Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Капралъ

Глава 1

Армия драпала. В спину нам дышали чёрные гусары, постоянно моросил мерзкий осенний дождик, дороги превращались в непролазную грязь. А мы отступали к Неману.

Настроение в армии было почти похоронное. Ещё бы, бросить всё на полпути к победе, оставить вражескую армию зализывать раны. Никто не понимал, глупость это или измена, даже офицеры, а когда с фельдъегерями дошло известие из Петербурга о том, что государыне нездоровится, вся армия затаила дыхание.

Я-то знал, что государыня поправится, и что Пётр и дальше будет ходить в наследниках, а вот у местных такой уверенности не было. Болтали, впрочем, об этом только шёпотом, иначе можно было нарваться на крупные неприятности. «Непристойные слова о здравии» императрицы могли принести проблем не меньше, чем слух о моём происхождении, так что я подобные разговоры пресекал.

Благо, капральские галуны, нашитые на рукава, давали мне возможность пользоваться властью.

Хотя положение у меня было довольно странное. Капрал без капральства, уже не солдат, но ещё и не унтер. В роте четыре капральства, вакантных мест нет, и появиться они могут только в том случае, если кто-то из капралов умрёт или выйдет в отставку, что во время войны почти невозможно.

Так что я пока продолжал нести службу в точности, как нёс до этого, потихоньку перенимая науку Тимофея Иваныча, который взялся за меня, точно за сопливого рекрута.

– Ты, Вася, слушай, что люди-то говорят, да мотай на ус, – втолковывал он мне. – За каждым пригляд особый нужен. С кого строже спросить, к кому, наоборот, добром.

Короче говоря, преподавал ускоренный курс солдатской психологии на живых примерах, и надо признать, психологом он был неплохим. Свои три артели он держал если не в ежовых рукавицах, то достаточно крепко, его уважали и слушались. Меня пока только уважали, а вот с послушанием было не всё так гладко.

Для очень многих я всё ещё был прежним Васей, которого можно попросить написать письмо или разобрать замок фузеи, с которым можно поболтать о пустяках и спросить совета, и даже золотые галуны на моём кафтане не помогали изменить отношение.

Хотя я даже обзавёлся ими не сразу.

Как и всё прочее, нашивки пришлось покупать за свой счёт, у маркитанток, дерущих втридорога. Отдал чуть ли не половину жалованья, но маркитантка по имени Настасья божилась, что это настоящее золотое шитьё, и я купился, а потом весь вечер пришивал их на рукава кафтана и камзола. По образцу, любезно предоставленному Иванычем.

Шить вообще приходилось часто, форма наша после похода и сражения так и норовила расползтись по швам, и её постоянно приходилось латать. Хотя по документам она у всех новая, муха не сидела.

– Ну, Вася, теперь точно муштровать нас начнёшь, – ухмыльнулся Сенька, когда я закончил с вышивкой и разглядывал золотые полоски на рукавах, отличающие меня от простого рядового солдата.

– Думаешь, надо? – спросил я. – Тебе не повредит.

– Давай, Василь Петрович, а то он достал уже зубоскалить, – сказал Егорка. – Кажный божий день одно и то же.

– Слышь, Сенька? Жалуются на тебя, – ехидно произнёс я.

Такие перепалки у нас происходили каждый вечер, беззлобные, мирные. Парни просто выпускали пар, подшучивая друг над дружкой.

– Ну и пущай жалуются, – фыркнул Сенька. – Бить, что ли, будете, господин капрал?

– Егорка, ударь его ты, у тебя рука полегче, – пошутил я.

Посмеялись все, а вот мне было не до смеха, я всерьёз размышлял над заданным вопросом. Бить людей в воспитательных целях… У Иваныча сама постановка вопроса вызвала бы лишь короткий смешок, мол, тут и думать-то не о чем. А я вот думал, понимая, что рано или поздно придётся. И ладно бы придётся бить кого-то чужого, новичков, ещё не забывших вкус мамкиных пирожков, нет же, придётся воспитывать тех, с кем прошёл через огонь и кровь.

Одно только облегчало дело, возрастом я был старше половины роты. Мои ровесники считались уже старыми солдатами, и я воспринимался всеми остальными как старый солдат. Офицеры моего возраста носили уже чин майора или полковника, в зависимости от происхождения и везения.

Поэтому молодёжь слушалась, как привыкла слушаться батьку в родной избе, а вот те, кто послужил чуть подольше и понюхал пороху – проверяли меня на зуб.

– Господин капрал! – окликнул меня на другом привале один из таких старослужащих, Федот. – На минутку!

Мне, пожалуй, повезло, что я попал в артель к Иванычу, а не к ним. Из той артели после битвы осталось пятеро солдат, все служили уже не первый год, а Федот и Ерёма даже ходили бить шведа в прошлую войну. Иваныча они уважали и боялись, а вот меня считали выскочкой, и иногда мне казалось, что это заслуженно.

– Чего тебе, Федот? – остановился я у их костра.

– Да спор у нас вышел, – лукаво улыбнулся Федот, лицо которого было изрыто чёрными оспинами от въевшегося пороха. – Рассудишь нас?

– В чём спор? – хмыкнул я,

– Митька вот говорит, тебе за чёрных гусар галуны дали, – сказал солдат. – Макар говорит, за то, что капитана спас. А Савва говорит, за то, что через лес провёл. Интересно нам, чего это ты такого сделал, что трёх лет даже не отслужил, а галуны повесили.

С подковыркой спрашивал, мерзавец. На лице – улыбка, а глаза льдистые.

– За всё сразу, Федот, – сказал я.

Начали ухмыляться, переглядываться.

– И за кровь? – спросил Ерёма, гадливо улыбаясь.

– За пролитую, – ответил я.

– Мы больше пролили, – пробурчал Макар. – Савву, вон, заштопали и обратно в строй, мол, ходить можешь…

– Я про чужую, – сказал я.

Ответа у них не нашлось, по мне лишь скользнули неприязненными взглядами и я пошёл дальше. Наверное, каждый из этой пятёрки видел себя капралом, как только освободится вакансия, и так бы оно и случилось, назначили бы кого-то из них. Если бы не назначили меня.

Так что мне попросту завидуют. Всё, как всегда, хоть в восемнадцатом веке, хоть в двадцать первом, обошёл на повороте – жди плевков в спину.

Вечером ко мне подсел Никифор. С таким видом, что я заранее знал – будет что-то просить, и заранее же собирался отказать. Давать ему деньги в долг – всё равно что выкинуть, это весь полк знал.

Но речь пошла не о деньгах.

– Вась… – тихо сказал он, виновато улыбаясь. – Слушай… Можешь за меня словечко замолвить? Чтобы в дозор меня не ставили нынче. Ноги гудят, мочи нет просто.

– Твоя сегодня очередь. Сегодня не хошь – иди меняйся с кем, – пожал я плечами.

– Так не хотят меняться, понимаешь? Я ж по-хорошему прошу, по-братски, а, Вась, – зачастил он. – Мы с тобой вон сколько протопали, как ниточка с иголочкой, ну что тебе стоит, а?

Я усмехнулся. Никифор – тот ещё жук. Говорят, горбатого могила исправит, так Никифора, пожалуй, не исправит ничего, патологически ленив, ненадёжен, азартен. Но свой. Какой бы ни был, а всё-таки свой.

– В дозор пойдёшь, – сказал я.

– Не пойду, – сказал он с той же улыбкой. – Хворый я. Ломает всего.

И поглядел мне в глаза, проверяя, что я сделаю в таком случае. Галуны мои проверял. Все вокруг притихли, делая вид, что заняты своими делами, но я чувствовал, как всеобщее внимание оказалось приковано ко мне.

Можно было бы позвать Иваныча. Старик решил бы всё одной затрещиной, но все бы знали, что решил это Иваныч, а не я. Можно было сделать всё по уставу, доложить капитану о неповиновении в военное время, и Никифора бы прогнали через строй, только за то, что он хотел отдохнуть и попросил меня об услуге, чтобы не стоять в дозоре.

А я хотел, чтобы Никифор встал и пошёл, без Иваныча, без капитана, без лишней мороки. Потому что я сказал ему идти.

– Никифор, друг мой ситный, – сказал я ровным тоном. – Сам говоришь, сколько мы с тобой протопали. А ты так и не понял. Меня налюбить не получится. И скажу тебе: встань и иди, хворь твоя – воспаление хитрости, лечится элементарно.

Он даже не пошевелился. Костёр щёлкнул, выстрелил искрами.

– А не пойду если? – спросил он уже без улыбки.

Готов драться, я это по глазам видел. Вернее, готов получить в зубы, драться со старшим по званию – верный способ закончить жизнь в петле. Получит в зубы, а всё равно не пойдёт, только если сам не решит, что дешевле и проще будет пойти. Значит, бить незачем. Бить, значит, признать, что словами решить не могу.

– Я тебя, дружище, и пальцем не трону, – сказал я. – Хворый если, значит, заботиться надо, пойдём, значит, к дохтуру. Карл Францевич тебе кровь пустит, дурные соки изгнать. А потом клизму двухведёрную поставит, баланс жидкостей восстановить. Авось полегчает.

Никифор помолчал, посмотрел на меня исподлобья. Потом хмыкнул, почти уважительно, встал, отряхнул штиблеты и побрёл в дозор, бормоча себе под нос какие-то не очень лестные эпитеты.

Победа. Вот только радости от такой победы не было.

– Ловко ты его, – сказал Сенька. – Я уж думал, драться станете.

– Дураки дерутся, – ответил я. – А я – капрал.

Пожалуй, впервые за всё время после производства в капралы сказал это без усмешки или иронии.

Иваныч, как оказалось, всё видел и слышал. Подошёл, сел туда же, где сидел Никифор.

– Молодец, Вася, правильно себя повёл, – тихо сказал он. – Никифора хоть смертным боем бей – не переделаешь, к нему другой подход нужен.

– Тошно, Тимофей Иваныч, – так же тихо сказал я.

– А ты как хотел? – устало вздохнул капрал. – Командовать, Вася, это не только привилеи одни, это груз тяжкий. Сегодня одного в дозор отправить не смог, завтра в бой не пойдут, так что строгость нужна, никак без этого. А строгого начальника никто не любит, и чем дальше, чем больше не любят. Или привыкай, или галуны спори.

Спарывать я ничего не собирался. Не для того пришивал целый вечер.

– А любят когда? – хмыкнул я.

– Любят уже опосля, коли живыми доведёшь, да сам живой останешься, – сказал Иваныч. – А может и не любят. На что тебе их любовь, тебе на них не жениться.

– Мне с ними кровь проливать, – возразил я.

– Не самодурствуй, остальное само придёт, – отмахнулся Иваныч. – Не должно солдату капрала любить, солдат капрала бояться должен. Сильнее, чем неприятеля.

Встал, покряхтывая и держась за спину, и ушёл к своему костру, оставляя меня наедине с тяжёлыми думами. Наука его была не про артикул и строй, а про власть, какая она есть в нашем варианте. Это офицер может позволить себе немного эксцентричности, как излишне мягкий секунд-майор Морозкин или двинутый на науке подпоручик Клеркер. Потому что пропасть между солдатом и офицером огромная. А вот капрал себе такого позволить не может, потому что сам вчера был солдатом, и все солдаты это знают, как и то, что сами когда-нибудь могут занять его место. Поэтому слабость проявлять никак нельзя.

А на следующий день о себе напомнила оспа. Слух о ней давно гулял по армии, а вот теперь и сама болезнь добралась до Троицкого пехотного полка. Сначала в виде сплетни, мол, в маркитантском обозе двое слегли, одного уже обсыпало. Сплетню передавали тихо, вполголоса, тревожно.

Тревога передалась и мне, всё-таки в моём времени оспу давно победили, извели под корень, и прививать от натуральной оспы перестали ещё в восьмидесятых, незачем прививать, если даже гипотетическая возможность заразиться отсутствует в принципе. А тут она не щадила никого, ни крестьянина, ни короля. Тут она была в полной силе, и потому рябых тут было полно, разве что некоторые дворяне скрывали шрамы белилами и прочей косметикой. Рябых оспа больше не тронет, и это единственный вариант уберечься от болезни, которая выкашивала целые народы.

У меня вот никакой защиты не было. Ни рябого лица, ни прививки. И мытьё рук тут не особо поможет.

– Свят-свят-свят… – забормотал Кирилл, как только новость добралась до нашей колонны. – Это ж мор…

Егорка побледнел, Косой перекрестился размашисто, даже Трифон нахмурился и ссутулился.

– Отставить, – сказал я. – От нас до маркитантского обозу полверсты. Туда не ходим, к маркитантам не суёмся, к другим ротам тоже лучше бы не ходить. Толпами не собираться.

– Опять кипячёную воду пить? – спросил Сенька.

Не поможет, оспа передаётся иначе. Но пусть лучше хватаются за соломинку. Зато хоть животом страдать не будут.

– Ну пей кипячёную, – сказал я. – Здоровее будешь.

– А коли к нам оспа перекинется? – спросил Егорка.

Непременно перекинется. В тесной колонне, в грязи, в голоде, вирус дорогу найдёт.

– Не боись. Пронесёт, – сказал я, сам не веря в свои слова.

Иваныч поглядел куда-то вдаль, по-старчески пожевал губами.

– Плохо, на марше-то… – сказал он. – Ты, Вася, приглядывай за всеми. Кто занеможет, сразу к доктору веди, понял? Сам-то чистый, вон, не болел же?

Этим же доктором я пугал Никифора. При всём честном народе. Карл Францевич, конечно, не станет лечить оспу двухведёрной клизмой, но солдаты и так ему не доверяли.

– Не болел, – хмуро ответил я.

– Плохо. Это рябым не страшно, – вздохнул Иваныч. – А ты поберегись, от хворых-то подальше держись. А то сгинешь ни за грош.

К полуденному привалу тревога немного отступила. Тем более, что разговор сам собой свернул на то, почему мы драпаем, хотя должны были наступать, а это волновало солдат сильнее, чем оспа в маркитантском обозе.

– Измена это, братцы, – толковал Ерёма с уверенным видом. – Мы ж победили, немца побили, погнали. А нас – назад. Кто ж так велит? Предательство и есть.

– Фельдмаршал, что ли? – спросил кто-то.

– Может, нет. А может, да. Слыхали, что фельдъегеря привезли-то? – Ерёма понизил голос. – Бают, государыня плоха совсем. Не сегодня-завтра, говорят…

– Замолкни, – оборвал я его строгим тоном, не терпящим возражений.

– Чего замолкни? За что купил, за то и продаю, фельдъегеря болтали…

– То и замолкни. Что они болтали, ты пересказываешь, потом ещё кому перескажут, и явится за тобой даже не профос, а кое-кто похуже, – сказал я. – Языком про здравие не мели. За это тоже спрос особый.

– Так все болтают, – фыркнул Ерёма.

– Вот за всеми и придут, – сказал я. – Поправится она, государыня-то.

– Тебе-то знать откуда? – спросил он.

– От верблюда, – ответил я. – Откуда и ты знаешь, что помрёт, из головы придумал. Про другое болтай сколько хошь, а про государыню языком не мели. Понял меня?

Я видел, как скрипят шестерёнки у него в мозгу, как он прикидывает, стоит ли связываться.

– Понял… – протянул Ерёма. – Больно ты строгий стал, Гусев. Не успел галуны пришить, а уже строишь из себя невесть что.

– Строгий… Жив останешься – спасибо скажешь, – ответил я.

Тему замяли, будто и не было ничего. Теперь будут молчать при мне и шептаться без меня, но мне так даже проще. Вот только на душе всё равно было муторно, потому что я своих людей не убедил, а просто напугал. Власть моя, и без того эфемерная, держалась только на этом.

К вечеру полк вышел к безымянной речушке, через которую был перекинут один-единственный мост, и армия вынуждена была толпиться здесь, как в узком бутылочном горлышке. Обозы останавливались, возницы кричали друг на друга, колонны одна за одной перебирались на тот берег, там же и останавливаясь.

Мимо нашей колонны шли отставшие из соседнего полка, немолодой капрал гнал отстающих длинной ивовой веткой, точно деревенский пастух.

– Дядька Семён, ноги уж не держат, дай передохнуть… – взмолился один из отставших, парень с серым землистым лицом, на котором уже можно было заметить свежие оспины.

– Иди уже, – устало вздохнул капрал. – Вон, за мостом отдохнёшь.

Парень сделал ещё несколько шагов, всхлипнул как-то и рухнул в грязь, на колени. Остальные рядом с ним встали, пошатываясь от усталости.

Капрал постоял, глядя на них со вселенской тоской во взгляде, провёл рукой по лицу.

– Ну несите его тогда, – пожал он плечами. – Некогда рассиживаться.

– Дядька Семён… – выдохнули его подчинённые.

– Неясно я сказал? – рыкнул капрал. – Вон, троицкие уже пялятся. Шагом марш.

Упавшего кое-как подняли, взяли под руки, поволокли к мосту. По щекам больного стекали слёзы, а капрал пробормотал что-то себе под нос и погнал их дальше. В самую густую толпу на дороге только что внесли заразного.

Я отвернулся и пошёл к переправе, считать своих, чувствуя, какими тяжёлыми стали вдруг капральские галуны.

Глава 2

Пруссия оставалась позади, и уходящая армия оставляла за собой выжженную землю. Даже этот злосчастный мост порубили топорами, несмотря на то, что вскоре нам придётся возвращаться той же дорогой.

Никто попросту не верил в наше скорое возвращение. А я, как обычно, помалкивал. Шутил иногда, что ещё немного, и пойдём брать Берлин, но для всех вокруг это воспринималось как обычная солдатская шутка.

Отступление выходило тяжёлым, в разы тяжелее, чем любой из наших прежних маршей. Даже не из-за оспы или немецких гусар на хвосте. Боевой дух упал настолько, что порой казалось, что под Гросс-Егерсдорфом разбили нас, а не пруссаков. Солдаты еле брели по раскисшим от осенних дождей дорогам, периодически дезертировали, лошади падали от недостатка фуража и нам приходилось бросать часть обозов. Короче говоря, фельдмаршала Апраксина поминали такими словами, что даже у меня, наизусть знающего большой и малый петровские загибы, порой алели уши.

А в таких условиях командовать капральством оказалось гораздо труднее, чем я ожидал. Когда солдат знает свой манёвр, знает, куда и зачем идёт и за что сражается, его не нужно подгонять, ему нужно только указать цель, повести за собой. А когда вся армия пытается понять, что происходит, а дисциплина трещит по швам, любой приказ вызывает вполне понятное сопротивление.

Ещё и эта проклятая оспа. Говорили, что в других полках к ней добавилась ещё и дизентерия, но Троицкий полк эта зараза обошла стороной, и я чувствовал некоторую гордость за то, что имел к этому самое прямое отношение.

А вот от оспы я никого защитить не мог, и защититься сам – тоже. Единственное, что я мог сделать в данной ситуации – максимально сократить контакты с больными. Самоизоляция, насколько это возможно в действующей армии на марше.

На плече у меня был шрам от прививки, но это был шрам от БЦЖ, а не от оспы. В детстве я болел ветрянкой, но и это защиты от натуральной оспы не даёт, вирус-то совсем другой. Историю о том, как победили эту болезнь, я более-менее знал, в общих чертах. Прививали себе коровью оспу, втирали в ранки гной от заболевших в лёгкой форме, и тому подобное, но и это мне недоступно сейчас, на марше, пока мы целыми днями месим грязь башмаками, толкаем застрявшие обозы и валимся без задних ног на коротких привалах.

Меня продолжали проверять на прочность.

Из нашей артели беспрекословно слушались моих приказов только Егорка, который вообще никому перечить не смел, Кирилл, который на лету схватывал и понимал суть этих самых приказов, и Трифон, которому на эти обезьяньи игры с установлением иерархии было абсолютно плевать.

Остальные даже в мелочах пытались меня продавить, чем изрядно бесили, до зубовного скрежета. И это артель, люди, с которыми я целый год ел из одного котла. Про остальное капральство даже и говорить нечего.

А Иваныч потихоньку продолжал меня учить. В первую очередь учил считать.

Арифметику я, конечно, знал в разы лучше него, но и мы тут не интегралы щёлкали. Он учил меня считать людей.

– Ну-ка, Васятка, ответь. Поутру просыпаешься – что делаешь? – спросил Иваныч, подсаживаясь ко мне во время привала.

– Умываюсь, портянки перематываю… – начал вспоминать я.

– Людей надо считать, дубина, – осклабился он. – Встали – пересчитал. Выступили – пересчитал. На привал скомандовали – пересчитал. Капрал всё время знать должен, сколько людей у него, где они и что делают. Вот чтобы спросили – сразу ответил. Никифор вот у тебя где?

– Да пёс его знает, опять где-то шляется, – пожал я плечами.

– Во-от! А он к первой роте пошёл, думал, никто не видит, – сказал Иваныч.

– Ну паскудник… – зло выдохнул я.

– Не суть, всё равно вернётся скоро. Но знать надо в каждый момент, понял? А то ночью двое в кусты – шмыг, и до полудня никто не хватится, думают, что с соседней артелью идут, а хватишься – их уже и дырка свись, на десять вёрст утопали, – сказал капрал. – А виноватым кто будет?

– Капрал. Что не уследил, – хмуро сказал я.

– Вот, понимаешь ведь, – усмехнулся Иваныч. – Так что считай, Вася, пока голова не опухнет. Чтобы ночью тебя разбуди, а ты знаешь, кто и где у тебя.

И я считал, постоянно, регулярно. Обходил три артели одну за другой, и считал, утром, днём и вечером. Вставал раньше всех, ложился самым последним. И считал, двадцать три человека, двадцать три головы. Вскоре хватало одного взгляда, чтобы увидеть, что все на месте.

За две недели отступления из нашего капральства не сбежал никто, а из соседнего – трое, да так, что разыскать не удалось.

Иваныч же между делом начал передавать мне дела. Незаметно для всех, потихоньку нагружая меня новыми обязанностями. Бумагу какую принесут – «Вася грамотный, ему неси». Спросят, куда дрова сложить – «Гусева спросите». В наряд расписать – «Василий Петрович распишет пусть».

Вскоре я и сам уже не понимал, где кончается его капральство и начинается моё.

– Тимофей Иваныч! А по бумаге-то я кто, всё-таки? – спросил я у него после того, как организовал привал, а он всё это время сидел на пеньке, пришивая пуговицы к камзолу.

– По бумаге никто, – сказал он, не отрываясь от шитья. – Капрал сверх комплекта. Ходишь при мне, как хвост при собаке.

– Лестно, – хмыкнул я.

– Ты спросил, я ответил, – сказал старик, убирая иголку в подкладку шляпы. – Ты пойми, приказы твои покамест звон пустой. Ты им говоришь, а слушаются потому что меня слышат. И покуда я тут, так оно и будет. Но вот привычка тебя слушать останется.

– А когда тебя не будет? – спросил я.

Он ничего не ответил, только глянул на меня исподлобья, встал потихоньку и пошёл к артели, проверять, как всё организовано. Я только потом понял, что вопрос задал некрасивый и неудачный. С должности тут уходят либо на повышение, либо вперёд ногами. И повышение Иванычу не светило, уж не знаю, за какие грехи.

А оспа добралась и до артели, несмотря на все меры предосторожности.

Проглядели Егорку.

Я проглядел, в первую очередь, хоть и считал себя самым осведомлённым по части медицины если не во всём полку, то, как минимум, в роте. Егорка плёлся в хвосте, и я думал, что он просто устал. Тут и здоровые-то порой с ног валятся.Я и сам порой готов был упасть, шёл дальше на одной только злости, чтобы вернуться сюда в следующем году и навалять пруссакам по первое число.

– Чего квёлый такой, Егорка? – я поравнялся с отстающими и окликнул его, ссутулившегося и едва волочащего ноги.

– Ничего, Василий Петрович, – сказал он и отвернулся. – Иду.

Даже голос у него изменился, стал слабым и тихим ещё пуще прежнего. Я схватил его за плечо, развернул к себе, и увидел то же серое землистое лицо, которое видел на переправе.

Приложил ладонь ко лбу, присвистнул. Лоб у Егорки был горячим, как печка.

– Спину ломит? – спросил я севшим голосом.

– Ага… – кивнул Егорка и тихонько заплакал, без всхлипов, просто слёзы прочертили дорожки на грязных щеках.

Я оттащил его к придорожным кустам и заставил задрать рубаху. По груди шла мелкая розовая сыпь, вполне невинная на вид, похожая на аллергию или какую-нибудь кожную болячку.

– Давно? – спросил я.

– Дня три… – ответил Егорка. – Может, четыре…

То есть, четыре дня он шёл в строю, ел из общего котла, спал рядом с нами, пил из одной фляжки. Четыре дня мой карантин и самоизоляция были бесполезной тратой времени и сил, потому что зараза не ехала за полверсты отсюда в маркитантском обозе, а шагала рядом.

– И какого хера ты молчал⁈ – рыкнул я.

Егорка сжался.

– Дык… Сам же ты говорил… – выдавил он. – У костра тогда, мол, воспаление хитрости, клизму двухведёрную… Я ж не Никифор, я не хитрю, думал, отлежусь просто…

Я застонал и схватился за голову. Я в тот вечер при всём капральстве прямо сказал Никифору – хворый, значит, врёшь. И самый послушный солдат из всего капральства, который вообще никому и никогда не перечил, выслушал и исполнил в точности.

Скрыть всё, само собой, не вышло. К вечеру знало капральство, к ночи – вся рота. Мы все тут как в большой деревне, а в деревне такое не скроешь.

Пятеро старослужащих пришли всей артелью, Федот впереди, за ним остальные, подошли ко мне, молча разглядывая, будто хотели насверлить во мне дырок взглядом.

– Отправляй в обоз его, Гусев, – сказал наконец Федот. – К хворым, пока все не заразились. Сейчас же.

– Нет, – отрезал я.

– Всех нас положить хочешь? – спросил Федот.

Он, по сути, был прав. Оспу, и на что она способна в армии, он видел, за пятнадцать лет службы не мог не видеть.

– Он уже четыре дня больной. Если кто заразился, то заразился ещё вчера, а отправишь его сейчас – толку не будет, только молодого убьёшь, за ним в обозе ходить некому, – сказал я. – Свалят под рогожу к остальным больным, и покуда не помрёт.

– А если ещё кого заразит? – спросил Федот. – Тебе вот откуда знать? Добротой своей десятерых положишь заместо одного.

– Не положу, – сказал я.

Наши взгляды встретились, уступать Федот не желал. Не только потому что боялся оспы. Не желал уступать из принципа.

– А ты кто такой, чтобы решать? – выступил Ерёма из-за спины Федота. – У нас Тимофей Иваныч командует, а ты так – пятое колесо, при Иваныче состоишь.

Ну вот, собственно. Хвост при собаке.

За спиной моей вдруг объявился Иваныч. Постоял немного, пожевал губами, оглядел всех собравшихся.

– Вася сказал – не отправлять, – сказал он негромко. – Стало быть, не отправлять.

И всё. Ветераны постояли ещё секунду-другую и начали расходиться, Федот только зыркнул напоследок.

Никаких доводов, ни слова по существу проблемы. «Вася сказал», и всё, других аргументов не требуется.

Егорку положили в фуру с ротным имуществом, освободили немного места среди тюков, застелили рогожей. Ходить за ним взялся Иваныч лично, оспой он переболел давным-давно, чуть ли не в детстве, и второй раз уже не возьмёт.

А я вот подойти не мог, и это было самым паскудным. Потому что чистый, непорченый. Бесполезный.

На следующий день ко мне подошёл Кирилл.

– Василь Петрович… Ты б почитал ему, а? Ты ж грамотный, да и книжка Никодимова у тебя, некому больше… – попросил он, чуть замявшись.

Псалтырь так и лежал у меня за пазухой, вместе с неотправленным письмом. На таком марше не до писем.

Взялся читать, куда деваться. Достал разбухшую от влаги книжицу, стоял в грязи, в трёх шагах от фуры, под мелким дождиком, и читал вслух, не веря ни единому слову.

Но других лекарств у меня не было.

Егорка ворочался под рогожей и бредил в жару. Звал маму, звал Дуняшу, бормотал что-то, и у меня не было ни одного средства, чтобы облегчить его страдания.

– Василь Петрович… – позвал он в момент, когда стало чуть легче.

– Тут я, Егорка.

– Коли помру… Матери отпиши? А то она и не знает, где я… – попросил он.

– Сам отпишешь, поправишься и отпишешь, грамоте научим тебя, – сказал я.

Егорка не то вздохнул, не то всхлипнул и затих.

На пятый день лихорадка спала, и по всему телу у него пошли пузыри. Капральство выдохнуло и перекрестилось, жар ушёл, значит, на поправку идёт.

Радость закончилась, когда на очередном раскисшем взгорке фура села намертво. По самые ступицы.

Лошади хрипели и рвали постромки, колёса уходили в грязную жижу всё глубже и глубже. Солдаты обтекали нас и шли дальше, сзади орали другие возницы.

Подошёл ротный обозный, поглядел, сплюнул в грязь.

– Бросайте к чёрту, – сказал он. – Постромки режьте, лошадей забирайте. Чай, не первую бросаем.

– У нас человек в ней.

– Ништо, достанете его, – сказал он и ушёл.

Достанем. Как же, достать Егорку из фуры, значит, положить его и бросить, потому что тащить на себе оспенного никто не станет.

– Толкать надо, братцы, – мрачно произнёс я. – Ну-ка, навались!

Никто не шелохнулся.

Я встал в колею, в грязь, прислонился к телеге, а капральство смотрело. Кто отводил глаза, кто нет. Хоть ори, хоть не ори, толку не будет.

А потом рядом со мной встал Иваныч, молча, даже не поглядев в мою сторону. Дошёл до заднего колеса, где грязи были по колено, и где никто не хотел стоять, потому что до Егорки там было ближе всего, и упёрся плечом в обод.

И тогда пошли все. Трифон встал рядом, за ним Григорий, Андрейка, Сенька, потом и Федот со своими, матерясь в три этажа. Два десятка человек облепили фуру, возница хлестнул лошадей, и мы навалились. Фура выскочила с чавкающим звуком, будто земля её пожевала и выплюнула, и покатилась дальше.

– Пошла, – выдохнул Иваныч.

И встал. Просто встал посреди дороги и не шевелился, а лицо у него сделалось серое, точно эта самая грязь.

– Ты чего, Иваныч? – обеспокоенно спросил я.

– Погодь, Вася, – тихо ответил он. – Обожди. Сейчас я, сейчас…

Он постоял так, не разгибаясь, где-то ещё минуту, а потом очень медленно сделал шаг. Потом второй.

– Идём, братцы, – сказал он. – Чего встали-то…

И пошёл, потихоньку. Ещё восемь вёрст в тот день он отмахал вместе с ротой.

А Егорка выжил. Лицо попортилось оспинами, но он остался жив, и больше оспа его никогда не тронет, а я всё ещё был беззащитен перед заразой.

Иваныч же так и не выпрямился.

Ходил, таскал ружьё, мешок. Садился на привалах медленно-медленно, будто грузил хрусталь, опираясь на фузею или трость. И вставал так же медленно.

Я в конце концов не выдержал, поймал его одного на разговор, хоть это было и непросто.

– Тимофей Иваныч, к дохтуру тебе надо, – заявил я, вперив в него упрямый взгляд.

– Отстань, – отмахнулся он.

– Ты же спину сорвал, – сказал я.

– Ломит малость. Так и я уже не мальчик, – сказал он. – Пройдёт. Не пойду я к дохтуру.

Я выругался себе под нос. Сам стращал Никифора полковым лекарем, а теперь… Один чуть не помер, другой еле ходит.

– Ну-ка, рубаху задери, – потребовал я.

– Может, и портки снять? – фыркнул капрал.

– Задери, говорю, – твёрдо сказал я.

Он поглядел на меня. Долго, задумчиво. Потом повернулся спиной и задрал камзол вместе с рубахой.

Поперёк поясницы, справа от хребта, виднелась свежая опухшая гематома. Не иначе как грыжа. То, что мужики здесь зовут «надорвался», а здесь надорвавшийся мужик, считай, своё отслужил.

– Насмотрелся? – сказал он, опуская рубаху.

– Пойдёшь к дохтуру, – сказал я. – Прямо сейчас пойдёшь, вместе со мной, понял?

– Не пойду, – заявил Иваныч.

– Пойдёшь, – сказал я. – Это не просьба, Тимофей Иваныч, это приказ.

Он снова посмотрел на меня, усмехнулся, покачал головой. Но пошёл. Сам, без понуканий и уговоров. Не удивлюсь, если он только этого и ждал, пока я подойду и сам отправлю его лечиться. Ещё одна наука, быть внимательным к тем, кто рядом с тобой.

Карл Францевич его пощупал, помял, задал несколько вопросов, покивал, побурчал что-то по-немецки, а потом Иваныча отправили в лазарет, к оспенным, дизентерийным и увечным, ко всем, кого армия просто стеснялась бросить на марше.

Ладно хоть оспа ему была не страшна.