Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

А потом он начал продавать маркитантам то, до чего мог дотянуться, и, к счастью, начал со своих же башмаков, а не с краденых вещей.

– Ну и хера ли ты молчал, дуралей? – спросил я Филимона, когда выслушал всю историю целиком.

Он поднял на меня взгляд и вжал голову в плечи.

– Дык… Вы же тоже на меня… За тот случай…

Нет, в смерти Климова я его ни разу не обвинил. Даже за глаза. Парень делал своё дело, стоял в карауле, обязанности знал крепко, и оружие применил в точности как положено. Но всем этого не объяснишь, а то, что я относился холодно к нему, он принял за то, что я присоединился к бойкоту. А я ко всем относился холодно. Одинаково.

С того момента, как он выстрелил, в роте с ним почти не разговаривали, все, кроме Федота и Ерёмы. Эти даже за руку здоровались и к костру звали, да только за это нужно было садиться с ними играть.

Капральство я собрал после вечерней поверки, в пустом амбаре, подальше от лишних ушей.

– Игральные кости сдать, – приказал я. – Всех касается.

Солдаты переглянулись. Так было не принято. Но, чуть погодя, всё-таки подчинились.

– Ты чего это, господин капрал? – хмыкнул Ерёма, протягивая мне вытертые до блеска игральные кости.

– Ничего, – сказал я.

– Долг – это святое, капрал, – хмыкнул он, покосившись на Филимона.

– Да кто же спорит. Сколько должен-то? – спросил я.

– Семь рублёв. С полтиной, – ответил Ерёма.

– А в первый вечер сколько проиграл? – спросил я.

– Ну два рубля, – пожал плечами он.

– Допустим, – кивнул я. – Два рубля. Остальное, рост на рост, проценты. Жалованья ему идёт как раз рублей семь за год, на руки едва ли половина доходит. Значит, чтобы тебе долг отдать, надо ему служить два года и не есть ничего.

– А мне-то какое дело, – фыркнул Ерёма.

– Ты, Ерёма, его в холопы взял, – сказал я. – Такого я в капральстве не потерплю.

Ерёма побагровел, сжал кулаки.

– Он даже башмаки свои продал, – поморщился я. – Казённая, между прочим, вещь. На смотру её нет. Спросят с кого? С меня спросят. А я с вас спрошу, потому что не углядели.

Все молчали, потупив взор.

– А по артикулу играть на деньги и вовсе запрещено, – сказал я. – Про это все в курсе?

– Так ты и сам играл, – сказал Ерёма.

Ну было и было. Спасал Никифорову задницу от такого же неподъёмного долга. Сам чуть не оказался в долгах, но Бог миловал.

– Играл. И знаю, чем это кончается, – сказал я.

Порешили всё так, что башмаки выкупят Ерёма с Федотом за свои деньги, долг ужимался до двух рублей, проценты сгорали и долг переходил на всё капральство разом, чтобы Филимон отрабатывал не старослужащим, а мне. Деньги свои Ерёма получит в три присеста и из моих рук.

– Ну ты не капрал, Василий Петрович, а чисто приказчик, – проворчал Ерёма.

Возразить было нечего.

Кости я забрал. Ночью, когда всё капральство уже спало, вышел к реке, где лёд уже чернел промоинами. Постоял немного, высыпал кости на ладонь. Бросил разок, просто так, на камень.

Выпало шесть-шесть, и я почувствовал, как сладко и знакомо потянуло в груди. Я постоял ещё немного, чувствуя, как оно ворочается внутри, а потом схватил кости и швырнул их в воду.

Маркитанты назавтра же продадут им новые, к гадалке не ходи. Но это будет завтра.

Вскоре в Эльбинг пришла весна. Сошёл снег, вскрылась река и по ней потянулись баржи с зерном и порохом. Прибывали транспорты, рекруты, чиновники в новых мундирах, а мы стояли в караулах и считали прибывающие подводы. Я ничего больше не записывал.

Двенадцатого апреля, в день космонавтики, полк выстроили на плацу.

Троицкий пехотный полк выводился из гарнизона и поступал в первую дивизию князя Голицына, в бригаду Мордвинова. Дивизия генерал-майора Румянцева выступала отдельно.

Повышение, можно сказать. Но что-то мне подсказывало, что повышение это выйдет нам боком.

Рота начала расходиться, а я стоял, пытаясь припомнить хоть что-нибудь про кампанию тысяча семьсот пятьдесят восьмого года.

– Гусев! – окликнул меня сержант. – Ты чего встал?

– Ничего, господин сержант. Иду.

– Господин-премьер майор в полк вернулся. Про тебя спрашивал, – сказал Белов.

– Ну и что? – не понял я.

– И про книгу твою спрашивал, – сказал сержант. – Хотя я ему ничего не говорил.

Глава 13

По улицам Эльбинга бежали ручьи, с крыш весело капало, солнце пригревало ласково, и даже ветер с залива прилетал тёплый и приятный, заставляя жмуриться от удовольствия, точно кот на завалинке. Словно и не было никакой войны.

Умом я понимал, что новая кампания начнётся уже совсем скоро, а вот верить в это не хотелось. Про Цорндорф я помнил только название и то, что рубилово там было крайне ожесточённое, а больше ничего, и это немного пугало, потому что если кампанию прошлого года я помнил хоть как-то, то здесь у меня никакого послезнания не было. Придётся воевать, как все, на равных с местными, без читов. Справедливо, но всё равно страшновато, я, в конце концов, не Джон Рэмбо.

Утешало меня только то, что одну баталию я уже прошёл, а как говорили бывалые, если одну прошёл, потом уже проще, потому что чаще всего погибают именно в первой баталии. Так что боевое крещение под Гросс-Егерсдорфом, из которого я вышел без единой царапины, давало мне возможность думать, что кто-то там наверху меня всё-таки оберегает.

Но это в бою. А в мирной жизни беды валились на меня одна за другой, и главной из этих бед пока оставался премьер-майор Матвей Лукич Рамзай, командир первого батальона Троицкого пехотного полка, и я теперь шагал к штабу, раздумывая, что ему опять от меня понадобилось.

Гроссбух, уполовиненный стараниями сержанта Белова и лишённый всех самых значимых записей, я тащил с собой.

В штабе кивнул караульному при полковом знамени, поздоровался с подпоручиком Зауэром из первой роты, козырнул капитану Воронину, командиру пятой роты второго батальона. Надо бы почаще здесь мелькать, перед офицерами, если я хочу дослужиться до прапорщика и пройти баллотировку.

Для них производство унтера в офицеры это не просто повышение отличившегося, вопрос стоит совсем иначе. Вопрос в том, согласны ли они принять безродного мужика в своё сословие, в дворяне, и даже если я выдержу экзамен, это ещё ничего не значит без согласия всех офицеров полка, начиная от полковника Бессонова и заканчивая последним из сопляков-прапорщиков.

Рамзая пришлось ждать, пока от него выйдет капитан Муравьёв, командир второй роты. Муравьёв скользнул по мне неприязненным взглядом, пока я стоял навытяжку, но ничего не сказал, а когда он ушёл, явно получивший от Рамзая хорошего пистону, я постучал в дверь.

– Заходите, – проскрипел майор, и я вошёл.

– Ваше высокоблагородие, капрал Гусев по вашему приказанию прибыл! – отчеканил я.

Премьер-майор снова изображал полнейшее равнодушие, изучая собственные ногти. Парик завит с идеальной симметричностью, камзол наглажен, пуговицы блестят. Я невольно сравнил себя с ним и понял, что мне до такого образцового вида как до Китая пешком. Хотя вряд ли он сам занимается этим вопросом, скорее, гоняет в хвост и в гриву своего денщика.

– До меня дошли сведения, что вы, капрал, делаете некие записи, – после долгой томительной паузы произнёс он. – Неужели вам так недостаёт канцелярской работы?

– Никак нет, работы хватает, ваше высокоблагородие, – сказал я. – Записи делаю для себя.

– Все необходимые записи делаются в ротных ведомостях, – сказал Рамзай. – Всё, что делается сверх того – заставляет думать, что вы собираете сведения для неприятеля. Дайте сюда вашу книгу.

Я положил гроссбух на стол перед ним, чувствуя, как на душе скребут кошки. Всё хорошее настроение мигом улетучилось. Стоило, пожалуй, предвидеть, что моя книга привлечёт внимание. Нужно было всё-таки её прятать, хоть под подушкой, хоть в соломе. Хотя и это непременно заметили бы, а капрал, прячущий большую книгу с записями не по-русски, внимания привлёк бы ещё больше.

Премьер-майор раскрыл книгу, полистал немного. Лицо его не выражало никаких эмоций, и оттого ожидание казалось ещё более томительным. Непонятно, чего от него ожидать.

– Русские слова латинскими буквами? – хмыкнул Рамзай. – Занятно… Сам придумал?

– Так точно, – ответил я.

– Какие языки знаешь? – спросил он.

– Немецкий знаю немного, ваше высокоблагородие, – честно ответил я.

Про остальные лучше не упоминать. Ко мне и так слишком много вопросов.

– И откуда простой мужик немецкий знает? – поджал губы премьер-майор. – Или ты всё-таки не простой?

– Дядька научил, ваше высокоблагородие, – сказал я.

– Всем бы такого дядьку… – сказал он, возвращаясь к чтению.

Я стоял, всем своим нутром ощущая исходящую от него опасность, хотя Рамзай оставался предельно спокоен. Он флегматично перелистывал одну страницу за другой, никак не показывая своего отношения к содержимому.

– Ладно, тут и впрямь одна ерунда, – он захлопнул книгу и небрежным жестом бросил её на стол.

Майор поднял на меня цепкий взгляд, прищурился.

– А мне докладывали, что у тебя там чуть ли не военная тайна, – сказал он. – Передок, смотрю, вырван был. Там что?

– Там по Кёнигсбергу было, ваше высокоблагородие, – сказал я. – Мы как оттуда ушли, незачем стало записи держать.

– Ну-ну, – хмыкнул Рамзай.

Я, с его дозволения, забрал книгу и сунул под мышку.

– Разрешите идти, ваше высокоблагородие? – спросил я.

– Нет, – отрезал майор. – Нашёл, кто доношение на тебя состряпал?

Стыдно признаться, но я и не особо искал. Присматривался то к одному, то к другому, но ни одного подозреваемого не определил. Написать эту бумажку мог кто угодно и в то же время мне не хотелось верить, что её написал кто-то из капральства.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, разыскиваю, – сказал я.

– Плохо. Затевахина знаешь же? Что-то, он, собака, разнюхал, – хмыкнул Рамзай. – То ли сговорился с кем, то ли что, но не далее как позавчера про то доношение у меня спрашивал.

– Которое вы в печке сожгли, ваше высокоблагородие? – криво усмехнулся я.

– Про него. Ты ведь, капрал, меня за собой потянешь, – процедил Рамзай. – Если кто вдруг новое доношение начиркает и, например, Затевахину отдаст. Почему? Да потому что я первому доношению ходу не дал. Так что ищи, кто тебя так любит в капральстве. Хоть носом землю рой. Понял?

– Так точно, понял, – ответил я.

– Ну если понял, то ступай, Василий Петрович, – Рамзай посмотрел мне прямо в лицо. – Твоё счастье, что выступаем скоро. Не до тебя будет. Да и в походе всякое случиться может…

Он махнул рукой, прогоняя меня прочь, так что я поспешил убраться, размышляя над его последней фразой. Тут и дурак догадается, что майор имел в виду окончательное решение вопроса с доносчиком или тем, кто начал копать, но где был один – найдётся и другой, а валить налево и направо собственных сослуживцев по одному только подозрению – явно не мой метод. Надо обезопасить себя как-то иначе.

Вот только доносчики и завистники будут появляться, как грибы после дождя, как головы гидры. И чем выше я буду взбираться, тем больше их будет, это аксиома.

Так что единственным выходом было вскарабкаться как можно выше по карьерной лестнице, да заиметь знакомства с людьми, которые смогут защитить меня от подобных наветов. Жаль, в Кёнигсберге не удалось познакомиться с Орловым лично, с другой стороны, он бы и не стал со мной разговаривать, я всего лишь капрал, тогда как он уже поручик. Вот если бы у меня было офицерское звание…

Я вышел из штаба, постоял немного на крыльце, нахлобучил треуголку. Погода была прекрасная, а вот на душе у меня было серо и уныло, как в Петербурге поздней осенью. Майор дал ясный приказ – найти доносчика, и сейчас это будет гораздо труднее сделать, чем когда мы зимовали в Фридрихштадте.

До моего слуха донеслось ритмичное шарканье метлы, которое на миг остановилось, едва я сошел с крыльца. Я встретился взглядом с профосом, подметающим мостовую возле штаба, и Затевахин едва заметно улыбнулся. Я сделал вид, что не заметил, поправил шляпу и пошёл дальше, к нашим квартирам.

Мысли мои раз за разом возвращались к возможному доносчику. Это не обязательно кто-то из капральства и не обязательно из рядовых. Но исключать ничего нельзя.

Я решил присмотреться ко всем без исключения. Может, попробовать что-нибудь разузнать через парней в артели, всё-таки я тоже мог что-нибудь упустить, особенно в такой суматохе.

На квартиру я вернулся как раз к обеду, мне выпала редкая возможность пообедать вместе со своей артелью, а не второпях и урывками. Тут были все семеро, и Трифон как раз поставил на стол котелок с кашей.

– Ого, сам Василий Петрович к нам пожаловал! – воскликнул Сенька. – Проходите, садитесь, гостем дорогим будете!

Я бросил на него свирепый взгляд и он осёкся на полуслове.

– Случилось чего? – тихо спросил он.

– Пока нет, – сказал я.

– Господину капралу, наверное, господин сержант опять ценных указаний нараздавал, – сказал Никифор. – Угадал я?

– Не угадал, – отрезал я.

– Ну значит, опять в капральстве нелады, – сказал Григорий, запуская ложку в кашу. – Старики опять чудят.

– Тоже нет, – сказал я. – То, братцы, моя забота, не надо вам себе голову ерундой забивать.

– Зря ты так, Василий, – пожурил меня Кирилл. – Мы же помочь хотим.

Я посмотрел на каждого по очереди. Трифон флегматично жевал кашу, Егорка шустро работал ложкой, Косой лениво ковырялся в котелке, выискивая там кусочки мяса. Кирилл, Никифор и Сенька смотрели на меня.

– Спаси Христос, – вздохнул я.

Нужно было попросить помощи с поисками доносчика, умом я это понимал, тем более, что Кирилл фактически сам предложил. Но что-то меня остановило.

Молча доели кашу, выпили сбитня. Квартировать в городе порой скучно, но хотя бы голодать не приходится.

– Выступаем скоро небось, а, Василь Петрович? – спросил Сенька, жадный до новых слухов и сплетен.

– А как же, – хмыкнул я, попивая сбитень. – Просохнут дороги и опять пойдём. До самого Парижу.

– До Берлину, – поправил Кирилл.

– И до него тоже, – кивнул я.

Покончили с обедом, засобирались.

– Григорий, на пару слов, – сказал я.

Если в ком-то из артели я мог быть уверен на двести процентов, то это в нём. Григорий скорее сунет нож под рёбра, чем будет хитрить с доносами и прочими подобными схемами. В Трифоне я тоже был уверен, как в самом себе, но он вряд ли заметит подозрительное, даже если оно будет происходить у него под носом. А вот Григорию проницательности не занимать.

– Что такое? – хмыкнул Григорий, усаживаясь обратно за стол.

Я подождал, пока все остальные выйдут из избы.

– Кто-то на меня донёс, – тихо сказал я.

– По поводу? – нахмурился он. – Ты вроде ничего такого не делал.

– Ложный донос, Гриш, – сказал я. – Дескать, я себя царевичем величаю, солдат бью, караю без меры.

– Вздор какой, – фыркнул он.

– Вот. Вздор, да только разбираться никто особо не будет, – сказал я. – На дыбу поднимут, а там в чём угодно признаешься, хоть в убийстве Кенн… Князя великого.

– Ну, так оно, – сказал он.

– Помощь твоя нужна, Гриша. Кроме тебя, никому довериться не могу, – сказал я. – Присмотрись, кто такое сделать мог. Если не в капральстве, то в роте.

Он помолчал, поиграл желваками, глядя на меня. Поручение деликатное, непростое. Такое, что даже отказ я спокойно приму.

– Присмотрюсь, – кивнул он после недолгих раздумий. – Нам в роте доносчики не нужны.

Я кивнул и посмотрел ему в лицо.

– И ещё. Писали давно, ещё в Фридрихштадте. Кто-то несколько вечеров сидел, писульку эту сочинял, – добавил я.

Он сдвинул брови, будто бы что-то припоминая, помолчал, но потом словно отбросил посетившую его мысль.

– А есть эта бумажка-то? – спросил он.

– У меня нет, – покачал я головой. – А что, есть идеи какие-то?

– Да… То есть, нет, пока нет, – ответил Григорий. – Как чего нарою, непременно скажу. За это не переживай, найдём негодяя.

– Спасибо, Григорий, – я протянул ему руку и он её крепко пожал.

– Да пока не за что, Василий Петрович, – сказал он.

Как по мне – уже было за что. Как минимум, он не отказал в помощи. Он уже спасал мне жизнь, когда штопал после ножевого ранения, но тут помощь, наверное, выйдет даже значительнее.

Нужно найти не только человека, написавшего донос, лучше бы найти и сам донос, который наверняка спрятан где-то в бумагах премьер-майора. В байку про печь я не верил ни на грош. С момента доноса прошла целая зима, и то, что я до сих пор не подвешен на дыбе в каком-нибудь уютном подвальчике – не моя заслуга, а их недоработка. Рамзай придержал бумагу, доносчик, зная, как долго тут делаются дела, смиренно ждёт, но наверняка уже должен нервничать. Доношение такого рода – не пустой звук, подкидывая его в канцелярию, можно ожидать, что будет проделана хоть какая-то работа.

Значит, можно полагать, что скоро доносчик сделает ещё один ход. Пока мы шагали до Кёнигсберга и потом до Эльбинга – было банально не до того, но теперь, когда всё устаканилось, он точно не усидит спокойно. Тем более перед грядущим выступлением в поход.

Так что я смотрел, и смотрел внимательно. Приглядывался к каждому, как смотрит, как держит себя перед начальством, то есть, передо мной, что болтают за спиной. И в капральстве, и в роте, и в полку.

Прошка Семёнов, с которым мы, было дело, конфликтовали из-за писарской работы, со мной держался подчёркнуто уважительно, но холодно, за глаза ругал матерно, но слух про царскую кровь, наоборот, высмеивал, мол, куда этому Гусеву в царевичи, рылом не вышел. Да и доношение он бы написал куда грамотнее и красноречивее.

Гаврилюк? Ну, мотив у него определённо имеется, возмездия за батоги и разжалование он жаждет, как умирающий в пустыне жаждет воды, но доношение принесли Рамзаю задолго до того, как я вообще поцапался с бывшим каптенармусом. Присмотреть за ним определённо стоит, он своего отношения к моей персоне ничуть не скрывает, а стало быть, его друзья – мои враги. И если кто-то попробует с ним сблизиться, планируя что-нибудь эдакое, Гаврилюк может навести меня на верный след.

Алексашка Егоров? С ефрейтором из первой роты у нас отношения пусть и не приятельские, но вполне ровные и уважительные, у него нет ни одной причины желать мне зла, да ещё таким образом.

Кто-то из маркитантов, чьи схемы я разнюхивал, тоже сами собой отпадают. Эти могли бы нанять громил в городе, чтобы мне намяли бока ночью или прирезали тихонько, но не написать доношение от лица рядового солдата.

Старики из капральства… Признаться, они первыми пришли мне на ум, но чем дольше я обдумывал их участие, тем сильнее убеждался, что они так не сделали бы. Они бы тоже нашли другие способы мне насолить, без участия Тайной канцелярии.

Кто-то желал мне долгой и мучительной смерти. Да, матушка-государыня поклялась смертных приговоров не выносить, и слово своё держала, фактически отменив смертную казнь в империи, но в руках умелого палача можно погибнуть и от кнута. Да и пожизненная каторга или одиночное заключение где-нибудь в Петропавловской крепости или в Шлиссельбурге ничуть не лучше.

Поэтому я мог только догадываться.

Поход тем временем близился, как водится, начались бесконечные смотры снаряжения и проверка боеготовности, подразделения доукомплектовывались рекрутами, свежим пушечным мясом. Весна окончательно вступала в свои права, и кампания тысяча семьсот пятьдесят восьмого года приближалась широкой поступью вместе с распускающимися листочками на деревьях и цветущими цветами в городских садах.

Поиски успехом пока так и не увенчались. Григорий, когда я отводил его в сторонку, только пожимал плечами, уверяя меня, что делает всё возможное, и что в таком деле спешка может лишь навредить.

Прошёл май, началось лето. Мы ждали приказа выступать, полностью готовые к новым сражениям, но генерал-аншеф Фермор тоже не спешил. Приказ выступать пришёл только в середине июня.

Мы снова зашагали на запад, под барабанный бой и звуки оркестра. Доносчик так и не проявил себя.

Глава 14

Армия шагала через польские земли, через чужую страну, которая в этой войне не участвовала. С одной стороны, маршировать по мирной земле было проще, чем по враждебной, но с другой стороны, весь фураж нужно было или везти с собой, или покупать.

Вислу перешли тихо и спокойно, чуда не случилось. И теперь мы топали к Познани, где собиралась вся армия, сорок с лишним тысяч человек. Уже оттуда наш главнокомандующий Фермор планировал наступать на Бранденбург.

Нам, простым солдатам, было без разницы, откуда наступать. Наше дело маленькое, шагать, куда приказано, и стрелять, в кого приказано.

И мы шагали через Польшу, мимо здешних полей и садов, оставляя городки и усадьбы в стороне.

Предчувствие у меня было не очень хорошее. Собственно, другим оно и не могло быть, когда ты точно знаешь, что война продлится ещё несколько лет, и никаких особых успехов армии в этом году не светит.

И всё-таки гораздо сильнее, чем результаты наступления на Пруссию, меня волновал вновь оживший слух. Дошло даже до того, что в других полках прознали про «царевича».

В тот день я вновь пошёл к маркитантскому обозу, мы встали на ночлег рядом с гренадёрами Обсервационного корпуса, и они целыми артелями приходили к нашим маркитантам поторговать, ровно как и наши парни ходили к ним в надежде найти что-нибудь новое и интересное.

Обсервационный корпус, детище графа Шувалова, набран был сравнительно недавно, из кого попало, и среди регулярных полков отношение к нему было снисходительное и презрительное. Корпус, по большей части, состоял из необстрелянных новичков, вчерашних крестьян, и если в обычных полках старые солдаты быстро превращали молодых рекрутов в хоть какое-то подобие солдата, то в корпусе из новобранцев состояли целые полки. Со всеми вытекающими.

Вот и сейчас я стоял с кружкой кваса, наблюдая, как четверо гренадёров, рослых, как все гренадёры, окружили телегу Настасьи, разглядывая её нехитрый товар. Рядом со мной, за компанию, пил квас Егорка, на полторы головы ниже этих великанов, но я готов был поставить рубль против копейки, что в настоящем бою Егорка проявит себя не в пример лучше. В Егорке я не сомневался.

Гренадёры, ещё вчера крутившие хвосты коровам, оказались парнями шумными и неприятными.

– А это почём? А чаво дорого так? Ишь ты! А за полтину отдашь? – наперебой орали и спорили шуваловские.

Хотелось разогнать эту стаю пинками, отправить обратно к своим подразделениям, но здесь у меня власти не было.

К нам вдруг подошёл гренадёр в высокой шапке, из-за которой он казался ещё выше, молодой и тощий, как жердь.

– А вы какого полку будете? – спросил он.

Мы с Егоркой переглянулись.

– Троицкого, не видишь, что ли, – сказал Егорка.

Униформа русской пехоты не слишком-то отличалась от одного полка к другому, но определить можно было. По цвету тесьмы на шляпе, по гербу на лядунках, по пуговицам.

– Троицкого? А правду бают, что у вас царевич в полку служит? – без всякого стеснения спросил гренадёр.

Я поперхнулся квасом, закашлялся. Егорке даже пришлось похлопать меня по спине.

– Ты дурак? – прямо спросил я.

– Чё-ё-ё… – набычился он.

– Дурак, нет? – повторил я.

– Это кто ещё дурак… Эй, парни! – воскликнул гренадёр, и к нам тотчас же подошли те четверо. – Ну, кто тут дурак? Кого дураком назвал, а?

Нет, всё-таки точно дурак. Или чересчур уверен в себе, раз не видит золотых галунов у меня на рукаве. Что одно, что другое для солдата – плохо.

Я спокойно допил квас, поболтал в кружке осевшую на дно гущу, выплеснул в траву. Молча отдал пустую кружку Егорке, чтобы он унёс её маркитантке, поправил шляпу.

– Тебя дураком назвал. Опасные речи ведёшь, солдат, – сказал я. – Я вот ни про каких царевичей не слыхивал, и тебе болтать не советую.

Моё ледяное спокойствие сбило их с толку.

– А ты сам кто такой вообще? – попытался наехать на меня солдат.

– Во-первых, обращаясь к старшему по званию, нужно говорить «господин капрал», во-вторых…

Договорить я не успел, от Шлёминой телеги подскочил гренадёрский унтер и сходу влепил дерзкому солдату затрещину, от которой у него слетела шапка.

– Звиняй, капрал, – поморщился унтер-офицер, сержант. – Выучки им не хватает, деревенские повадки не забыли ещё…

– Пустое, господин сержант, – кивнул я. – Научатся, коли первый бой переживут.

– А ну, шагом марш отсюда, оглоеды! – рыкнул сержант.

– Дык мы не купили ещё…

– Оглохли что ли?

Даже команд с первого раза не понимают. Мы с Егоркой снова переглянулись, молча, и он, похоже, придерживался о гренадёрах Обсервационного корпуса того же мнения. Крайне невысокого.

Гренадёры понуро зашагали прочь, и мы с Егоркой проводили их задумчивыми взглядами.

– Ну наконец-то, – вздохнула Настасья. – А они ведь стащить хотели чего-нибудь, двое горланили, а двое у телеги ходили, высматривали!

Я покосился на неё. Крепкая, дородная баба, хитрая, как змеюка. Оттого и держится рядом с полком уже столько времени, сколько не держится иной рекрут. Я снова подошёл к ней.

– Ещё кваску, Василь Петрович? – улыбнулась она.

– Ага, плесни, – сказал я. – Хороший у тебя квас, ядрёный. Я вообще о другом спросить хотел.

– И мне кваску, – сказал Егорка.

Настасья плеснула от всей души.

– О чём спросить хотели, господин капрал? – спросила она.

– Чего этот гренадёр такое болтал, про царевича, – сказал я.

Она чуть поменялась в лице, но тут же натянула фальшивую улыбку.

– Ой, ну вы же сами сказали, что дурак гренадёр, – хихикнула маркитантка. – Вот и мелет чепуху всякую.

– Не на пустом же месте он это взял, – нахмурился я.

– Лучше Сеньку вашего спросите. Он у вас все сплетни в полку собирает, – отрезала Настасья.

Вообще, именно Сенька мне тогда и поведал о том, что болтают в полку. Что меня за глаза величают царским байстрюком, незаконнорожденным сыном императора, но с того раза мы об этом больше не разговаривали, по обоюдному молчаливому согласию больше об этом не вспоминать.

– Непременно спрошу, – сказал я, выдул вторую кружку кваса и вернул её хозяйке. – Бог в помощь, Настасья Кузьминишна.

Обратно к артельному костру мы шли молча, в глубокой задумчивости. Вернее, в глубокой задумчивости пребывал я, а Егорка просто держал язык за зубами, видя, что ко мне пока лучше не лезть с расспросами.

Слух носится уже даже не в пределах полка, а по всей армии. Не удивлюсь, если и до Петербурга добрались его отголоски. А это чревато последствиями, которые не разгрести ни одной лопатой.

Сеньки у артельного костра не оказалось. Андрейка Косой лениво подкидывал тонкие сухие веточки в огонь, Григорий правил штык, то и дело пробуя пальцем его остроту. Трифон лежал на расстеленной епанче с травинкой в зубах, и, завидев меня, начал подниматься, словно ему неловко было лежать в моём присутствии.

– Лежи-лежи, – махнул я рукой. – Сенька где?

– Умотал куда-то с Никифором, – пожал плечами Кирилл, штопающий рубаху. – Не сказали, куда.

Я скрежетнул зубами. Прямая обязанность капрала – знать, где находится каждый из подчинённых, в любой момент, когда бы ни спросили. И обычно у меня с этим никаких проблем не возникало, да и парни, если нужно было отлучиться, ставили меня в курс дела. Оба, значит, заслуживают внеочередного наряда. Никифор так и вовсе из нарядов не вылезал, успевая залетать с завидной регулярностью.

– Понятно… И когда вернутся, тоже не сказали? – спросил я.

– Не-а, – покачал головой Кирилл.

– Ну мерзавцы… – выругался я.

– А во втором батальоне солдаты как хотят ходют, без доклада, – попытался защитить своих Егорка.

Пусть даже эти двое над ним регулярно подшучивали, он всё равно их защищал. Потому что свои, из артели. И хоть я тоже был свой, но из-за разницы в чинах они всё равно были Егорке ближе, потому что такие же рядовые, как и он.

– Вот как переведутся во второй батальон, пусть ходят, куда хотят, – отрезал я. – Его высокоблагородие секунд-майор Морозкин солдат шибко балует.

– А тебе, значит, Рамзаев подход ближе? – хмыкнул со своего места Григорий.

– То другая крайность, – ответил я. – Как говорится, шо то херня, шо это херня.

Здесь, конечно, так ещё не говорили, но суть они точно уловили. Оба подхода одинаково вредны.

– А куда эти двое пошли, видел кто-нибудь? – спросил я.

Кирилл указал шилом куда-то в сторону полкового обоза. Да, стоило догадаться. Я поправил камзол, шляпу, окинул сердитым взглядом артель и пошёл. Егорку с собой брать не стал, у него хватало собственных дел. Прошёл мимо одной артели, мимо другой, в капральстве пока всё было в порядке, без происшествий, если не считать самовольной отлучки этих двоих.

Полк отдыхал после перехода, чтобы завтра снова отправиться в путь, и если год назад я упал бы без сил возле артельного костра, желая только, чтобы это всё поскорее кончилось, то теперь бегал кабанчиком по бивакам и обозам, словно и не маршировал вместе с капральством целый день. Привык, наверное.

Я кивал знакомым, здоровался с офицерами. Мне вдруг стало предельно ясно – я чувствовал себя здесь как рыба в воде, как винтик огромного армейского механизма, точно на своём месте. Сколько я уже здесь? Около двух лет, наверное, как раз тот срок, достаточный, чтобы освоиться полностью и считаться бывалым солдатом. Дедушкой, дембелем. Если бы тут существовала демобилизация.

У обоза я высматривал Сеньку с Никифором. Тут паслись нестроевые, звучал громкий смех, разговоры, пахло чем-то вкусным. Они не сбивали ноги в тесных колодках, по недоразумению называемых ботинками, они с комфортом ехали на телегах.

Чужой недобрый взгляд я скорее почувствовал затылком, чем заметил боковым зрением. Виду не подал, наоборот, остановился, будто бы поздороваться со знакомым, и только тогда оглянулся по сторонам.

Неподалёку от коновязи стоял бывший каптенармус, Гаврилюк, и пристально глядел на меня. Заметив мой взгляд, он отвернулся и продолжил чистить лошадь.

Двух дармоедов я нашёл за третьей от края фурой, на расстеленной рогоже, в компании двух нестроевых, артиллериста и капрала из наших гренадёров. Посередине глиняный жбан, кружки, нарезанные огурцы, краюха хлеба. Сенька как раз рассказывал что-то смешное, и все хохотали, вот только смех оборвался, как только меня заметили. С капралом я поздоровался за руку, остальных окинул сердитым взглядом.

Никифор поднялся первым, хотя был пьянее остальных, встал, пошатнулся, поймал равновесие, вытянулся смирно. Сенька поднялся за ним, и едва не своротил жбан.

– Василь Петрович… А мы тут это… – начал он, широко улыбаясь.

– Молчать, – оборвал я его.

Он замолчал. Нестроевые ускользнули с проворством казаков-пластунов, артиллерист и гренадёрский капрал поднялись и тоже тихонько нас покинули.

А я смотрел на своих солдат и думал, что злиться, в общем-то, не на что. Обычное дело, я и сам, бывало, выпивал так, будучи рядовым, с этими же двумя. Но загвоздка была в том, что эти двое ушли, не доложившись, и в том, что попались.

– В честь чего праздник? – хмыкнул я.

– Дык… – пожал плечами Сенька.