоих. На их место тотчас же шагнули другие, и всё. Пока горевать было некогда, не до того.

Периодически я косился на солнце, замеряя, сколько оно успело проползти по небу. Казалось, что мы стоим под огнём уже целый день, хотя проклятое солнце едва сдвинулось со своего места.

– Господи, помилуй мя грешнаго, Господи помилуй, Господи помилуй… – забормотал один из солдат Шестакова, начал мелко и часто креститься.

Он даже не успел договорить молитву, на прусской батарее мигнула вспышка, и ядро угодило прямо ему в ноги, подбрасывая вверх, как изувеченную куклу. От ужаса у меня перехватило дух, но я тут же опомнился, увидев брешь в нашем строю.

– Строй держать, негодяи! – рявкнул я, и на место убитого встал следующий.

Я заметил испуганные и тревожные взгляды солдат и буквально нутром почувствовал, как ещё на шаг отдалился от них. Превратился в командира, в страшного унтера, которого боятся больше, чем неприятеля.

Первая линия, Кексгольмский полк, что стоял перед нами, страдал гораздо сильнее. Они ближе к пруссаку, они в низине, и прусская артиллерия избивала его, как только можно. Нашим соседям, Казанскому полку, повезло больше, их от пушек пока закрывал гребень холма, и прицельно по ним не били, к ним прилетали только случайные ядра.

Построение бестолковое, на самом деле, не предназначенное, чтобы встречать армию с юга. Фермор не знал, откуда ударит пруссак, и поэтому выстроил полки так, чтобы быть готовым отражать удар с любой стороны. По сути, заперев нас между болотом и оврагами. Отступать некуда. Можно только идти вперёд и побеждать, но я сильно сомневаюсь, что именно в этом состояла стратегия Виллима Виллимовича.

Я нашёл в себе силы пройтись вдоль наших рядов, напустив на себя самый беззаботный вид, будто гулял по набережной с барышней под руку, а не шёл под артиллерийским огнём. Потому что иначе рота подумает, что всё потеряно, побежит, за ней – полк. За полком – армия. И пусть я знал, что гораздо лучше и безопаснее будет укрываться в складках местности, рассыпаться, лечь, всё равно шагал гордо и прямо, и от солдат требовал стоять прямо.

Одному из своих даже так и сказал.

– Кому кланяешься, Фома? Пруссаку кланяешься⁈ – рыкнул я, проходя мимо первого капральства. – Прямо стой, смирно!

Солдат покосился на меня, кивнул, и на какое-то время перестал вздрагивать и приседать при каждом выстреле. А я пошёл дальше, думая, что и сам бы рад зарыться в землю, чтобы ни одно ядро не достало, лечь, окопаться, накрыться с головой и хотя бы в мыслях оказаться как можно дальше отсюда, где бахают пушки и воняет скотобойней.

Капитан Далевский сидел в седле, напряжённо вглядываясь в прусские линии, его лошадь испуганно стригла ушами и переступала на всех четырёх ногах. Он мимоходом взглянул на меня, коротко кивнул, и я понял, что ему тоже страшно, как и мне, и что он точно так же старается не подавать виду.

Зато прапорщик Жохов стоял с ротным знаменем и корчил странные гримасы, пытаясь совладать с собой. То хватался за шпагу, то фыркал и утирал вспотевшее лицо ладонью, то выдыхал и стоял ровно пару мгновений, чтобы снова приняться за старое.

Я обошёл всех, выравнивая строй, неизбежно ломающийся под артиллерийским огнём. Раненых утаскивали назад, к фельдшерам и хирургу, убитых не трогали, если только они не мешали строю, в котором осталось уже девяносто человек. И это при том, что легко раненые, например, посечённые летящими камнями или осколками, вставали обратно в строй.

Капралы тоже делали свою работу, но выравнивать роту всё равно приходилось мне. А если не выравнивать, то строй развалится, превратится в неуправляемую толпу. Пока люди стоят плечом к плечу, каждый на своём месте, зная, что делать и кого слушать, можно не волноваться. А как только каждый из них окажется предоставлен самому себе, то пиши пропало.

А потом среди канонады стало слышно барабанную дробь, и из густого белого дыма показались прусские линии. Они шли ровно, чётко под барабан, в ногу, как на параде, а впереди и между батальонами ехали верхом офицеры. Я, завидев такую наглость, сильно пожалел, что у меня нет винтовки. Далековато для прицельного выстрела, конечно, но сбить с лошади, наверное, удалось бы.

По нашим шеренгам пополз обеспокоенный шёпот, и мне снова пришлось прикрикнуть на солдат. Пруссаки идут, а не непобедимый римский легион. Все они – такие же люди из плоти и крови, и точно так же падают, если в них выстрелить или проткнуть штыком.

Кексгольмский полк, стоявший в первой линии, ждал, пока неприятель подойдёт поближе. Я увидел, как офицер взмахнул шпагой, и первая линия дала слитный залп, а следом за ней и вторая. Всё затянуло белым пороховым дымом, и больше ничего было не разглядеть, можно было только слушать бой, как впереди кричат раненые и бахают ружья.

– Без команды не стрелять! – зычным голосом напомнил капитан Далевский. – Ждём!

Я, честно говоря, уже устал ждать. С начала боя прошло едва ли пара часов, а я уже вымотался так, что готов был рухнуть на месте. Поскорее бы всё закончилось.

Над нашими головами засвистели пули, не нашедшие своей цели в Кексгольмском полку, и я выругался сквозь зубы. Пуля – дура, и дура опасная. Впереди, за пеленой дыма, стреляли с таким остервенением, что выстрелы сливались в сплошной треск, а мы стояли и ничего не могли поделать без приказа. Впереди погибали люди, а мы просто ждали, когда настанет наш черёд погибать.

Из дыма начали появляться первые люди, раненые, хромающие, кто-то без оружия, без шляпы. Они ковыляли к нашим шеренгам, несколько человек бежали, потеряв голову от страха. Вслед за ними выскочил растрёпанный подпоручик верхом на лошади.

– Назад! Встать в строй, мерзавцы! Запорю! – орал он, кашляя от дыма.

Один из бегущих мчался прямо на нашу шеренгу, петляя, как заяц в поле, и я шагнул ему навстречу, подсекая древком протазана. Паникёр упал, а я схватил его за шиворот, поднял и пинками отправил обратно, заметив на миг одобрительный взгляд подпоручика.

Пропускали только раненых, паникёров разворачивали обратно, и я на секунду подумал о заградотрядах. Вот только здесь это жизненная необходимость, потому что если пускать всех, наш строй неизбежно сломается, и в эту брешь вслед за бегущими могут выйти пруссаки. В конце концов, могло выйти и так, что это мы бы стояли в первой линии, а кексгольмцы разворачивали наших паникёров обратно.

Пушки тем временем продолжали палить, но огонь перенесли дальше, по второй линии и нашему тылу. Ещё одно ядро врезалось точно в середину шеренги, проделывая большую брешь в строю. Минус четверо меньше, чем за секунду, и трое насмерть, а ещё один навсегда останется калекой, если вообще переживёт этот день. На их место тут же шагнули другие, даже без команды.

Капралы тоже свою работу делали. Держали строй, затыкали дыры, подбадривали солдат, когда палкой, когда шуткой. Особенно усердствовал Жуков, мелькая вокруг своих людей, как наседка рядом с цыплятами.

– Гляньте-ка, братцы! – Андрейка Косой ткнул пальцем куда-то в сторону леса, и мы все посмотрели туда.

Там, где дым чуть рассеялся, было видно, как штабные покидают поле боя, большой свитой, торопливо и украдкой, как воры в ночи.

– Это что за новости? – хмыкнул Григорий.

– Никак, его высокопревосходительство изволит диспозицию сменить, – задумчиво протянул подпоручик Клеркер.

– Отставить разговоры! – гаркнул капитан. – Куда его высокопревосходительство пошёл – не вашего ума дело, он далеко, а пруссак близко! Вот с пруссаком сначала и будем разбираться!

– Может, ранило фельдмаршала-то? – тихо предположил кто-то из второй шеренги.

– Неясно сказано вам? Отставить команда была! – рыкнул я.

Хотя и мне самому происходящее очень и очень не нравилось. Армия без командира всё равно что без головы, как автомобиль без водителя. И без главнокомандующего, который будет смотреть с высоты на поле боя и вовремя реагировать на изменение обстановки, битва превратится в избиение, ведь Фридрих-то как раз за баталией наблюдает. И непременно воспользуется шансом наголову разбить нашу армию.

Что-то мне подсказывало, что это не простая смена диспозиции. Штаб куда-то подевался, а вместе с ним подевались и адъютанты, и посыльные, которые рыскали по полю от штаба к полкам, передавая приказы и указания. Новых приказов полки больше не получали, так что вынуждены были теперь действовать самостоятельно. У нас за старшего, выходит, остался бригадир Кокошкин, под началом которого дрались мы вместе с Казанским пехотным.

Значит, будем драться сами, насколько это вообще возможно. Пока драка кипела там, впереди, на первой линии. И первая линия уже начинала пятиться назад. Пруссак ломил, мы гнулись… Ещё немного, и побегут, как пить дать, и это видел не только я. Далевский нервно ёрзал в седле, всем сердцем желая прийти на помощь кексгольмцам, да и остальные тревожно и нетерпеливо вглядывались в клубы густого дыма, ожидая только одной команды.

Работы мне тоже прибавилось. Вернуть в шеренгу тех, кто непроизвольно пятится назад или оглядывается в сторону обозов, снова пересчитать людей, пока не началась свалка, выровнять интервалы между рядами.

– Друг друга из виду не терять! – напомнил я. – Без команды не палить!

Штыки у всех были примкнуты, сталь поблескивала на солнце. Мы ещё не сделали ни одного выстрела, а я уже вымотался, как собака.

Первая линия всё-таки дрогнула и побежала врассыпную, кто куда. Пруссаки пошли дальше, уже не сплошной стеной, а в беспорядке, гурьбой, охваченные азартом победителя.

Капитан Далевский оглянулся куда-то назад, кивнул, выхватил шпагу.

– Рота! – гаркнул он. – Плутонгами!

Договорить он не успел, случайная пуля выбила его из седла. Кто-то из молодых дёрнулся, чтобы прийти к нему на помощь, но капральская палка его остановила. На помощь капитану из-за наших спин бросились трое нестроевых.

– Строй держать! – рыкнул я.

Поручик Ефимов растерянно оглянулся по сторонам, неуверенно вытащил шпагу, поднял над головой.

– Первый плутонг, огонь! – крикнул он.

Голос его дрожал, мне пришлось повторить команду, гораздо громче.

Вот, наконец, и для нас нашлось дело. Солдаты дали залп по приближающемуся прусскому строю, всё вокруг затянуло вонючим дымом.

– Заряжай!

– Второй плутонг, огонь!

Пруссаки успели дать залп и по нам тоже, вокруг злыми шершнями зажужжали пули, первая шеренга поредела, на место убитых и раненых шагнули другие солдаты.

Справа и слева от нашего полка тоже шёл бой. Из-за дыма ничего видно не было, но по звуку – бой ожесточённый, ружья хлопали одно за другим, кричали раненые, лязгало железо. В воздухе висел отвратительный запах крови, гари и жжённого пороха, словно здесь взорвали скотобойню.

– Заряжай!

– А-а-а, меня убило!

– Шайзе!

– Мамочка-а-а!

В свалку это ещё не превратилось, но беспорядок перекидывался и на наши ряды.

С правой стороны послышались истошные вопли и дробный топот копыт, наша кавалерия наконец-то ударила по выдвинувшимся прусским частям. Дым перед нами немного рассеялся, и я увидел, как прусская пехота перезаряжает мушкеты.

– В штыки! Вторая линия – вперёд! – прогремело над полем.

Я начал подгонять своих, выравнивая шеренги, втайне радуясь, что дело наконец дошло до штыковой, потому что стоять под огнём в разы тяжелее, чем идти и резать неприятеля. Теперь всё зависит от нашей выучки, нашей доблести, а не от простого везения – пройдёт снаряд мимо или же размажет тебя в кровавую кашу. Теперь главное – дойти до пруссаков прежде, чем они перезарядятся.

– Вперёд, сукины дети, вы что, хотите жить вечно⁈ – рявкнул я на замешкавшихся солдат второй шеренги.

Штыки, остро наточенные вчера вечером, покачивались перед строем стальной стеной, в штыковой атаке нашим войскам не было равных. Шли быстрым шагом, но не бегом, чтобы линия не развалилась, переступая через тела.

После двух часов под артиллерийским обстрелом идти в атаку было даже в радость, и я даже почувствовал внутри давно позабытое ощущение азарта, словно я поставил на кон всё, что у меня было, пошёл ва-банк. Теперь пан или пропал, всё или ничего. Баталия вселяла в меня точно такое же возбуждение и радость, какие вселяла крупная ставка.

Там, в дыму, пруссаки уже начали пятиться.

Глава 23

Прусские линии гнулись, мы быстрым шагом спешили к ним, чтобы ударить в штыки и заставить их бежать до самого Берлина. В крови бушевал весёлый азарт, прежде невиданный, ощущение близкой победы пьянило, но куда больше пьянило ощущение власти. То, что люди готовы убивать и умирать по моему приказу, кружило голову сильнее любого наркотика.

Сквозь дым виднелись сражающиеся кексгольмцы, перемешавшиеся с пруссаками, мы пока ещё сохраняли подобие строя, но уже тоже растянулись и рисковали строй поломать.

– Рота! Выровняться! Капралы, доложите, сколько в строю! – рявкнул я.

Приходилось перешагивать через тела, брошенные ранцы и оружие, и оттого шагать в ногу оказалось затруднительно.

– Двадцать один! Восемнадцать! Двадцать четыре! Двадцать три! – отозвались капралы.

Восемьдесят шесть человек в строю, значит. Ладно, я ожидал гораздо больших потерь. С другой стороны, мы ведь даже ещё не столкнулись с неприятелем.

Ефимова нигде видно не было, сколько я ни высматривал его в дыму, прапорщик Жохов с ротным знаменем приотстал, но мне не по чину его подгонять. Всё разваливалось, и мне это сильно не нравилось. Из офицеров рядом находился только подпоручик Клеркер, злой и сосредоточенный, с обнажённой шпагой в руке, верхом на коне. Никаких команд он не отдавал, так что пришлось снова брать всё в свои руки.

– Подтянись! Шире шаг! – проорал я.

Без толку, чем дальше мы шли, тем становилось хуже, строй рассыпался на глазах, к тому же мы добрались до кексгольмцев и те невольно с нами перемешались, но солдаты должны слышать мой голос. Просто чтобы не забывать, что я рядом.

– Бегут! Пруссаки бегут! – прокричали откуда-то спереди.

Кто-то из кексгольмцев бросился догонять, своим я не позволил. Нельзя превращаться в толпу, здесь не просто так воюют строем. А для рассыпного строя пока не время и не место.

До прусских рядов мы не добрались.

Земля задрожала, и я сперва подумал, что это ещё один артиллерийский залп, но потом вспомнил Гросс-Егерсдорф и мысль промелькнула молнией.

– Рота, сто-о-ой! – прогремел я. – Сомкнуть ряды, передние на колено! Штыки вперёд!

– Отставить! Не останавливаться, вперёд! – рявкнул Ефимов, появившийся откуда-то сзади.

Тут строй сломался окончательно. Одни выполняли мою команду, другие – команду поручика, люди путались в приказах, мешали друг другу.

Из дыма навстречу нам выбежал кексгольмский солдат с тесаком в руке, с ошалелыми глазами. Вслед за ним выскочил прусский кавалерист и походя рубанул его палашом. Затем появились и другие. Целая конная лава.

Встретить неприятеля фронтом мы уже не успевали.

– Огонь! – заорал я изо всех сил, чтобы хоть как-то облегчить нашу участь.

Вот тут-то я и узнал, что такое настоящий ужас. Всего на мгновение, пока рота не дала залп и кирасиры не скрылись за облаком дыма, затем ужас трансформировался в безудержную ярость.

Я пытался собрать людей в кучу, сомкнуть ряды, успеть до того, как кирасиры ударят по нам. Не успел.

Всадники на полном скаку врывались в бреши, рубили палашами, люди шарахались в стороны, натыкаясь друг на друга. Хаос, как он есть, и лишь немногие пытались держать подобие строя и встречать неприятеля штыком. Я работал протазаном, как пикой, пришлось вступить в бой самому, потому что управлять подразделением в этот момент было попросту невозможно.

Мимо промчалась лошадь без седока, за ней – волочащая мертвеца, застрявшего в стремени. Кирасиры проскочили через наш строй, как горячий нож через масло, и я огляделся по сторонам. Рота развалилась на части, около половины осталось со мной, небольшая группа отходила назад со знаменем, около которого крутился на коне Клеркер, отражая удары сразу двух кирасиров, пытающихся захватить знамя. Часть людей исчезла в дыму, Ефимова нигде видно не было.

– Назад! Отходим! – прокричал я.

Даже заряжать фузеи было некогда. Отходили организованно, ощетинившись во все стороны штыками.

Поискал взглядом капралов. Григорий тут, рядом, Шестаков, которого сбила лошадь, ковылял внутри строя, опираясь на фузею. Двух других видно не было.

– Темников где? Жуков где? – спросил я.

– Жуков у знамени, Темникова зарубили, господин сержант! – отозвался кто-то из солдат.

Я выругался. Ладно, и так управимся.

Мы отходили назад, туда, как мне казалось, должно быть безопасно, чтобы спокойно перезарядить ружья и построиться. За дымом виднелись наши, кажется, казанцы, и я приказал взять правее, чтобы не выскочить прямо на них.

А потом я увидел, как казанцы поднимают фузеи.

– Огонь! – визгливо приказал кто-то из-за их спин, и я судорожно вдохнул, понимая, что стрелять они собрались по нам, приняв нас в дыму за пруссаков.

Я не успел ничего ни сделать, ни приказать, громыхнул залп, и пули, предназначенные для немцев, просвистели над нами. Несколько человек из первой шеренги упали наземь.

– Свои, свои! – заорали солдаты. – Троицкие!

Крик потонул в грохоте пушек и стонах раненых. В прошлом году мы смеялись над тем, как пруссаки стреляют по своим же, теперь нам было не до смеха.

– Ложись! – заорал я.

Казанцы дали ещё залп. У страха глаза велики, а в такой суматохе и подавно.

– Не вставать! Ползём! Туда, в ложбину! – приказал я, указывая протазаном.

Ни о каком строе уже не могло быть и речи. Мы ползли мимо убитых и раненых, мимо павших лошадей, по грязи и крови, прочь из сектора обстрела. Сердце бешено колотилось, и я думал, как быстро может всё поменяться на поле боя. Вот мы, воодушевлённые, идём на врага, как триумфаторы, а вот мы ползём через болото в жалкой попытке спастись от огня своих же перепуганных соседей.

Ползти пришлось довольно долго, и там повезло, что к нам не нагрянула кавалерия и не затоптала нас лошадьми, мы уползли в ложбину, прикрывающую нас и от пруссаков, и от казанцев.

– Фузеи проверить, зарядить, – приказал я, бегло осматривая остатки роты.

Я насчитал четыре десятка вместе с легко ранеными, и сперва даже не поверил, что людей осталось так мало. Пересчитал снова. Это уже не рота, а взвод. Понятное дело, что большая часть потерялась по дороге или отошла с Жуковым, но всё равно, зрелище жуткое. Чумазые, грязные, оборванные солдаты сидели в ложбине, торопливо заряжая фузеи, а я думал, что делать дальше.

Вариантов, на самом деле, не так уж много. Искать своих, прорываться к полку. Иначе очередной налёт кавалерии нас просто раздавит, в такой баталии малые подразделения не живут. А нас в этой ложбине – малая горстка, и мы нихрена не спартанцы.

Я ещё раз посмотрел на остатки роты. К нам прибились ещё и чужие – три кексгольмца, гренадёр, сопляк-барабанщик с одними только палочками и молодой капрал из шуваловских. Сорок шесть человек в строю, если считать и их тоже. Ладно хоть пруссаки к нам не присоединились в этом хаосе.

– Пойдёте с нами, это приказ, – сказал я. – Кто драться не может – тащите раненых.

Возражений не нашлось ни у кого. Поодиночке тут можно только бесславно и бестолково погибнуть, и все это понимали.

Я высунулся, пытаясь рассмотреть хоть что-то в густом вонючем дыму. Кругом творилось настоящее безумие, пушки и мушкеты палили без остановки, вдалеке гарцевали кавалеристы, кричали раненые и умирающие, офицеры и унтеры выкрикивали команды на русском и немецком. Никогда я ещё не видел такого ожесточённого побоища. Вокруг умирали люди, и в воздухе пахло смертью.

Но и оставаться на месте, как зайцы под кустом, было нельзя. Здесь нас тоже может настичь кавалерия.

– Друг друга из виду не выпускать! – приказал я. – Все за мной!

Снова приходилось строить из себя супермена, полностью уверенного в своей правоте, лишь потому, что приказы неуверенным робким голосом никто слушать не будет. А если не будут слушать – сгинем все, и я тоже. Они шли за мной, чтобы выжить, и я вёл их за собой, чтобы выжить.

Я повёл остатки роты туда, где, как мне казалось, должен был находиться Троицкий полк. В дыму всё перемешалось, в хаосе битвы армия развалилась на отдельные случайные отряды, сражающиеся с неприятелем сами по себе, а не как часть единой структуры.

Иногда, когда ветер развеивал дым, можно было различить обозы и опрокинутые телеги, солдат, бегущих к ним. Вот и мы шли в ту сторону, но не бегом, а быстрым шагом, держась рядом друг с другом. И даже так часть людей умудрилась отстать и потеряться.

Возвращаться за ними я запретил, пусть это было и тяжело, возвращаться – значит потерять и всех остальных.

Вместо обозов мы вышли к артиллерийской позиции, потому что приняли орудийные передки за часть обоза и свернули к ним. Вокруг царила разруха, лежали убитые лошади-тяжеловозы, горели зарядные ящики, одно из орудий лежало опрокинутым на боку. Несколько канониров торопливо пытались развернуть гаубицу.

Один из артиллеристов испуганно выставил перед собой тяжёлый банник, едва завидев нас.

– Свои! Троицкие! – я поспешил его успокоить, и он с тяжёлым вздохом опустил дрын.

– Ох, братцы… – выдохнул он.

Артиллеристов тут осталось пятеро при трёх орудиях, двух секретных шуваловских гаубицах и одном единороге. На них кавалерия тоже налетела, и едва батарею не разгромила, но сюда вовремя подоспели наши гусары и пруссаков прогнали. Вот только от батареи осталось всего-ничего, кого-то посекли, кто-то убежал. Остались эти пятеро, простые канониры. Всех командиров убили, даже капралов не осталось.

– Мы идём искать своих, – сказал я. – Айда с нами. Вам здесь не удержаться.

– Не можем, господин сержант, – ответил канонир. – Орудия секретные, неприятелю оставлять никак нельзя.

Я выругался себе под нос.

– Рота, становись, – приказал я.

Чумазые усталые солдаты покорно встали в строй. От всей роты осталось три десятка человек, и это вместе с пришлыми. Двадцать девять, если быть точным. Остальные убиты, ранены или потерялись. Я прошёлся вдоль строя дважды, пересчитывая людей и заглядывая в лицо каждому. На лицах читался страх, но в то же время я видел, что эти люди в меня верят. В то, что я способен вытащить их из этой передряги.

И я мог попытаться.

Можно было бы попробовать вывести людей. Бросить пушки, перейти через открытое место. Но пока там носится кавалерия – это верная смерть. Мы и досюда дошли исключительно потому что двигались через ложбину.

А здесь, на батарее, есть хоть какие-то укрытия. И здесь есть картечь, которой можно угостить пруссака.

– Пока остаёмся здесь, – сказал я.

Восторга на лицах я не увидел. Наоборот, смотрели угрюмо, устало. Никому не хотелось умирать за какие-то там гаубицы. Да и вообще умирать не хотелось.

– К полку дороги пока нет, пойдём через открытое место – кирасиры порубят, – объяснил я. – А здесь укрыться можно хоть как-то. Вот здесь и останемся.

Громкие речи о патриотизме и необходимости погибнуть за матушку-государыню тут были неуместны. Да я и сам в них не верил, зато верил в то, что на этой батарее мы сможем выжить. И люди это тоже видели.

– Вопросы есть? – спросил я.

– Никак нет, господин сержант, – ответил за всех Григорий.

Собственно, в основном его капральство и удержалось около меня. Не в полном составе, но всё равно. Трифон здесь, Егорка, Никифор, Филимон.

Я подошёл к приблудным, которые стояли с краю, посмотрел на них.

– Если уйти к своим решите, я пойму. Если останетесь и поможете, благодарен буду, – сказал я.

– Останемся, господин сержант, куда мы сейчас-то, – сказал гренадёр.

– Звать как? – спросил я.

Троих кексгольмцев звали Сашка, Архип и Степан, гренадёра звали Фёдором. Барабанщика, которому всучили фузею вместо палочек, звали Митькой, а шуваловский капрал представился по фамилии, Волковым.

– Я, стало быть, сержант Гусев, – представился я в ответ. – Коли здесь остались, меня слушать будете.

Возражать не стали. Старшим над этими приблудами, само собой, я поставил Волкова.

– Фузеи проверить, зарядить, – приказал я. – По укрытиям рассыпаться, передки кругом составьте. Первый залп по команде, затем огонь по готовности, цели выбираете сами. Выбивайте офицеров и унтеров в первую очередь. Разбейтесь на пары, один стреляет, другой заряжает. Приступайте.

Задачи были понятны всем, даже пришлым.

– Засаду готовишь, Василий Петрович? – тихо спросил Григорий.

– Вроде того, – сказал я. – Андрей! Помоги им пушку развернуть!

– Это гаубица! – обиделся канонир.

Как по мне – хоть картечница.

Солдаты занимали позиции, чётко поставленные задачи всех успокоили. В такой ситуации гораздо проще, когда тебе говорят, что делать, и можно ни о чём не думать. А мне теперь приходилось думать за всех.

Сам я тоже взял фузею вместо протазана. Чужую, к сожалению, но принцип везде один и тот же.

– А долго тут сидеть будем, господин сержант? – спросил Никифор.

– Пока не надоест, – ответил я.

– Уже надоело, – ухмыльнулся он.

– Пруссаку пока драться не надоест, – сказал я.

Хотелось есть. Пожалуй, даже жрать, и мы перекусили сухарями в момент передышки, хотя некоторые отказались. Некоторые верили, что на пустое брюхо больше шансов выжить, если тебя ранят в живот.

А потом в дыму снова мелькнули синие мундиры.

Мелькнули и снова скрылись из виду, чтобы вернуться спустя пару минут, но уже организованным строем. Навскидку – человек шестьдесят-семьдесят, остатки пехотной роты, чей командир ехал верхом рядом с ними. Шли строем в четыре шеренги, напрямую к нам.

– Не стрелять! Поближе подпустим, – сказал я, укрываясь за опрокинутой телегой.

Снаружи батарея казалась брошенной, я и артиллеристов заставил укрыться. Одна из гаубиц смотрела как раз на приближающийся строй в синих мундирах.

Мои солдаты занервничали, спокойствие сохраняли совсем немногие – Григорий, Егорка, Трифон. Остальные поглядывали на превосходящие нас силы с заметным испугом, и я прекрасно понимал их чувства.

– Не бздеть, нас мало, но мы в тельняшках, – проворчал я, глядя, как у одного из кексгольмцев стучат зубы от страха.

Пруссаки ускорились. Я глядел на синие мундиры, треугольные шляпы, покачивающиеся штыки. Для прицельной стрельбы ещё далековато.

– Гаубица… Огонь, – приказал я.

Канониры ткнули запальником в отверстие, раскрыли рты, заткнули уши. Бахнуло так, что земля дрогнула под ногами, и я понял, что своих-то предупредить забыл, оглушило всех, да и у меня в ушах зазвенело. Но оно того стоило, картечь прошлась по прусскому строю, как веником, едва ли не половину посекло, и теперь они громко орали по-немецки. Выжившие ускорились ещё сильнее, чтобы не попасть под новый залп.

Гаубицу принялись перезаряжать. Пруссаки остановились, вскинули ружья.