Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Возьми в помощники мальчонку, – сказал я. – Пока совсем не замордовали. Считать научишь.

Иваныч посмотрел на меня поверх кружки с чаем.

– Бьют, что ли? – спросил он.

– Упал, говорит, – пожал я плечами.

– Знаю я, как солдаты падают. Мордой на кулак, – хмыкнул он. – Приводи, возьму, коли толковый мальчонка.

Он помолчал, глядя на стеллажи.

– Только и ты, Вася, пойми. Ты его второй раз уже выручаешь. Сперва из-под палок, теперь из-под кулаков, – сказал старик. – А третий раз, может, и не будет рядом тебя. Может, он бы получил разок своё, да и жил дальше, как все?

– Может, – сказал я.

Иваныч вздохнул.

Артель эту новость встретила молча, и это молчание оказалось красноречивее любых слов. Один только Ерёма подошёл ко мне, глядя исподлобья.

– Ты сам просил, капрал, – сказал он. – А я тебе говорил.

Ответить мне было нечего. Слово я дал и слово нарушил, как и было предсказано.

По делу Гаврилюка суд прошёл в конце недели.

Сентенцию объявили на плацу, перед всем полком, полторы тысячи человек стояли на морозе, и от людей валил пар.

Зачитывал полковой аудитор, и читал долго, то и дело ёжась от зябкого ветра. Читал он, среди прочего, и мои писульки.

Не от моего имени, само собой. Ротные и батальонные табели, приход и расход, ведомости по обмундированию за такой-то период, недостача такая-то. Я стоял и слушал, как аудитор вслух зачитывает то, что я сводил долгими ночами при свете свечи.

Гаврилюка вывели двое, чуть позже.

– Бить батогами, нещадно, – закончил аудитор.

Профос вместе с двумя солдатами разложили осужденного на утоптанном снегу, один сел на ноги, другой придержал плечи. Профос пока выбирал прутья, толстые, свежеобрезанные, с невозмутимой деловитостью.

А потом начали бить.

На седьмом или восьмом ударе Гаврилюк закричал, что виноват. Безо всякого раскаяния в голосе, просто потому что так положено. Бить, однако, не прекратили. Я стоял в первой шеренге и смотрел, потому что унтер-офицеру перед строем отворачиваться нельзя.

Моя собственная спина заныла точно так же, как ныла в первую неделю после сотни шпицрутенов, хотя прошло уже полтора года и, кроме белых полос, ничего давным-давно не осталось. Фантомные боли.

А ещё я стоял и думал, что сделал две бумаги, и одна, насквозь лживая, спасла мальчишку, который убежал и унёс казённую фузею. Вторую зачитывал аудитор, и человек, которого она касалась, теперь орал на снегу в двух десятках шагов от меня.

И я не мог решить, что из этого хуже.

После нескольких десятков ударов Гаврилюка подняли, накинули на него епанчу и повели в лазарет. Проходя мимо нашей роты, он поднял голову и нашёл взглядом меня. Не Иваныча, который занял его место, не Климова, а меня.

Ничего не сказал, даже не плюнул. Просто посмотрел с затаённой злобой.

Полк развели по квартирам, снег на месте экзекуции присыпали, и через полчаса не осталось даже никаких следов.

Вечером Иваныч прислал за мной Захарку.

Мальчишка приковылял к нашей избе, встал в дверях и старательно доложил, видимо, репетировал по дороге.

– Господин капрал! Каптенармус Монастырский велел передать, чтобы вы к нему зашли, как только стемнеет! – выпалил он.

– Ага, зайду, – сказал я. – Чаю попьём.

– Никак нет, – сказал Захар. – Он велел, чтобы вы свои бумаги взяли. Секретные.

Глава 9

Про «секретные» бумаги Захарка ляпнул при всём честном народе, вслух, и я едва не разбил себе лицо ладонью. Все взгляды до единого и так были прикованы к нему, а теперь и подавно, так что я накинул кафтан, взял треуголку и вытолкал его наружу. В избе хоть и не было никого, кроме моей артели, но всё равно. Вслух такое говорить не следует.

Человеком Захар, может быть, был неплохим. Но вот разведчик из него никудышный.

– Ты бы ещё на плацу про бумаги объявил, – прошипел я. – Пошли давай.

Пошли к цейхгаузу. Я – нетерпеливо и быстро, Захарка – с трудом ковыляя в своих опорках вместо уставных башмаков.

– А вы взяли, господин капрал? – спросил он. – Бумаги-то?

– А тебе что за дело? Меньше знаешь – крепче спишь, – оборвал его я.

– Ну, вдруг забыли… – пробормотал он.

Не забыл. После батальонных ведомостей мои конспекты, конечно, несколько утратили актуальность, в батальонных можно было найти что-нибудь гораздо более вопиющее. Но всё равно содержали достаточно сведений, которые могут потопить не только Гаврилюка.

В цейхгаузе Иваныч был один. На столе в жестяной плошке стояла оплывшая свеча, старик сидел над толстой тетрадью, потирая седые виски. Наше появление он даже не сразу заметил.

– Господин каптенармус! Капрал Гусев по вашему приказанию прибыл! – гаркнул я шутливо.

Захарка смотрел на меня вытаращенными глазами.

– Ну проходите, капрал Гусев, садитесь, – ответил Иваныч. – Захар, погуляй пока… Нет, отставить. Чаю нам согрей, принеси, а потом погуляй. Заварка вон, в ящике, сахар там же. Понял?

– Так точно! – выпалил солдат и поспешил выполнять.

Я уселся за стол напротив Иваныча, снял треуголку, хотя в цейхгаузе было довольно зябко.

– Звал, Тимофей Иваныч? – деловым тоном спросил я. – И что за секретные бумаги? Этот дуралей на всю избу гаркнул, точно на плацу.

Иваныч поморщился.

– Ну Фомин… Ну балбес… – выдохнул он. – Вот вроде и жалко его, и прибить порой хочется.

– В роту вернуть хочешь? – спросил я.

– Не, – махнул он рукой. – Я тебя по другому делу позвал. Ты же в прошлом году у Клеркера себе что-то переписал?

Я всё же надеялся, что это останется незамеченным.

– Ну было, – пожал я плечами.

– Покажи, – попросил он.

– Там… Непонятно написано. Один я прочитать смогу, – сказал я.

– Вот и объяснишь, – сказал он.

Я вздохнул и полез за шиворот, за ладанкой. Вытащил, снял, взял со стола перочинный ножик, аккуратно стал разрезать шов. Иваныч поглядывал на меня с любопытством. Я вскрыл швы с двух сторон, вытащил сначала серый комочек ладана, потом сложенный листок с девяностым псалмом. Потом извлёк свои записи, покрывающие весь лист мелким убористым почерком. Лист за год немного измочалился по краям и на сгибах, но чернила не расплылись, и всё по-прежнему читалось так, как и должно было.

– Ну и что тут? – спросил Иваныч, щуря глаза и вглядываясь в ровные строчки. – Цифирь сплошная.

– Она и есть, – кивнул я. – Вот, смотри, список ротный, за прошлый декабрь. Сто сорок душ. А тут за март. Сто сорок душ.

– Ну и чего? – не понял Иваныч.

– А того, что у нас десять человек до весны не дожили, а в списке так и остались, – сказал я. – Ещё и сбежали двое, а числились все на довольствии.

Иваныч поднял на меня глаза. Считал он быстро, быстрее меня, только с записью у него не всё ладилось.

– Двенадцать душ лишних, – сказал он.

– Так точно. Провиант, жалованье, порох, обмундирование, всё выдавалось, треть года, до самого выступления, – кивнул я. – То есть, не выдавалось, но ты понял.

Старик почесал в затылке, хмуро разглядывая столбики чисел.

– А тут чего за столбик? – спросил он.

– Кафтаны. Кафтан по регламенту служит три года, потом выдаётся новый, так? Вот, в том году на роту затребовано полсотни кафтанов, – сказал я. – Затребовано, отпущено, получено. Много ты в роте новых кафтанов видел?

– Ни одного, пожалуй, – хмыкнул Иваныч. – Все в старье ходят. Хотя нет. У Белова новый, но он сам сукно доброе купил, да на заказ пошил, за свои деньги.

– Вот и я думаю, что в старье ходят все, – сказал я. – А новое сукно на сторону, деньги в карман, занести кому следует. Не удивлюсь, если Белов доброе сукно покупал то, которое нашей роте и назначалось.

Иваныч только крякнул и подёргал себя за усы.

– И это не Гаврилюк придумал. Он только бумагу подписывал, да долю с этого имел, – сказал я. – Гаврилюк только нижнее звено в цепочке. Он ведомость составил, ротный писарь свёл, командир заверил. Потом в батальон, там три роты в одну ведомость сведут, затем в полк, там уже батальоны сложат. И на каждом этапе подписи. Кто-то вникает, кто-то нет.

Захарка принёс чай, поставил на стол, зыркнул на листок и был выпровожен за дверь.

– Далевский-то вникает, – сказал Иваныч.

– Далевский вникает, кто на лицо есть, кого куда отправить, – сказал я. – А имущество он не особо считает, не его дело. А вот три роты меж собой кто сводит…

Молчание вышло долгое. Иваныч смотрел на листок, потом на меня, потом опять на листок. Лицо у него сделалось такое, будто он проглотил горькую пилюлю. Я за это время успел допить чай.

– И на кого ты говоришь-то, Вася? – тихо спросил Иваныч.

– Ни на кого не говорю, – ответил я.

– Ты на Рамзая говоришь, – нахмурился старик.

– Я его не называл, – возразил я.

– Вася, я хоть и старый, а не слепой, – сказал Иваныч. – Он тебе как сотню палок выписал, так ты на него все грехи повесить готов. Ненавидишь ты его люто, а потому и меряешь всё от него же.

Я промолчал. Тут он попал в яблочко, мне даже крыть было нечем.

– Не верю я, не сходится, – продолжил старик. – Он дворянин потомственный, мыза у него под Ревелем, крестьяне есть, что ему эти кафтаны.

– Это бедняк от нужды ворует, – сказал я. – А эти… Эти из азарта.

– Ну-ну… А вот ещё кое-что. Он тебя не утопил, хотя мог, – хмыкнул Иваныч. – Магистрату тогда мог отдать, ты мне сам рассказывал. Доношение это, опять же. Ежели бы ты ему опасен был, тайну его знал, ты бы, Вася, ещё той зимой помер бы от какой-нибудь горячки, тихонько. Никто бы не почесался даже.

Ответить мне было нечего.

Я и сам об этом думал порой. И всякий раз упирался в эту же стену. Если Рамзай в доле с казнокрадами – я труп. Если я жив до сих пор – значит, он или не в доле, или я ему не опасен. Логика, мать её.

– А может, я ему живой нужнее, – сказал я. – Кто за ним хвосты в ведомостях подчищал? Я.

– Может и так, – пожал плечами Иваныч. – Только это, Вася, догадки одни. Никаких доказательств. И ты это сам понимаешь, потому и злишься.

Он отхлебнул остывшего уже чаю, закусил маленьким кусочком сахара.

– Я тебе, Вася, вот что скажу, – сказал он. – Ты мне цифирь свою показал, и спорить с ней я не стану, верная цифирь. Крадут, как есть крадут, и не Гаврилюк сие придумал, тут ты тоже прав. А вот кто наверху за ниточки дёргает – ты не знаешь. И я не знаю. И покуда мы с тобой точно не знаем, имён никаких вслух не говори. Ни мне, ни кому-то ещё.

– Ты поэтому меня позвал? – спросил я.

– Не только, – ответил он.

Старый каптенармус раскрыл свою тетрадь, послюнявил палец, полистал.

– Я читать не мастак, а писать и вовсе как курица лапой, – сказал он. – Но я тут в цейхгаузе всё пересчитал, вот этими вот руками. Всё, что на полках есть, до последнего башмака. И вот у меня своя цифирь есть. Пойдём-ка, покажу.

Он, кряхтя, поднялся из-за стола, взял свечку и повёл меня вглубь цейхгауза.

Порядок у него тут был образцовый, как в музее, всё по линеечке, по ранжиру, всё подписано, аккуратно свёрнуто. Сукно, кожи, башмаки, шляпы, и так далее.

– Сюда вот глянь, – он остановился постучал пальцем по кипе зелёного сукна. – Сорок два аршина по бумаге числится. Сорок два и есть, я перемерял. Да только ты его пощупай.

Я пощупал. Сукно было рыхлое, неприятное на ощупь, ворс лез во все стороны.

– Гниль сплошная, – сказал Иваныч. – А по бумаге доброе сукно. Мера сошлась, а вещь не та, вот тебе и вся хитрость. И недостачи никакой нет, придраться не к чему. Аршины-то все тут они.

Он прошёл дальше, посветил на полку с башмаками.

– А тут смотри. Числится семьдесят пар. И лежит тоже семьдесят. Только три десятка из них, вот, гляди.

Иваныч снял одну пару и сунул мне в руки, под свет свечи. Подмётки на башмаках были стёртые насквозь, дырявые, внутри виднелось что-то тёмное, засохшее.

– С покойников обувка, – невозмутимо сказал Иваныч. – Даже не мыли, так сняли, в кучу свалили, посчитали и записали как годные. Кто-то новые получил и продал, а эти обратно на полку положил. Числом-то сходится всё.

Я стоял с мертвецкими башмаками в руках и молчал.

– Вот тебе и разница между твоей бумагой и моей полкой, – сказал Иваныч. – У тебя по бумаге не хватает. А тут всего хватает. Только всё гнилое.

Мы вернулись к столу.

– Садись, сличим, – сказал старик.

За столом мы просидели до третьих петухов.

Я переписывал всё набело из своей бумажки. Сокращения разворачивал, столбики выстраивал так, чтобы понял и дурак – слева то, что по бумаге отпущено, справа то, что Иваныч руками нашёл, посередине разница. Иваныч диктовал по своей тетради, водя пальцем по цифрам, и время от времени останавливал меня, потому что писал я быстрее, чем он читал.

По итогам выходило, что за полтора года через один только ротный цейхгауз прошло столько сукна, кожи и холста, что можно было одеть заново целый батальон, и это без денежных статей, которые мы пока вовсе не рассматривали.

– Ты, Вася, понимаешь, что делаешь сейчас? – спросил Иваныч часа через три, глядя, как я макаю перо в чернильницу и вывожу ровные красивые строки.

– Приход с расходом свожу, – ответил я.

– Не придуривайся. Я не про то. Покуда грамотка твоя в тайнике лежала, её никто, кроме тебя, прочесть не мог. Хоть отними, а что написано – и не разберёшь. А теперь пишешь так, чтобы всякий понял, – сказал Иваныч.

Я отложил перо и размял пальцы.

Он, как всегда, был совершенно прав. Пока записи существовали в виде шифра, они были просто памяткой. Теперь они становились документом, которым можно кого-то утопить, или наоборот, за который топят. А Климов мне это ещё осенью говорил, бумага что ружьё, и попусту в людей не тычь. А теперь сам сидел и заряжал это самое ружьё.

– Спрячем. В надёжном месте, – сказал я.

– Ага, – кивнул Иваныч. – Значит, у меня спрячем, ко мне на склад никто не сунется. А если и сунется – я первым узнаю.

Он помолчал немного, очинил для меня новое перо.

– Ещё одно, Вась. Я потому тебя и позвал, не только из-за цифири, – сказал он медленно. – Человек ко мне подходил.

– Что за человек? – хмыкнул я.

– Маркитант. Шлёма, при полку торгует мелочью всякой, ты его знаешь, с обозом трётся. Табачок, водка, иголки, нитки, барахло всякое, – сказал Иваныч.

– Ага. И чего этот Шлёма хотел?

– Поздравить пришёл. С новым назначением, – сказал Иваныч, и в голосе у него никакой радости не звучало. – Штоф принёс, хороший такой, посидели с ним, поговорили за жизнь. А он мне потом и говорит, мол, тяжело, поди, господину каптенармусу с ветхим имуществом, его ведь списывать надобно. А списанное куда девать? По уставу или жечь, или на ветошь. А оно ведь, говорит, ещё и послужить может, ежели в добрые руки. И он бы, говорит, купил бы, как за целое. По совести, не обидел бы.

Я посмотрел на него, забрал перо.

– Прямо так и сказал? – хмыкнул я.

– Нет, конечно. Он всё вокруг да около ходил, полчаса коршуном кружил, я и не сразу понял, к чему он клонит, – сказал Иваныч. – Я, Вася, сколько лет живу, ни разу такой обходительности не слыхивал. Ни одного слова он прямо не сказал. Ежели б я донёс, так он бы завтра поклялся, что только про ветошь говорил, и ни слова боле.

– А ты чего?

– А я ему сказал, что ветхого у меня нет, всё в исправности, – пожал плечами старик. – Он посмеялся и ушёл, а штоф оставил.

Он сунул руку под стол и выудил оттуда пузатый тёмный штоф, полный, с целой печатью.

– Я и не открывал даже, – сказал он.

Мы оба посмотрели на этот штоф, но никакого желания откупорить и распить у меня не было.

– Не просто так он пришёл, – сказал я. – Знал, к кому идти.

– Ага.

– Знал, что место освободилось, и кто теперь на нём. И что тут можно делать, потому что раньше делал, с Гаврилюком. И на Гаврилюка он, видимо, тоже не сам вышел. Кто-то ему подсказал, иди, договоришься, мол.

Старик медленно кивнул.

– Расспросить его хочешь? – спросил Иваныч.

– Нет, – покачал я головой. – Спросишь – а он завтра исчезнет, и мы с пустыми руками останемся. Надо его не спрашивать, а смотреть, к кому ходит и с кем дела делает. Если вернётся к тебе, значит, велели вернуться.

– А ежели нет? – скептически нахмурился каптенармус.

– Значит, велели не возвращаться, – пожал я плечами.

Иваныч невесело усмехнулся.

– Копать будешь, значит, – вздохнул он.

– Буду, – сказал я.

– Дурак ты, Вася, – вздохнул Иваныч. – С виду вроде умный, а всё одно, дурак. И дураком помрёшь. Ты до чего додумался, за малым следить, чтобы на большого выйти, так?

– Ну так.

– А про то, что большому доложат раньше, ты подумал? – спросил он.

– Подумал. Да и хрен с ним, – сказал я. – Они, Тимофей Иваныч, не казну обирают, на казну мне с большой колокольни плевать, они роту обирают. Мне лично в карман залезли. Рекрутам сопливым, которым через полгода, может, в бою помирать, в карман залезли.

Иваныч не сказал ничего, молча убрал свою тетрадь, пододвинул свечу мне поближе.

– Ну дописывай тогда. Есть время ещё, – сказал он.

Дописать я не успел.

В городе забили барабаны.

Сперва один, где-то далеко, у ратуши, потом подхватили другие, ближе. И застучало по всему городку, вразнобой. Мы с Иванычем переглянулись.

– Сбор, – сказал он.

Я выглянул наружу. По улице уже бежали люди, хлопали ставни, ржали лошади, где-то кричали и матерились, в окнах друг за другом вспыхивал свет.

Сбор перед самым рассветом, на святках. По всем здешним правилам, по всем уставам и наставлениям, армия зимой стоит на квартирах и ждёт весны, чтобы начать новую кампанию. Зимой не воюют. Нет подножного корма, нет фуража, дороги заметены снегом, обозы вязнут, люди мёрзнут. Всякий генерал, у которого есть голова на плечах, ждёт весны.

Значит, у кого-то там наверху голова годилась только для того, чтобы носить шляпу.

Я запихнул недописанные листы за пазуху, схватил треуголку и побежал, на ходу накидывая епанчу.

Роту строили на площади при свете факелов. Люди выбегали из изб, застёгиваясь на ходу, ругаясь вполголоса. Кто-то напялил чужие башмаки, кто-то не нашёл в темноте шляпу. Никифор явился в одном штиблете и был отправлен обратно, искать и приводить себя в порядок. Климов ходил вдоль строя и считал по головам.

Далевский стоял у крыльца ратуши, одетый по-походному, хмурый, по лицу было видно, что он и сам узнал обо всём немногим раньше нас. Рядом с ним кутался в епанчу Клеркер, Ефимова нигде видно не было.

– Ну что, братцы, пруссака с Рождеством поздравить идём? – весело гаркнул Сенька из строя.

– Отставить разговоры! – рыкнул Климов, но по строю всё равно прокатились смешки.

Капитан Далевский развернул бумагу, подождал, пока шум затихнет.

– Рота! – объявил он. – Приказ по армии. Выступаем сего же дня, на рассвете. Провианту на десять дней, обоз малый, больных и увечных оставить на месте.

Строй загудел.

А я стоял в шеренге и упорно припоминал, когда наши войска вошли в Кёнигсберг. Не получалось. Этот приказ и для меня стал неожиданностью. Про него я помнил только то, что взяли город без крови, но если история вдруг пошла по другой колее, это могло значить только одно. Есть все шансы, что грозную прусскую крепость придётся брать. И непременно штурмом, потому как вести осаду зимой – самоубийство.

Глава 10

К зимнему маршу полк не был готов.

Никто не был готов, отцам-командирам и в голову не пришло бы шагать сотни вёрст сперва до городка Лабиау, на соединение с остальной армией, а потом до Кёнигсберга. Но раз уж пришёл приказ, все просто взяли под козырёк. Поворчали, может быть, что так не делается, но принялись исполнять.

Выступили не на рассвете, как приказано, до рассвета не успели, вышли чуть позже, когда поднялось яркое утреннее солнце. День чудесный, как у Пушкина, и мороз тоже пощипывал лицо, вот только особой радости шагающим солдатам это не приносило. Если поход затянется, нам не избежать обморожений и смертей от холода.

Я и сам изрядно мёрз, а чтобы не мёрзнуть, старался активнее двигаться и подгонять капральство. Лучше уж потратить немного сил, чем еле плестись и замёрзнуть. В принципе, весь полк так и делал, так что шли бодро, обгоняя еле плетущиеся обозы. Самое то, чтобы растрясти жирок, подкопленный во время праздничных гуляний в Фридрихштадте.

– Ну, Виллим Виллимович, учудил, – ворчали солдаты, кутаясь кто во что горазд.

Полушубки, тулупы и даже рукавицы были среди солдат редкостью, от холода спасались, надевая нижнее бельё в несколько слоёв. Даже шапок не было, мы щеголяли в фетровых треуголках, и я начал гораздо лучше понимать наполеоновских солдат в бабьих платках и солдат вермахта, подкладывающих под одежду газеты. Генерал Мороз в этот раз был не на нашей стороне.

Только у офицеров имелись перчатки и шубы, да и то не у всех, свои собственные, не казённые. Далевский, например, мёрз вместе со всеми нами, кутаясь в уставную епанчу, а вот поручик Ефимов восседал на лошади в овчинной шубе, регулярно прикладываясь к фляжке, для сугреву.

На каждой днёвке жгли костры, иногда останавливались в деревнях. Там покупали сухие дрова, но порой приходилось и разбирать чьи-нибудь заборы. Ночевать предпочитали тоже в деревнях, благо, места здесь были населённые, и лучше уж поспать в овине или на сеновале, в тесноте, но под крышей, чем страдать под открытым небом.

В первый же день похода я подошёл к ротному обозу, где Иваныч правил телегой, закутавшись в длинный тулуп, свой собственный.

– Тимофей Иваныч! – окликнул я его.

Он хлопнул ладонью по месту рядом с собой, и я запрыгнул на телегу.

– Зябко, Вась? – усмехнулся он.

– Тепло, дедушка, – шутливо пискнул я.

– Чего хотел-то? Видел я, прямиком сюда ты шёл, – покосился Иваныч.

– Так узнать хотел, нету ли вещей у тебя тёплых, а то куда это годится? – сказал я. – Из наших, вон, один только Трифон не мёрзнет.

– Нету, Вася, нету. Обещались полушубки да рукавицы привезти, да толку с тех обещаний, – покачал головой старик. – Авось к весне привезут.

Я, конечно, понимал, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, но снабжение армии это дело интендантов, а не самих солдат.

– Может, купить где можно? – спросил я.

– Вестимо, – закивал Иваныч. – Вон, в хвост колонны пожалуйте.

К маркитантам и остальному сброду. В том числе там был тот самый Шлёма. Собственно, вот и повод немного с ним пообщаться.

– Токмо сегодня не ходи, – сказал Иваныч. – В первый день оно заметно шибко. Потерпи маленько, ребята-то, вон, терпят.

Замечание резонное, и первые два дня я не ходил никуда, а занимался тем, чем и должен заниматься капрал на марше, то есть, считал по головам, подгонял отстающих и следил, чтобы никто не садился замерзать насмерть.

Эту истину приходилось вколачивать всю дорогу, сел – считай, замёрз и помер, и я повторял это на каждом привале. Хоть приседай, хоть руки под мышки суй, хоть кругами ходи, а останавливаться не смей.

Старики только кивали, ничего нового я не изобрёл и не внедрил.

А на третий день всё равно один из молодых остановился и присел отдохнуть, не наш, из второй роты. Отстал на переходе, привалился в стожок и уснул. Нашли через час, уже окоченевшего, и умер он, судя по всему, тихо и спокойно, лицо было мирное и безмятежное.

Даже похоронить его не смогли, земля промёрзла так, что лопаты и заступы от неё отскакивали. Вместо этого оставили его в сарае у местного, вместе с двумя такими же бедолагами из второго батальона, с наказом похоронить по весне. За деньги, само собой, и латыш деньги взял, пересчитал и спрятал, не говоря ни слова. Полковой батюшка отслужил торопливо, мы с минуту постояли на морозе, стянув треуголки, да и пошли дальше.

За весь поход такое случилось ещё четыре раза. У троих солдат в роте почернели пальцы на ногах, ещё один отморозил уши.

Никто, ни один человек в полку, этому не удивился. Ни его высокоблагородие премьер-майор Рамзай, флегматично смотрящий на бредущих солдат с высоты седла, ни капитан, ни фельдфебель. Ни даже солдаты. Нормальная убыль, обычная цена зимнего перехода. Приказ выйти зимой был совершенно правильный, и это я отлично понимал, Фридрих оставил Восточную Пруссию в полной уверенности, что зимой сюда никто не полезет. А мы вот полезли. Замысел был блестящий.

Вот только платить за это приходилось замёрзшими мужиками и отмороженными носами. С другой стороны, лучше уж десяток закоченевших трупов сейчас, чем десять тысяч погибших от картечи весной.

На четвёртый день я пошёл-таки к маркитантам.

Их табор, как обычно, шёл в хвосте колонны, и тут никто от холода не страдал. Одевались все по погоде, и мужики, и бабы, и дети, шум стоял такой, как на Красной площади в базарный день. Это была самая оживлённая часть во всём полку. Пара десятков возов, саней, крытых рогожей и шкурами, дым от костров, гомон на четырёх языках, собачий лай, детский смех. Две бабы торговали горячим сбитнем прямо с саней, мальчишка лет десяти сноровисто разливал его по солдатским кружкам. Я не удержался, выпил горячего, чувствуя приятную истому, растекающуюся изнутри. Кругом пахло табаком, дымом, жареным мясом. Солдаты толклись тут же, приценивались, покупали, продавали, спорили, кто-то был уже выпивший.

Шлёму я нашёл почти сразу же, стоило лишь немного пройтись по округе.

Был это маленький юркий мужичок в шубе на три размера больше и лисьем треухе, натянутым по самые брови, он деловито раскладывал на откинутом борту телеги свой нехитрый товар – иголки, нитки, табак, кремни и огнива, пуговицы, мыло, сушёные яблоки и тому подобная копеечная мелочь.

– День добрый, – поздоровался я.

– И вам здравия, господин капрал, – ответил он, не отрываясь от своего занятия. – Табачку? Хороший табачок нынче, не как в тот раз.

– Не курю, – хмыкнул я.

– И правильно делаете, господин капрал, – быстро ответил он. – Мыло есть, хорошее, немецкое. Нитки, иголки, пуговки, всё, что в походе солдату надобно…

– Рукавицы нужны, – сказал я.

Шлёма поморгал секунду, а потом горестно вздохнул.

– Ой, рукавицы? Рукавиц таки нет, – ответил он.

– А у кого есть? – спросил я.

– Ой, кабы мне знать наверняка, господин капрал… – притворно вздохнул он. – Я простой скромный человек, торгую иголками…

Я прислонился плечом к его телеге и сложил руки на груди.

– Тимофей Иваныч про тебя говорил, – тихо сказал я.

Шлёма на миг остановился, а затем принялся дальше раскладывать иголки по ранжиру.

– Господин каптенармус – уважаемый человек, – сказал он. – Мы с ним посидели, поговорили за жизнь. Хороший был разговор, ни к чему не обязывающий.

– Конечно, – сказал я.

– А вы, господин капрал, тоже поговорить пришли? – спросил Шлёма.

– Нет. Рукавицы купить, – ответил я.

Он посмотрел на меня, очень внимательно, словно пытаясь разглядеть, что я за человек.

– Вон тот возок, крайний, – Шлёма показал рукой. – Иоганна спросите, скажете, что от меня. Только сперва цену узнайте, а уже потом говорите, что нужно вам.

– Я бы лучше у тебя купил, – сказал я.

– Я, господин капрал, торгую иголками, а не обмундированием, – сказал Шлёма. – Иголки, ежели их найдут у меня, никого не удивят.

Я хмыкнул и отошёл прочь, обдумывая эти слова. Нет, слова его ни к чему не обязывали и ничего не доказывали, но я не спрашивал, почему он не торгует вещами, я спрашивал о другом. Шлёма ответил на вопрос, который я не задавал напрямую.

Иоганн оказался долговязым сухим немцем, мрачным и молчаливым, выбритым до синевы, и свой товар он держал не на виду, а под рогожей, откидывая её ровно настолько, чтобы покупатель увидел требуемое, и не более того.

Лишних вопросов он не задавал, ему оказалось достаточно, что мне нужны рукавицы, и что я от Шлёмы, так что он спокойно продемонстрировал товар. Было тут всё, чего недоставало в полку, полушубки, тулупы, рукавицы на меху, шерстяные варежки, валяные колпаки под треуголку, толстые зимние чулки, одеяла и всё прочее, что необходимо солдату на морозе.

Полушубок у него стоил четыре рубля.

Мне сперва показалось, что я ослышался. Четыре рубля. При том, что солдат в год получал семь с копейками, и это до вычета на мундир, амуницию, артельный котёл и прочее, а на руки оставалось не больше двух. Два годовых жалованья за один полушубок. Длинный тулуп стоил шесть рублей. Три жалованья.

Рукавицы, простые, шерстяные, крупной вязки, за которые в любой русской деревне попросили бы пятак, у Иоганна стоили полтину.

– Дорого, – хмыкнул я, покручивая в руках пару варежек, которая едва ли проживёт один сезон.

– Мороз, – пожал он плечами. – Можно в долг. Ну или не покупай.

Возразить было нечего. Он не обманывал, он назначал ту цену, которую хотел, потому что только он один торговал тёплыми вещами. Кто-то заплатит и четыре рубля, и шесть, потому что лучше уж заплатить, чем свалиться и замёрзнуть насмерть. И что-то мне подсказывало, что у других маркитантов никаких тёплых вещей не найдётся. Картельный сговор, как он есть.

Я взял одни только рукавицы, одну пару, себе лично, и отдавая деньги, чувствовал себя невероятно паршиво. Тридцать пар, на всё капральство, купить я не мог, столько денег у меня не было. Купить можно было только себе, и в этом был весь смысл. Чтобы каждый купил только себе, а остальные смотрели и завидовали, а потом бежали покупать тоже. Или брать в долг, под процент, например. Схем по сравнительно честному отъёму денег у населения здесь тоже имелось великое множество.

Уже уходя и натягивая новые рукавицы, я обернулся и внимательно посмотрел на его возок.

– Кстати, а полушубки-то откуда? – будто невзначай обронил я.

Иоганн посмотрел на меня холодным рыбьим взглядом.

– Куплены, – сказал он равнодушно.

– А где?

– У продавца, – сказал он и опустил рогожу.

Рукавицы тем же вечером пришлось отдать Егорке, не то он рисковал остаться без пальцев, руки у него уже пошли пятнами. Егорка отказывался, но я приказал, а себе я намотал на кисти чистые портянки, точно боксёрские бинты.

К Лабиау вышли на восьмой день.

Городок это оказался маленький, с орденским замком, каналом и мельницей, и со всех сторон к нему сходились полки, обозы, казаки, артиллерия, поля вокруг города покрылись шалашами и солдатскими костерками до самого горизонта.

Троицкий пехотный полк встал в чистом поле, и мы принялись ждать дальнейших приказаний, пока генералы совещались в замке. Фермор, Румянцев, Салтыков, фамилии передавались из уст в уста, так что каждый знал, кто совещается, но никто не знал, о чём именно. Зато слухов и предположений было полным-полно.

– На штурм пойдём, ей Богу, – уверенно говорил Федот, грея озябшие руки в пламени костра. – Обозный сказывал, лестницы уже вяжут.

– Какие к бесу лестницы, там вал каменный в сорок сажен, – возражал Григорий. – Плевком тебя с той лестницы скинут.

– А я слыхал, король ихний сюдыть идёт уже, а с ним сто тыщ войску, – встревал кто-то из молодых.

– Ага, на слонах верхом.

За два дня в поле слухов народилось столько, что перестали верить даже в правдивые сведения. Кто-то говорил, что будем штурмовать, кто-то настаивал, что Кёнигсберг мы обложим и обойдём, чтобы идти дальше на Берлин. Мирные переговоры, прусский король помер, жив, попал в плен, идёт с войском, нас вернут на квартиры в Курляндию, в Россию. Что жалованье нам назначили вдвое обычного, и будто бы даже указ читали, только в соседней дивизии.