Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– А ты не бойся, Никифор, пусть пруссак тебя боится, – сказал я, и тот поморщился, будто я сказал что-то неприличное.

– Как скажете, господин сержант, – сказал он.

Я постоял у костра ещё немного, снял пробу с каши, оглядел артель, где теперь хозяйничал Григорий. Моё присутствие скорее терпели, и в позах, и в лицах я видел стойкое желание, чтобы я поскорее ушёл. Чтобы можно было и дальше спокойно заниматься своими делами.

– Ну, хлопцы, бывайте, – сказал я.

А Фридрих и в самом деле топал сюда ускоренным маршем.

Глава 20

Кюстрин горел, как горят хорошо просушенные дрова, весело и жарко. Порой можно было даже различить языки пламени, вздымающиеся над стенами, и палить со стен стали чуть реже, но палить не прекратили. Сопротивление оказывали яростное, такое, что я невольно задумывался о том, кто в этой войне прав.

Хотя простому солдату или даже унтеру раздумывать о таком не по чину, наше дело исполнять приказы, какими бы они ни были. Здесь, в восемнадцатом веке, воюют из-за полной ерунды. Нашему царю показали фигу, умрём все, как один.

А слухи о приближении короля Фридриха и в самом деле курсировали по осадному лагерю от одного костра к другому. Чем дальше – тем больше. Если верить каждому, то прусского короля видели везде одновременно, почти как Юру Шатунова, по всей стране. И армия его фанатов непременно следовала за ним, всякий раз прибавляя в численности. В Пруссии и мужиков-то столько нет, сколько выдавала Фридриху народная молва.

Я тем временем пересчитывал своих мужиков.

Девятнадцать человек выбыло убитыми и ранеными, из них в строй вернётся человек восемь, если, конечно, переживут лечение в руках наших фершалов и Карла Францевича. Пятерых уже зарыли на пригорке, где обустроили общую могилу, в единственном месте, где можно было копать и не наткнуться на воду после двух минут рытья. Остальные либо отойдут позже, либо их спишут в увечные.

Ещё один солдат, Тихон, простудился после того, как свалился в воду и весь бой провёл в мокрой одежде, другой подвернул ногу, когда перескакивал через забор. Патронов пожгли целую кучу, Трифон вообще сломал фузею, когда саданул прикладом пруссака, и тот треснул вдоль. Приклад, а не пруссак.

Короче говоря, не бой, а сто рублей убытка. Если бы мы взяли крепость – другое дело, но Кюстрин продолжал сопротивляться даже когда пожар фактически уничтожил весь город. Обиднее всего было понимать, что я-то сделал всё правильно, командовал ротой, задачу выполнил, а в итоге армия так ничего и не добилась. Пук в лужу, а не осада.

Нет, в военном отношении эта крепость была несомненно важна, она служила воротами в Бранденбург, запирала дорогу на Берлин. Но взять Кюстрин, чтобы эту самую дорогу открыть, пока не удалось.

И вся наша армия ждала, провожая обеспокоенными взглядами курьеров и адъютантов.

– Бают, во Франкфурте он уже, – сказал мне капрал Жуков.

– В Силезии он, с австрияками дерётся, – возразил ему Шестаков. – Как их побьёт, так и сюда отправится.

Мы сидели унтер-офицерским составом у костра, понемногу выпивая, чтобы отвлечься от опостылевшей службы.

– Слухи всё собираете, – проворчал Иваныч, помешивая палочкой угли в костре. – Как бабы базарные, а не солдаты.

– Не слухи, мне верно сказывали, – обиделся Жуков. – Сюда он идёт, с армией, осаду снимать.

– Ну и пусть идёт, нам-то что, – сказал я. – Пусть об этом у генералов голова болит.

Я просто не видел смысла сидеть и трястись из-за того, что сюда идёт прусская армия. Мы всё равно ничего не можем изменить с наших позиций, только достойно встретить короля, так, чтобы навсегда отбить у него желание воевать с русской армией. Столкновение неизбежно, и поэтому отношение к нему у меня было двоякое. С одной стороны, конечно, страшновато, а с другой… Чему быть – того не миновать.

Подобные разговоры звучали почти у каждого костра. Офицеры старались их пресекать, чтобы не раздувать в армии панику, но и сами вполголоса болтали между собой, что скоро сюда заявится прусский король и погонит нашу армию поганой метлой.

Всё это очень скверно влияло на боевой дух, а ещё больше на него влияли беженцы из Кюстрина. Тянулись они по одному, по двое, закопчённые, несчастные. Уходили как за Одер, так и на эту сторону, через наш лагерь, и мы им не препятствовали, пусть уходят.

Зрелище, конечно, было страшное и печальное.

Горожане просили милостыню, проходя мимо нас, тащили на себе то, что уцелело в пожаре и что удалось унести с собой. Какая-то старуха, кряхтя и охая, несла на себе две длинные шубы, тётка, шугаясь каждого солдатского взгляда, прижимала к себе какой-то свёрток. Старик хромал через наш лагерь с пустой картинной рамой в руках. Мать с тремя малыми детьми, держащимися за руки, просила хлеба у каждого встречного на ломаной смеси немецкого и русского языков.

У нас хоть с продовольствием было не особо, мы всё равно подавали. Жалко было, тем более, что мы сами спалили их дома. Никто из солдат этого не хотел, но город сгорел, и теперь беженцы покидали его, оставляя за стенами Кюстрина только пепел. А стены всё ещё оставались неприступны.

– Вот же… И для чего дома им пожгли… – глядя вслед ковыляющим беженцам, пробормотал Сенька, непривычно тихий и подавленный.

– Ладно дома, сколько там по складам добра было… – вздохнул Никифор. – Вчера видал, как бахнуло? Порох там был, наверное…

Порох там и в самом деле рванул, удачное попадание из наших гаубиц пришлось аккурат по складу с пороховым зельем, и рвануло так, что земля дрогнула под ногами. Над городом вздулся огромный клуб дыма, медленно расползаясь по небу тёмным пятном. Только и это особого успеха не принесло, стены как стояли, так и продолжали стоять. Чёрные, обгорелые, но неприступные.

Ждали ещё день, другой, пожар в городе затихал сам по себе, потому что гореть внутри стен было уже нечему. Даже и гаубицы стреляли всё реже, потому что никакого толку от пальбы не было. Со стен, впрочем, палить не перестали, пруссаки оказались упорные, злые.

А потом слухи о приближении короля подтвердились.

Ночью прискакал курьер на взмыленной лошади, и к утру по всему осадному лагерю поползли шепотки, мол, Фридрих уже совсем рядом, переправился через Одер где-то ниже по течению и двигался к нам, быстро и налегке.

Генералы засуетились, адъютанты забегали, как ужаленные, вестовые передвигались исключительно галопом, у штабной палатки с утра до вечера толклись офицеры. По всему выходило, что решение уже принято, единственно верное, снимать осаду. Иначе мы окажемся зажаты между крепостью и подходящей прусской армией, а это верная смерть.

К полудню приказ дошёл и до нас. Осаду снимаем, отходим.

Никто не расстроился. Скорее даже наоборот, всем уже осточертела эта осада, бесполезная и бестолковая, и уходить от этих обгорелых стен, об которые наша армия обломала зубы, стало практически облегчением. Другое дело, что уходили мы не домой, в тыл, а навстречу прусскому королю с армией. Но об этом мы старались не думать.

Артиллерия снималась первой, шуваловские гаубицы закрывались обратно чехлами, к ним вновь приставили часовых. Пушки цепляли к передкам, грузили зарядные ящики. У меня, впрочем, хватало собственных забот, сержантское дело нехитрое, но хлопотное. Сворачивать лагерь, грузить, навьючивать, строить, пересчитывать. Раненых, кто идти не мог, грузили на телеги вместе с остальным скарбом.

Я гонял капралов, те гоняли солдат, и к вечеру рота была готова выдвигаться. Но выдвинулась армия всё равно только на рассвете. Длинными колоннами, обозы тянулись с осадных позиций прочь от дымящегося Кюстрина, разворачиваясь на север, туда, где по расчётам штаба, нам следовало встретить короля. Шли настороженно, словно почуяв дикого зверя, подобравшись, поглядывая по сторонам. В кампании этого года гремел Цорндорф, а не Кюстрин, и мы шли теперь именно к нему.

Кюстрин оставался за нашими спинами, обгорелый, чёрный, так и не взятый, и мне подумалось, что приходили мы сюда совершенно зря. Столько трудов, столько жертв, разрушений, город сожгли дотла, и всё зря, дорога на Берлин как была закрытой, так и осталась.

Затевахин подошёл ко мне на марше, будто невзначай. Прошёлся немного рядом со мной, игнорируя косые взгляды солдат. Я делал вид, что его не замечаю.

– Как поживаете, господин сержант? – спросил он наконец.

– Вашими молитвами, – буркнул я.

Говорить с ним у меня не было никакого желания. Профос был человеком скользким и неприятным, как дерьмо на подошве. Палач, надзиратель за экзекуциями, чистильщик отхожих мест, должность у него была непочётная и презираемая всеми, и конкретно Затевахин полностью заслуживал такое отношение к себе.

И просто так он никогда не подходил.

От всех он держался особняком. От солдат потому что раньше был офицером и они ему не ровня, от офицеров – потому что разжалован и уже он им не ровня. Ну и должность у него такая, что никому не хотелось лишний раз с ним общаться, чтобы не прослыть доносчиком или пропитаться запахами отхожих мест. К кострам он не подсаживался, в артелях ему были не рады, наоборот, солдаты его побаивались, и он это знал.

– Чем обязан, господин профос? – спросил я, всем своим видом показывая, что не желаю с ним общаться.

– Вспомнил, что забыл вас поздравить, господин сержант, – сказал он.

– Это с чем же? – фыркнул я.

– Как это? С новым чином, – сказал Затевахин. – Мои поздравления, господин сержант. Ловко это у вас получилось.

Я покосился на него. Затевахин с самым беззаботным видом шагал рядышком.

– Что ловко? – не понял я.

– Как что? Белова подвинуть, – сказал профос. – Ловко у вас это выходит. Сперва Иваныча. Потом Белова. К цели своей, так сказать, напролом идёте! Точно как покойный батюшка ваш.

– Сомневаюсь, что вы о нём знали хоть что-нибудь, – процедил я.

Понятно, на что намекает, собака такая. Если бы вокруг не шагал весь полк, я бы двинул ему в морду за такие намёки.

– Чего подошёл-то? По делу говори, – сказал я.

Затевахин жестом пригласил меня отойти в сторонку. Я покосился на роту, идущую, как ни в чём не бывало, и приглашение принял, мы с Затевахиным немного отстали, отошли к обочине, двигаясь медленным прогулочным шагом, а не походным.

– Ну да, ты человек деловой, попусту болтать не любишь, – улыбнулся профос. – А я же по-простому подошёл, по человечески. О будущем побеседовать.

Я на секунду даже забыл, как дышать. Но короткий взгляд на профоса дал понять, что он никакого понятия не имеет о том, откуда я прибыл.

– И какое тебе дело до моего будущего? – выдавил я.

Затевахин сорвал травинку на обочине, пожевал, выплюнул.

– Ну как же… Ты ведь наверх метишь, я же вижу. Да что там, все видят, – сказал он. – В сержанты вышел за два года, в бою отличился, ротой командовал, офицеры хвалят. Глядишь, и в прапорщики выдвинут, коли вакансия сыщется. А она сыщется, после встречи с Фридрихом-то, как не сыскаться…

Я промолчал. Тут он был кругом прав, не поспоришь. Вакансий будет уйма, и не только в роте. Только профос здесь причём?

– Вот… Не советую, – сказал он.

– Чего не советуешь? – хмыкнул я.

– В офицеры лезть не советую. Не по чину тебе, не по выслуге. Не по тебе шапка, – тихо сказал он. – Оставайся где есть, сержантом.

Я остановился и повернулся к нему. Он тоже встал, спокойно и кротко глядя мне в лицо.

– Это с чего бы? – тихо рыкнул я.

Затевахин вздохнул, посмотрел по сторонам. Мимо нас уже шагал второй батальон.

– А с того, Василий Петрович, что ты из мужиков, безродный, поротый, да и слушок про тебя нехороший ходит. Чушь, конечно, а не слушок, ты это сам знаешь, да только… Пока ты внизу, сержантом, это так, забава солдатская, у костров зубоскалить. А наверх полезешь, на виду станешь, тут им и всерьёз заинтересуются, как пить дать. Особенно, если кто поможет.

Он паскудно улыбнулся одними губами. Так, что мне захотелось разбить их в кровавую кашу. Но я сдержался, хоть и стоило это мне значительных усилий.

– Ты, что ли, поможешь? – фыркнул я.

– Помогу, – кивнул он. – Я человек маленький, а вижу много. И слышу. И знаю. Одна верная бумага, Василий Петрович, человека вернее пули прикончить может.

– Ну и чего надо тебе? – скривился я.

– Немного совсем. Сиди тихо, в прапорщики не лезь, начальства избегай, служи как служится. А я уж со своей стороны подсоблю, чтобы слушок тот дальше костров не пошёл, – сказал он. – Чтобы служба у тебя, Василий Петрович, спокойная была.

Я посмотрел на него, как на кусок дерьма, по недоразумению одетый в зелёный мундир русского солдата. Угрожает, значит. Сам на будущие вакансии лыжи мылит. Ну уж нет… Прохвост он и в Африке прохвост.

– Не-а, – протянул я, глядя профосу прямо в лицо.

– Нет? – прищурился он.

– С первого раза не доходит, профос? – хмыкнул я. – Повторить? Или ещё как пояснить?

Он покачал головой, поцокал языком.

– Зря, Василий Петрович, зря… – сказал он. – Я же с добром к тебе…

Я усмехнулся. Знаю я такое добро. Это даже не сделка, это пустая угроза, попытка взять на понт, и я буду не я, если поведусь на такое предложение. Я бы вообще никаких дел с этим человеком предпочёл не иметь. С гнильцой человек, причём с такой, что написана прямо на лице.

– Пошёл вон, – сказал я, с трудом сдерживаясь, чтобы не выразиться иначе.

Направлений, куда можно было его послать, хватало с лихвой.

Он снова улыбнулся одними губами, отряхнул мундир, поморгал.

– Как знаешь, сержант, – сказал он. – Хозяин – барин. Только запомни, я по-хорошему предлагал.

Затевахин повернулся и побрёл прочь, теряясь среди повозок и колонн. Я немного посмотрел ему вслед, понимая, что нажил ещё одного опасного врага. Но и соглашаться было нельзя.

Да и пёс с ним, одним врагом больше, одним меньше.

Я принялся догонять роту, увидел повозку, которой правил Иваныч, забрался рядом с ним на козлы.

– Чего хмурый такой, Вася? – покосился на меня Иваныч.

Я только махнул рукой, глядя на лошадиную задницу.

– Нам пруссака бить скоро, а ты квёлый такой, – проворчал каптенармус. – Не дело это. Говори давай. Говори, полегчает.

– Профос подходил, – сказал я.

– И чего надо ему? – хмыкнул старик.

– Чтобы я тихо сидел. В прапорщики не лез, не выслуживался, и всё такое, – сказал я. – А он взамен, значит, спокойную службу обещал.

Иваныч сплюнул в сторону, поморщился.

– Ну, Затевахин, ну, шельма… Сколько знаю его, всё торгуется, – сказал он. – Поосторожнее ты с ним, Василий, он только с виду безобидный.

– А поздно уже, – пожал я плечами. – Я его послал.

Иваныч задумчиво пожевал губами.

– Ну и правильно, – сказал он после недолгой паузы. – У такого в долгу ходить… Хуже смерти участь. Только в оба теперь гляди, понял?

– Да и так…

Марш продолжался. Мы шли на север, вдоль Одера, оставляя непокорённую крепость всё дальше за спиной, и чем дальше мы шли, тем сильнее ощущалось разлитое в воздухе напряжение, как перед большой грозой.

Казаки сновали по округе чаще обычного, мотались туда-сюда в поисках неприятеля, и в какой-то момент сразу несколько взмыленных казаков промчались мимо колонны по направлению к штабу.

Утро выдалось жаркое, знойное. В такой день совсем не хочется умирать, да и вообще драться не хочется, в такой день нужно лежать на пляже с бутылочкой холодного пива в руке и глазеть на красоток в купальниках.

Жаль, нашего желания никто не спрашивал.

Армия вышла на широкое поле с перелесками по краям, всхолмлённое, и по колонне от головы к хвосту прокатилось, как выдох, одно короткое слово. Пруссаки. Я посмотрел вперёд, за реку, за дальний гребень, где утреннее солнце блестело на тысячах прусских штыков. Синие мундиры, знамёна, пушки. Ещё далеко, но достаточно близко, чтобы вселить страх в наших солдат. Ровные линии прусских полков резко контрастировали с нашим бардаком, и я невольно подумал, что различий между нашими армиями гораздо больше, чем кажется, несмотря на то, что сейчас все сражаются как раз на прусский манер.

Я почувствовал, как свело пустое брюхо, но не от голода.

Фридрих перешёл Одер. Король пришёл, да здравствует король.

Глава 21

Пруссаки маячили на горизонте, то скрываясь из виду, то появляясь вновь. Над армиями висело густое облако пыли, августовская жара высушивала землю и нас заодно. Мы хватались за ружья, ждали команды строиться, я с тревогой поглядывал на Далевского, на других офицеров.

Команды не поступало.

По солдатским рядам поползли обеспокоенные шепотки.

– Отставить разговоры! – рыкнул я.

Помогло, но не слишком надолго. Мы все напряжённо вглядывались в горизонт, где на солнце поблескивали штыки, кавалерия двигалась пёстрой лавой, медленно катились пушки. Как синяя грозовая туча на горизонте, готовая вот-вот разразиться страшной бурей.

– Идём дальше! – прогремел приказ.

Солдаты в недоумении косились на офицеров, на горизонт, но приказ есть приказ, и мы потопали вперёд. Манёвры, чтоб их. Фермор с Фридрихом теперь как два шахматиста, и партия началась, настало время тактики, а не стратегии. Не знаю, насколько хорошим тактиком был генерал Фермор, но ни у кого не возникало сомнения, что в роли полководца прусский король смотрится гораздо убедительнее.

Вот Фермор теперь и маневрировал, пытаясь выиграть время и занять более выгодную позицию. Не дать пруссакам прижать нас к Кюстрину, к Одеру, не позволить поймать на марше, подтянуть обозы.

– Щас опять полдня прошагаем… – ворчал кто-то в строю. – Драться уж сил не будет…

– От меткого стрелка не бегай, умрёшь уставшим… – произнёс я. – Подтянитесь, братцы, скоро уж всыпем пруссаку, как следует всыпем.

Мои попытки подбодрить солдат, судя по их виду, работали не очень хорошо. На всякий случай я вновь пересчитал всю роту по головам, пока все шагают в колонне. Четыре капральства, двадцать пять человек у Шестакова, двадцать два в моём бывшем капральстве, двадцать четыре у Темникова и двадцать шесть у Жукова. Девяносто семь на лицо, сто сорок по списку. Полк уже понёс потери в этой кампании, не слишком значительные, но заметные.

И что самое неприятное, больше всего потерь понесло как раз моё бывшее капральство. Моей вины в том не было, это всё пан Тарновский, повесивший восьмерых фуражиров, но неприятный червячок сомнения и самокопания всё равно подтачивал меня изнутри.

– Сержант! – окликнул меня командир роты. – Патроны розданы?

– Так точно, ваше благородие! – откликнулся я.

Далевский подъехал ко мне, смерил внимательным взглядом.

– Сказывали, резерв за рекой отрезан, – тихо сказал он. – Его превосходительство генерал-поручик Румянцев там. Не придёт, стало быть. Будем сами справляться.

– Справимся, ваше благородие, – ответил я.

А сам чувствовал, как ужас холодными когтями сжимает и перекручивает кишки.

При Гросс-Егерсдорфе корпус Румянцева, куда входили и мы, тоже пребывал в резерве, и фактически переломил ход сражения, пройдя через лес и ударив прусской армии во фланг. Теперь наш резерв отрезан и придти не сможет. Козырь из рукава теперь не достать, на этот раз из леса никто не выскочит.

Далевский посмотрел мне в лицо, сухо кивнул и тронул поводья, разглядывая колонну идущих солдат.

Марш выдался сложным. Не потому, что нам далеко нужно было идти, а из-за постоянных остановок, поворотов, разворотов, и всё это под палящим солнцем. Больше всех страдали, пожалуй, казаки из нашего авангарда и охранения, эти вынуждены были мотаться туда-сюда по здешним полям, высматривая, где и как движется Фридрих.

Весь день мы маневрировали поблизости от Цорндорфа, прусской деревушки, от которой, на самом деле, уже давно остались одни только остовы печей и пепел, казаки и калмыки, рыскавшие по округе, давно разграбили её и сожгли. Наша армия соединилась тут с Обсервационным корпусом, который в осаде участия не принимал.

К вечеру стало понятно, что затеял Фридрих. В лоб он на нас не полез, всё-таки прусский король не дурак, он обошёл нас стороной, забирая всё дальше к северу и пытаясь зайти к нам за спину, и Фермору пришлось разворачивать всю армию кругом. Пруссак заходил в тыл, и нам теперь надо было перевернуться, как шашлыку на углях.

Местность здесь для драки была скверная, изрезанная оврагами, топкими низинами, с одной стороны вообще превращающаяся в натуральное болото с камышами. С другой стороны – глубокие балки, поросшие кустарником, через которые ни пешком не пройдёшь, ни пушку не протащишь. Мостки, перекинутые через ручьи, наши сапёры разбирали сами, как только хвост колонны пересекал ручей. С одной стороны, конечно, хорошо, пруссак не сунется, а с другой – мы сами запирали себя в ловушке.

Армия ворочалась на этом пятачке между болотом и оврагами, как слон в посудной лавке, тяжело и неуклюже.

Сведения о неприятеле приходили разрозненные и противоречивые. Дескать, Фридрих отдыхает после переправы, или он двинулся на восток, или вообще повернул обратно, испугавшись такой силищи, как наша армия. Казаки наши находили только следы, но не армию короля, и от этого делалось ещё страшнее, чем если бы пруссаки стояли напротив.

Хуже всего было то, что соседствовать нам опять пришлось с Обсервационным корпусом. Шуваловцы были хороши только на бумаге, и, может быть, на строевых смотрах, а вот в настоящем бою им бывать не приходилось. Капитан Далевский, проезжая мимо их нестройных рядов, презрительно сплюнул.

– С такими соседями в оба гляди, сержант, – бросил он мне. – Побегут, как пить дать. И нам фланг оголят.

– Авось и не побегут, ваше благородие, – сказал я, но сам в сказанное не верил.

Тут и бежать-то было некуда. Мостов не осталось, и наша армия встала на острове посреди топей и оврагов. Позиция вроде бы крепкая, но и отступить не получится. Победа или смерть, других вариантов нет.

Нас гоняли на этом пятачке до самых сумерек, и так, и этак перестраивая полки. Люди вымотались вконец, злые, голодные, уставшие, сомлевшие от жары. Я и сам едва держался, но мне нужно было ещё и приглядывать за ротой, покрикивать на капралов, следить, чтобы не растянулись, не побросали чего в этой суматохе.

Пока топтались, мне на глаза попались наши обозы, составленные рядком как вагенбург. Повозки, лазаретные фуры, зарядные ящики, маркитантские телеги. И среди прочего – телеги с бочками. Там же крутился мой старый знакомый Шлёма.

– Вода в бочках? – окликнул я его.

– Вода жизни, господин сержант,aqua vitae! – расплылся он в улыбке.

– Охренели водку к полю боя тащить? – рыкнул я.

Солдаты на эти бочки смотрели, как на святой Грааль. Внимательно, жадно.

– Сие, господин сержант, для полкового медикуса припас, чистейший спиритус, – сказал маркитант. – Дозволение есть его тут держать, от его высокоблагородия подполковника.

Я выругался сквозь зубы, покосился на роту, в которой большинство солдат принюхивалось к запаху спирта, точно как голодные акулы к запаху крови. Прикрытия у этого обоза никакого не было, и если что случится, если солдаты до него доберутся, то быть беде. Кому-то может и не хватить дисциплины, чтобы удержаться и не попробовать чистейший спиритус, ещё и на халяву. Убрать бы эти бочки от греха подальше, но сержанта никто не послушает, не дорос я ещё подполковнику возражать.

К ночи по колоннам и рядам пополз ещё один слух.

Дескать, пруссаки на нас шибко злы за разорённый Кюстрин и Неймарк, за сожжённые деревни и вытоптанные поля, и сам Фридрих приказал пленных не брать. Резать всех подряд, до последнего, без пощады.

– В полон даже брать не будут… Эх, угораздило же… – причитал Алексей.

– Брешут поди, не по-людски это, – без особой уверенности возражал ему Трифон. – Это ж какая баталия, если пленных не брать, не по-христиански…

– Может и не брешут, – мрачно сказал Григорий. – Мы им полстраны разорили.

– Значит, и сами пощады не дадим, – сказал я, и по рядам прокатилось глухое согласное ворчание.

Я пытался припомнить хоть что-нибудь про Цорндорфское сражение. Без особого успеха, несмотря на многолетнее увлечение историей. Но что-то мне подсказывало, что сражение будет кровопролитным и жестоким, раз уж обе стороны готовы резаться до последнего. Вот тебе и галантный век. Это он для кого надо галантный, а простому русскому солдату рыцарского обращения ждать не стоит. Или хотя бы просто приличного.

До зондеркоманд и концлагерей ещё далеко, конечно. Но просвещённая Европа уже готова явить свой настоящий лик.

С другой стороны, мы, конечно, сами накликали беду, разорив город и окрестности, и Фридрих теперь шёл к нам не просто драться, а мстить. Ничего не поделаешь.

Позицию нам наконец определили, уже под вечер, и армия наконец встала, зажатая между болотом и оврагами. Ощетинилась во все стороны пушками и рогатками, и на поле под Цорндорфом разожглись костры. Начали варить кашу, наконец-то можно пообедать. Кто-то чинил амуницию, кто-то размеренно водил бруском по штыку, поминутно проверяя остроту пальцем, кто-то просто глядел в огонь потухшим взглядом.

После ужина всем раздали по чарке водки, для храбрости, и я свою выпил, даже не чувствуя вкуса. Прилива храбрости не ощутил, но в голове чуть зашумело, и тревога немного отступила, но никуда не делась, лишь чуть-чуть притупилась. Всё же тревожился я не только за свою шкуру, мне приходилось думать обо всей роте сразу. Девяносто семь штыков, не считая офицеров и унтеров.

Пересчитывал я всех, регулярно, как учил меня Иваныч. Двадцать пять у Шестакова, двадцать два у Григория. Шестаков спокойно и сосредоточенно точит тесак, Григорий проверяет кремни у капральства. Мой взгляд он заметил, кивнул. Темников вполголоса отчитывает какого-то молодого за оборванные пуговицы, у него двадцать четыре бойца, у Жукова – двадцать шесть. Жуков наигранно посмеивается, но было всё равно видно, что ему не по себе перед битвой.

Я прошёлся и пересчитал ещё раз. Сначала цифры не сошлись, но потом от ручья вернулся водонос и всё стало ровно. Патроны розданы давным-давно, но я на всякий случай выдал ещё, забрал излишки у раненых и нестроевых и распределил по капральствам. Стрелять придётся много, так что лучше бы позаботиться о боеприпасе.

Солдаты же пока заботились о себе. Перематывали портянки, меняли кремни, чистили ружья. Я заглядывал в сосредоточенные лица, понимая, что завтрашний день переживут не все. Каждого я знал в лицо и по имени, знал кто из них храбр, а кто труслив, на кого можно положиться, а кого хоть плетями бей. И ясное холодное понимание, что завтра их станет меньше, ни на минуту меня не покидало.

Когда вся рота была посчитана и дел на сегодня больше не осталось, я присел на ящик у обоза. Пальцы сами полезли за пазуху, я достал старый замусоленный Псалтырь, перешедший мне от Никодима. Света костров хватало, чтобы видеть буквы, и я раскрыл его наугад. Тридцать четвёртый, псалом Давида. Я читал чуть расплывшиеся строки и не видел текста, я думал о том, что спокойной службы, обещанной мне профосом, нет и быть не может. Хоть на сержантском, хоть на офицерском месте.

– Василий Петрович, вслух почитаешь? – попросил Егорка, заметив меня с книгой.

Я посмотрел на него. Подтянутый, аккуратный, молодцеватый, уже не похожий на того сопляка, пришедшего вместе со мной в рекруты. Настоящий мужчина, бравый солдат.

– Почитаю, – кивнул я. – Садись.

Вокруг нас постепенно собрались остальные, притихли, стянули шляпы. Я читал негромко, как для себя, но слушали все, и слушали внимательно, думая каждый о чём-то своём. Слова были старые, наполовину непонятные даже здешним, но каким-то неведомым образом от них становилось чуть легче на душе. Мужики шевелили губами вместе со мной, крестились порой. Здесь вера была неотъемлемой частью жизни, и мне вдруг вспомнилось первоначальное значение слова «церковь». Не домик с крестом на крыше в форме луковицы, а объединение людей. Вот и мы тут сидели рядом, плечом к плечу, и умирать завтра пойдём тоже плечом к плечу. А поодиночке все пропадём.

Дочитал, закрыл книгу, убрал обратно за пазуху. Солдаты разошлись молча, каждый к своему костру, а когда большинство разбрелось, ко мне подсел Иваныч. Уселся рядом, покряхтел, держась за спину, протянул мне флягу.

– На хоть, горло смочи, – сказал он. – Не казённое, своё. По глоточку можно, для сугреву.

Я взял фляжку, отхлебнул. Горло зажгло, внутрь ухнул горячий комок, растекаясь приятным теплом по телу. Я поморщился, крякнул, вернул флягу Иванычу.

– Страшно, да, Вась? – тихо спросил старик.

– Ну а как же, – вздохнул я.

– Вот и мне страшно. Всю жизнь воюю, а всё одно, каждый раз, как в первый, – признался он.

Помолчали немного, вслушиваясь в перекличку часовых и ржание лошадей в темноте. Костёр потрескивал, разбрасывая оранжевые искры.

– Ты это… Если завтра меня, ну, мало ли что вдруг, ты это… Не убивайся, я-то пожил уже, повоевал, грех жаловаться, – сбивчиво заговорил Иваныч. – Это ты молодой, тебе ещё жить да жить, ты на штыки грудью не лезь, понял? Выживи завтра. Чтоб было кому потом старика вспомнить.

– Ты это брось, Тимофей Иваныч, – хмыкнул я. – Не родился ещё тот пруссак, который тебя в бою одолеет.

Старик горько усмехнулся. В бой вступать ему больше и не придётся, во время битвы он будет торчать при обозе, с остальными нестроевыми.

– Может и так, – сказал он. – А всё одно, вперёд не лезь. Зазря не подставляйся, не геройствуй, и без тебя героев хватит. Ты сержант теперь, твоё дело ротой командовать, а не в строю из ружья палить.

– Да знаю, – проворчал я.

– Всё-то ты знаешь. А всё равно лезешь, – ответил он. – Ладно, спать ложись, завтра день долгий. И я пойду.

Он поднялся, опираясь на моё плечо, и побрёл к своей повозке, а я немного посмотрел ему вслед.

Потом лёг и я, прямо на земле, не разуваясь и не снимая амуниции, с оружием в руках. Сон долго не шёл, и я глядел в августовское небо, густо усыпанное звёздами, вспоминая прошлый год и Гросс-Егерсдорф. В какой момент я превратился из обычного городского жителя в солдата и командира? Наверное, как раз там. Прошлая жизнь казалась теперь каким-то далёким сном, мимолётным видением. А вот вонь пороха и лязг железа – это было здешнее, настоящее, и ничего другого и никого другого у меня теперь больше не было. Только эти девяносто семь разгильдяев, храпящих вокруг. Они, наверное, и стали теперь моей семьёй, хотя вслух я этого бы ни за что не произнёс.

Незаметно для себя я всё-таки задремал, снилась какая-то дрянь, то бывшая жена в гусарском мундире, то Никодим в лесу под сосной, то я косил наступающую армию из станкового пулемёта. Проснулся с колотящимся сердцем, взмокший, ещё до рассвета.

– Ты, Василий Петрович, во сне воевал или наряжался? – спросил меня Сенька из темноты.

– Чего? – не понял я.

– То патронов требовал, то ленту новую, да ругался матерно, – захохотал он. – Вот и думаю, воевал или наряды мерил!

Объяснять я ему ничего не стал. Некогда стало объяснять, потому что ударили барабаны, сперва в одном полку, потом в другом, и дробь покатилась по всему лагерю. Заиграли флейты, загорланили унтеры, забегали офицеры, несмотря на то, что небо ещё только начинало светлеть.