Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Сенька при мне пустил слух, будто в Кёнигсберге всякому солдату при вступлении полагается по кружке пива за счёт города, по старинному, мол, закону. К вечеру в это верил весь батальон.

Я снова помалкивал, не встревая в досужие разговоры, я помнил, что Кёнигсберг взяли без крови, и город на несколько лет стал русским, а великий философ Кант – подданным императрицы.

На третий день из замка пришёл приказ.

Выступаем в ночь, ротам быть готовыми к трём часам после полуночи, идти к замку Каймен, от него – к Кёнигсбергу, ружья держать заряженными, огня не жечь, вести себя тихо.

– Ну вот, – проворчал Федот. – Ночью только за одним к неприятельскому городу-то идут.

Я и сам так подумал.

Роту подняли в темноте, в самый холодный час, строились молча, без барабана, при свете звёзд, и светили они особенно ярко, как всегда бывает в сильный мороз. Над строем поднимался сплошной туман от людского дыхания.

– Заряжай, – негромко прокатилось по строю.

Я забил патрон, закрыл полку. Закоченевшие руки слушались плохо, и мы все только и ждали, когда нас уже отправят дальше.

По темноте мы шли пять часов, впереди – авангард с казаками, где-то сбоку тащилась артиллерия, ржали лошади, скрипели полозья, и больше никаких звуков, кроме топота сотен задубевших башмаков. От этого делалось не по себе, и идти ночью на крепость, которая считалась неприступной и могла больно огрызнуться, было откровенно страшно.

К предместьям, или форштадтам, если по-местному, вышли уже при свете дня. И встали.

Никто ничего не понимал. Пушки молчали, город молчал. Ни одного выстрела, ни одного барабана, ничего.

И только потом в городе зазвонили колокола. Сперва один, затем другой, потом трезвон начался во всех кирхах сразу, торжественный и праздничный, а мы стояли с заряженными фузеями и удивлённо переглядывались.

Вечером стало известно, что ещё накануне выступления в Лабиау приехала делегация от города и просила принять их под покровительство государыни Елизаветы Петровны, с сохранением прав и привилегий. Ключи от Кёнигсберга привезли туда же. Гарнизон из города Фридрих увёл ещё по осени, и магистрат справедливо рассудил, что тридцать тысяч штыков под городскими стенами это достаточный аргумент. Стены крепки, но защищать их некому, поэтому исход мог быть только один, и все тут хорошо знали, что бывает с городами после штурма, так что решили договориться по-хорошему.

И договорились.

В город мы вступали под звон колоколов. В Калининграде я прежде не бывал, как-то не довелось, так что теперь я, можно сказать, навёрстывал упущенное, занимался туризмом в составе организованной группы. За казённый счёт, мне ещё и доплачивали.

Местные бюргеры стояли вдоль улиц плотными рядами, в шубах и шляпах, глазея на нас с любопытством и страхом, городская стража у ворот отсалютовала нам ружьями, как своим. Из распахнутых окон выглядывали дети и девушки, разве что цветы и чепчики не бросали.

А я шагал с капральством и думал, что история всё-таки идёт своим чередом, раз уж город взят без кровопролития. Всё кровопролитие ещё только впереди.

На постой нас определили в две большие пустые конюшни в предместье, и мы, ко всеобщему счастью, снова ночевали в тепле. А потом 4-й Гренадёрский полк, Муромский и наш, Троицкий, определили на гарнизонную службу, охранять то, что мы после штурма должны были грабить.

Пива, как обещал Сенька, солдатам так и не налили.

Глава 11

Жители Кёнигсберга вели себя совсем не так, как обычно ведут себя жители захваченных городов, и это меня удивляло. На следующий же день в городе отслужили благодарственный молебен, а ещё через день весь город торжественно присягнул на верность Елизавете Петровне, в день рождения короля Фридриха. Славный вышел подарок.

Болтали, что генерал Фермор хотел идти дальше, к Данцигу, развить успех, но без высочайшего дозволения отправиться не смел и теперь ждал курьера из столицы.

А мы ждали новых приказов.

Нашему полку выпала честь нести караульную службу в городе, и пока остальные полки отдыхали в тёплых квартирах и гуляли в городских кабаках, мы тянули лямку на морозе.

А охранять тут было что, и не только пороховые погреба. Склады с обмундированием, магазины с провиантом, замок, в конце концов. И каждый хотел половить рыбку в мутной воде, чтобы свалить пропажу, например, городской казны, на вошедшую в город армию. Порядок поэтому должен был быть железный.

Мне, слава Богу, стоять с фузеёй на плече уже не приходилось, как командир капральства, я заступал разводящим, что в какой-то мере легче и проще, чем служба часового.

Так что у меня хватало времени поглазеть на Кёнигсберг. И во время обходов караула, и в свободное время. Офицеры предавались пьянству и разврату в обществе местных красавиц, особенно усердствовала гвардия, солдаты старались не отставать, пусть и в меньших масштабах. Унтер-офицеры, вроде нас, пытались поддерживать порядок в подразделениях. Или хотя бы видимость порядка.

В общем, работы хватало.

А ещё за время пребывания в Кёнигсберге я понял одну важную вещь. Воровство уровня пехотной роты – это ерунда на постном масле. По-настоящему большие дела делаются здесь, на уровне генерал-губернаторства, абсолютно законно с виду, но порочно по сути. Бумаги, переписанные тогда в цейхгаузе с Иванычем теперь казались мне детским лепетом.

Моё капральство поставили охранять склад с провиантом.

Армия готовилась к летней кампании 1758 года, и провизию с фуражом активно закупала, и тут крутились такие суммы, что украденные сорок кафтанов по сравнению с этим казались просто смешным недоразумением.

Самое смешное, что я всё это видел, но совершенно не знал, что с этим делать.

– Гаврила Игнатьич, ты хоть подскажи, как быть, – попросил я, заглянув в ротную канцелярию к нашему фельдфебелю вечером после караула.

– Ты о чём, Вася? – не понял он, разбирая ведомость.

– Рамзай моё капральство поставил склады с провизией охранять, – сказал я. – Воруют там, я тебе скажу, так, что я только диву даюсь.

– Мешками выносят, что ли? – нахмурился Климов.

– Не… Со складов-то и муха не вылетит, мои ребята службу знают, – сказал я. – Я про интендантов. Мутят они тут… А я и не знаю, чего делать-то, обкрадывают же нас. Аж зубы скрипят…

Климов пожал плечами.

– Тебе-то что? Ну заработают они с местными купцами, и чего? Это ладно, когда интендант – пройдоха, куда хуже, если интендант – простак, – сказал он. – Тогда весь полк в обносках ходит и гнильём питается, уж поверь старому.

Ушёл я от него в дурном расположении духа, потому что возразить было нечего, а согласиться я не мог.

Логика была простая и многим близкая, пусть лучше вор наверху будет сыт, и нам перепадут крохи, пусть тащат, лишь бы полку доставалось. Так рассуждали многие, и были по-своему правы.

Но я всё равно начал копать. Просто потому что иначе не мог.

Началось всё с того, что мне в руки случайно попал акт на списание. Я стоял в карауле разводящим, ждал смены у весовой, и ко мне подошёл писарь провиантской комиссии, молоденький, замёрзший, с папкой под мышкой, и попросил огоньку прикурить. Огниво с кремнем есть у любого солдата, так что я дал, а пока он возился со своей трубкой, папка выскользнула у него из-под мышки. Я поймал раскрывшуюся папку, помог собрать разлетевшиеся бумаги. Некоторые успел прочитать.

«Списать на естественную усушку и утруску против принятого числа семь сотых доли».

Семь процентов, если выражаться понятным языком.

Я вернул папку писарю, забрал своё огниво и до конца караула думал только об этих семи процентах.

Нормы усушки для меня оставались тайной, я понятия не имел, сколько положено списывать. Рожь в амбаре сохнет, это правда и от этого никуда не деться. Крысы едят, из мешков просыпается, теряется. Но семь процентов это явно перебор, когда зерно приняли на месте, свезли за версту от пристани и разместили в каменном магазине под замком и охраной. В один-два процента я бы ещё поверил.

Разница на списание, допустим, пять процентов. От партии в двадцать тысяч четвертей это, если по местным ценам, около полутора тысяч рублей, за одну бумагу. Без единого нарушения. Всё законно, комар носа не подточит.

С этого дня я начал подмечать.

Разводящему делать это было легко. Разводящий обходит посты, у ворот, у пристани, у весовой, никто его не гонит, потому что он там по службе, наоборот, я сам пользовался данной мне властью. Я слушал, считал подводы, запоминал лица и имена. Вечером, сменившись и вернувшись на квартиру, записывал всё в толстый гроссбух, купленный по случаю на базаре.

Гроссбух этот я даже не прятал, он лежал в моём ранце посреди других вещей. Во-первых, никто из артели не посмеет лезть в ранец капралу. Во-вторых, писал я латиницей, точно как смски на заре распространения мобильных телефонов. Тут и по-русски немногие могли читать, а транслит для всех выглядел сплошной абракадаброй.

За три недели караулов сутки через сутки я заработал хронический недосып и исписал гроссбух на треть.

А кроме того, успел поругаться с Ерёмой из-за очерёдности караулов, помирить Сеньку с остальной артелью и дважды отправить Никифора чистить нужники, потому что он дважды оставил пост, всего на минуточку, по его словам. Служба шла своим чередом, и никому в капральстве не было дела до моего гроссбуха.

Схем и способов за это время я узнал столько, что сам уже мог бы пойти по стопам великого комбинатора.

Например, провиант закупался у местных купцов по контрактам, по рубль двадцать за четверть ржи. На Альтштадтском рынке я спросил у первого попавшегося торговца, сколько стоит рожь, и сначала подумал, что ослышался или не понял по-немецки. С учётом курса выходило меньше рубля. И это в розницу. Разница в двадцать с лишним копеек давала четыре тысячи рублей с тех же двадцати тысяч четвертей ржи. На одном только контракте.

И сделать с этим ничего было нельзя, потому что контракт. Хочешь дешевле – ищи другого поставщика, а другого нет, потому что дозволение поставлять провиант для армии выдаёт та же самая канцелярия, которая этот контракт подписывает.

С курсом рубля к талеру тоже выходило смешно. Армия платила местным купцам талерами, а расчёт с казной шёл в рублях, и обменный курс назначала комиссия, и от реального курса он, само собой, отличался аж на десять копеек. И эти десять копеек с каждого талера кто-то спокойно клал себе в карман. С каждой сделки, с каждой монетки, как курочка по зёрнышку.

Верно говорят, укради булку хлеба – и тебя посадят, укради железнодорожный состав – и тебя повысят. Здесь тоже выходило, что воровали целыми вагонами. Ещё и прикрываясь законами, что никакое следствие не подкопается. А если начнёт копать – будет либо куплено за малую мзду, либо в Прегеле всплывёт ещё несколько трупов.

Особо даже не скрывались. Возле дома, где расположилась интендантская канцелярия, целыми днями стояли сани. Купеческие, не солдатские, и публика собиралась прилично одетая и терпеливая. Выходили из канцелярии с бумагами, содержимого которых я не видел, но догадаться было нетрудно. Разрешения на провоз товаров, дозволение торговать с армией, пропуска. Всё, разумеется, за отдельную плату.

Один раз я узнал в санях лисий треух, и Шлёма меня тоже узнал, улыбнулся и кивнул, степенно и вежливо, как старому знакомому.

Через месяц была исписана уже половина книги, вот только доказывать по этой книге было нечего. Гаврилюк попался на недостаче, а тут недостачи не было, тут всё было почти законно.

Мои же бумаги, которые я так долго и тщательно собирал по крупицам, здесь могли выстрелить, но не в ту сторону. Готовые и собранные доказательства казнокрадства, благодаря которым можно было бы засадить Рамзая, тут станут лишь мелким эпизодом и поводом повесить на него всё остальное. Настоящие виновники останутся чистенькими, а меня, как важного свидетеля, просто уберут.

Зачем я продолжал всё это записывать, я и сам не знал, но продолжал по инерции. Чтобы делать хоть что-то.

В феврале подпоручик Клеркер позвал меня в местный университет.

Он подошёл утром, на разводе, крайне смущённый, и долго ходил вокруг да около, прежде чем перешёл к сути дела. Дескать, в Альбертине здешние профессора за деньги читают приватные курсы русским офицерам, преподают математику, логику, фортификацию, и он записался слушателем. Да только за профессором надобно записывать, а сам Клеркер писал медленно и не очень чисто.

– А вы, капрал, пишете отменно, я видел, – сказал он. – Твёрдой рукою, быстро, разборчиво. Я бы, право, заплатил вам за труды.

– Не надо, ваше благородие, я согласен и так, – сказал я. – Самому интересно.

Клеркер широко улыбнулся и пожал мне руку, долго её встряхивая.

Здание, в котором читали лекции, было тесное, старое и холодное, аудитория – тёмная и угрюмая. Народу собралось десятка два человек, по большей части наши офицеры, кто в мундирах, кто в штатском, пара немцев-студентов, и я, сидевший рядом с Клеркером с чернильницей и стопкой бумаги. Не он один взял себе помощника, но других унтеров тут не было.

Профессор вошёл в аудиторию точно в назначенный час, был он маленький, узкоплечий, в парике и потёртом сером кафтане. Держался он с достоинством, даже некоторым превосходством, хотя на вид ему было не больше сорока лет.

– Магистр Кант, – шепнул мне Клеркер, и я едва не выронил чернильницу.

Я знал его как великого философа, но здесь и сейчас он читал нам фортификацию. Я даже и не подозревал, что его познания включают в себя и эту науку.

Читал он медленно и внятно, по-немецки, короткими ясными фразами, чтобы всем было понятно. Готов спорить, читай он на русском, народа было бы гораздо больше. Я торопливо записывал, тоже по-немецки. Про углы обстрела, про выбор места для укрепления и так далее.

Посередине лекции в аудиторию ввалился здоровенный поручик в расхристанной шубе, румяный с мороза, с широкой улыбкой на лице. Был он выше всех присутствующих почти на голову, раза в полтора шире, и, кажется, успел где-то выпить, пока добирался до Альбертины.

– Прошу прощения, виноват-с! – прогудел он и тут же протиснулся к одному из знакомых офицеров.

Магистр Кант, вынужденный прерваться, посмотрел на поручика с явным неодобрением, но ничего не сказал. Клеркер пробурчал что-то себе под нос.

– Не расслышал, ваше благородие, – тихо сказал я.

– Пропащий, говорю, человек, – фыркнул Клеркер. – Орлов, Григорий, из Обсервационного корпуса, из шуваловских… Забияка и бретёр, каких ещё поискать. Пустой человек, и, помяните моё слово, кончит он худо.

Я второй раз чуть не уронил чернильницу. Говорить о том, что этот пьяный забияка через несколько лет посадит на престол императрицу и станет графом, а затем и любовником этой самой императрицы, я не стал, хотя очень хотелось. Аж свербило.

Орлов лекцию почти не слушал. Скалил зубы, пересказывая какие-то шутки своему соседу, отчего магистр то и дело строго, но безрезультатно, на него поглядывал.

Отчитав лекцию, Кант вышел, не говоря ни слова, а вслед за ним стали выходить и слушатели.

– Ну что, господа, по бабам? – громогласно вопросил Орлов, и многие подобострастно засмеялись.

Надо признать, харизмой этот великан обладал выдающейся, сам по себе притягивал взгляд и умел вести себя в компании. Неудивительно, что такой человек пробился в фавориты.

– Идёмте, капрал, – приказал мне Клеркер.

– А как же по бабам? – картинно простонал я.

Подпоручик покраснел и толкнул меня к выходу, так что аудиторию мы покинули одни из первых.

Мы шли с ним по холодной кёнигсбергской улице, молча, и я думал о том, что по бабам сходить вместе с Орловым было бы очень полезно. Но, к сожалению, решительно невозможно. Мы с ним не ровня. Пока не ровня.

Да и потом, наверное, тоже не будем. Орлов станет фаворитом и графом. Кант станет всемирно известным философом. А мы с Клеркером, если не помрём на поле боя, сгинем в каком-нибудь дальнем гарнизоне.

Настроение от этого стремительно портилось.

А ещё через неделю убили Климова.

Пароли и отзывы на караул фельдфебель раздавал лично, потому что не доверял никому более. Разводящий приходил в ротную канцелярию, выслушивал пароли, а потом доносил их до часовых.

В тот вечер Климова в канцелярии не было, убыл по делам в замок, и пароли вместо него выдавал сержант Белов.

Пароль я получил, развёл караул, как положено, каждому из часовых повторил дважды на ухо, как повторял всегда.

А фельдфебель Климов вернулся в город затемно и пошёл, как обычно, проверять караул, по старой привычке. Часовым у склада провизии стоял Филимон, тихий неглупый парнишка, один из немногих новичков, кто усердно впитывал воинскую науку и старался делать всё как положено по артикулу.

Он и окликнул. Климов ответил.

Но только не тем паролем, который Филимону передал я, а старым, вчерашним.

Филимон окликнул ещё раз, предупредил, что станет стрелять, на что Климов, должно быть, обозлился, потому что пароль у него был верный, да и отношения такого старый фельдфебель к себе не терпел. Ну и Климов пошёл прямо на часового, оттаскать за ухо или ещё чего, но для Филимона он был просто тёмным силуэтом в ночи, так что парень окликнул в третий раз и выстрелил.

Он всё сделал правильно, по артикулу, безукоризненно. В точности, как его учили и я, и сам Климов.

Мы прибежали на выстрел через минуту.

Климов лежал на утоптанном снегу, ещё живой, но жизнь его быстро покидала. Пуля прошла через левую часть груди и прошла насквозь, и он удивлённо смотрел куда-то мимо меня. Наверное, даже и не понял толком, что произошло.

Филимон стоял столбом, обнимая разряженную фузею, и его колотила крупная дрожь.

– Он… Он не то сказал… Я же… Господин капрал, я ж по артикулу… – стуча зубами, бормотал он.

– Знаю, знаю, – ответил я и забрал у него фузею.

Ефимов, прискакавший последним и с трудом держащийся в седле, сходу обозвал Филимона убийцей и замахнулся плетью, но тут подоспел Далевский, взял его коня под уздцы и отвёл в сторонку.

Следствие управилось за два дня, тут и расследовать-то было нечего. Часовой действовал согласно артикулу и уставу, покойный фельдфебель Гаврила Игнатьевич Климов пароля на текущие сутки не имел по причине отлучки по служебным делам. Взысканий ни на кого не наложено, спрашивать не с кого. Никто ни в чём не виноват.

Хоронили старика через день, за городом, на отведённом для армии месте. Стылую землю пришлось полдня долбить кирками. Далевский долго стоял с непокрытой головой и молчал, Ефимов на похоронах не появился.

А я стоял и думал, что этот человек вместе с Иванычем научил меня всему. И драться, и шагать, и вести табели. Теперь даже и совета спросить не у кого.

Новым хозяином роты стал сержант Белов. Командир подписал приказ о назначении на третий же день, и ни у кого не возникло даже мысли возразить. Фёдор Никанорыч был теперь старшим из унтер-офицеров в роте, из дворян, и пусть за его плечами столько опыта не было, сколько было у Климова, солдаты его уважали.

А я, к собственному стыду, думал, что пароли в тот вечер задавал именно Белов, а старый фельдфебель был единственным препятствием на его пути к офицерскому горжету.

Глава 12

Тяжелее всего эту потерю переживал, как ни странно, Иваныч. Они вроде не особо ладили с Климовым, но они оба считались самыми старыми солдатами в роте, ветеранами, и теперь Иваныч остался один, последний из могикан. Остальные его сослуживцы, с кем он начинал, давным-давно уже лежат в могилах.

Мы пили с ним у него в цейхгаузе, я принёс штоф, чтобы помянуть убиенного фельдфебеля. Со мной Иваныч пить не отказался. Психотерапия нужна была обоим, а тут с методами разгрузки негусто.

– Вот так вот, Вася… Сколько войн прошёл, и ни одной царапинки, а тут вона как… – вздыхал каптенармус.

– Судьба, значится, такая была, – отвечал я, хотя на душе было неспокойно. Тяжело было.

Когда штоф уполовинили, я высказал своё подозрение.

– Белов-то небось нарочно новый пароль дал и Климову не сказал, – тихо процедил я. – В прапорщики метит.

– Чушь не мели, как положено, так и дал, – сердито сказал Иваныч. – Федя главным остался, это так. И в офицеры его произведут, как срок придёт, Гаврила ему не помеха всё равно был. Из сержантов можно прапорщиком уже стать, порядок такой. Федя и сам не рад, что роту на него повесили.

– Да кто бы обрадовался… – пробормотал я.

– Кто-то, может, и обрадовался бы, – пожал плечами Иваныч. – У кого в башке дурь одна.

Я представил на миг, что мне приходится утирать сопли не одному капральству, а целой роте, и невольно поёжился. Но если это необходимый этап на пути к офицерскому званию – придётся и через это пройти.

– И сколько Белову надо выслужить, чтобы в прапорщики перейти? – спросил я.

– Дык… – запнулся Иваныч. – Место освободится, и перейдёт, ежели офицеры полка не воспротивятся.

– А они причём? – не понял я.

– Голосовать же им, – сказал старик. – Это же не капральство отличившемуся солдату дать, это, считай, в офицеры произвести!

Он даже поднял вверх палец, подчёркивая важность события.

– Экзамен сдать надо поперва. Ну, Федя сдаст, он парень толковый. Потом представление на него командиры написать должны, решить, – продолжил Иваныч. – Принять или не принять его в общество офицерское. Ну, его примут, он из благородных, не из мужиков, да и в полку его уважают. Зря ты на него так.

Я даже почесал в затылке. Надо бы обдумать это всё на трезвую голову, после половины штофа мысли начинали путаться.

– А мужиков, значит, не берут? – спросил я, чувствуя, как угасает надежда.

– Берут, как же, – ответил Иваныч. – Просто не всякий мужик экзамен выдержит. Редко, но берут. А чин офицерский, это, считай, дворянство потомственное. И детям, и внукам.

– Вот как… – хмыкнул я.

Значит, вместе с горжетом в комплекте идёт ещё и дворянское звание. Со всеми привилегиями. Да, по здешним законам дворянин обязан служить государству, на военной или гражданской службе, двадцать пять лет, вольности дворянству Петруша номер три ещё не подарил. Надеюсь, и не подарит.

– И каков там экзамен? – спросил я как можно небрежнее.

Иваныч поднял на меня взгляд.

– Счёт, грамота, артикул, экзерциции… – перечислил он. – Только ты, Василий, не об экзамене думай, а об том, кто на тебя представление напишет.

– Так я и думаю, – сказал я.

– Не думаешь ты, а мечтаешь, – фыркнул каптенармус. – Офицеров в полку три десятка с лишним. Ты со сколькими хоть словом-то перемолвился?

Я задумался. Крепко задумался, уставившись в полупустой стакан. Подсчитал всех до единого, прикинул шансы. Офицеров, которые могли бы проголосовать за меня, можно было пересчитать по пальцам одной руки пожилого фрезеровщика.

– Ну трое, предположим, за меня будут, – сказал я.

– Вот. А офицеров три десятка, – ткнул в меня пальцем Иваныч.

Ответить на это мне было нечего, и я молча разлил остатки по стаканам. Выпили, не чокаясь, за помин души Гаврилы Игнатьича, а потом старик полез куда-то в темноту между стеллажами. Через минуту вернулся и положил на стол передо мной нож. Самый обычный, солдатский, с рукоятью, обмотанной ремешком.

– Гаврилы Игнатьича нож, – сказал Иваныч. – Забирай.

– Так его вещи по описи сдать положено, – нахмурился я.

– Ага. Бери, говорю, – кивнул старик. – Его в описи нет.

Я взял. Рукоять стёрта, пользовались ножом часто. Но металл хороший, наточен остро. Я покрутил нож в руках и сунул за голенище.

В дверь тихонько поскреблись, в проёме показалась голова Филимона. Он увидел штоф, чарки и Иваныча, попятился было, но я его окликнул.

– Чего тебе? – спросил я.

– Господин каптенармус, господин капрал… Там это… Строиться велят, – сбивчиво доложил он. – Приказ будут читать.

Мы с Иванычем переглянулись и пошли на построение.

Приказ был короткий. Троицкому пехотному полку надлежало сдать кёнигсбергские караулы Азовскому пехотному полку и следовать в Эльбинг, в гарнизон при провиантских магазинах.

Вышли в конце февраля, в самую мерзкую пору, когда днём уже начинает подтаивать, а ночью ударяет мороз. Дорога превращалась в застывшую скользкую кашу, по которой ноги разъезжались, а колёса не ехали. Шли вдоль залива, и залив лежал по правую руку серой ледяной громадой с тёмными пятнами промоин.

На третий день обозные вздумали срезать путь по льду, и Белов заорал на них так, что слышно было даже в хвосте колонны.

– По льду за два перехода дошли бы, – ворчал потом Макар. – Молодой сержантик-то, трусит…

– Отставить… – буркнул ему Иваныч в ответ. – Полыньи видал? Я вот видал. Правильно он всё сделал.

Я вдруг поймал себя на мысли, что за Белова заступился не я.

Эльбинг оказался городом странным, хоть с виду и не отличался от прочих немецких городков. Война его никак не затронула, он вообще числился польским, а полякам мы войны не объявляли. Корона польская, население прусское, рожь в магазинах русская, и мы – в карауле.

Служба тут была тихая и скучная, Эльбинг сделался перевалочной базой для всей нашей армии. Сюда свозили муку, фураж и солёное мясо, и всё это надо было просто охранять. Мы караулили амбары, пристани, склады, в точности как в Кёнигсберге, сутки через сутки.

Когда мы немного освоились и обжились в Эльбинге, сержант Белов затеял проверку амуниции, смотр.

Дело было правильное, после марша в роте недоставало всякого, и чем раньше это вскроется, тем меньше народа пойдёт под палки. Четыре капральства выстроились на дворе, со всей амуницией, ранцы велено было раскрыть, чтобы всё было на виду.

Я смотрел, как сержант неторопливо идёт вдоль шеренги, а за ним семенит ротный писарь. Белов порой останавливался, что-то спрашивал, делал замечания, всё по делу. Я стоял совершенно спокойно, у меня всё было чин чином, не подкопаться, да и в капральстве тоже порядок.

Напротив меня Белов остановился. Ранец мой лежал раскрытым. Смена белья, портянки, огниво, маслёнка, набор инструментов, подаренный прошлой зимой, шило, запасные кремни, свёрток с ложкой.

И книга.

Книгу я не прятал, потому что смысла в этом не видел. Никто в капральстве и не пытался в неё заглянуть, все давно привыкли, что я регулярно что-то записываю. Она так и лежала среди моего барахла, и за всю зиму никто ни разу не спросил, что это такое.

Белов спросил.

– Это что? – ткнул он пальцем.

– Книга, господин сержант, – ответил я.

– Вижу, что книга, – проворчал он.

Сержант присел на корточки, обтёр пальцы о полу кафтана, взял книгу и раскрыл посередине.

Я стоял навытяжку и слушал, как гулко бахает моё собственное сердце.

Белов полистал наугад, а когда поднял голову, лицо у него стало совсем другим.

– Не по-русски писано, – хмыкнул он.

– Так точно, господин сержант, – ответил я. – Слова русские, буквы латинские.

Лучше бы я молчал. Сержант захлопнул гроссбух, встал. Писарь за его спиной отступил на полшага, а вся шеренга замерла, глядя прямо перед собой.

– Вася… – тихо произнёс сержант. – Мы в чужой земле стоим. У тебя тут книга, писанная чужими буквами. В книге числа. Рисунки. Названия. Сам мне скажи, как это называется.

Он давал мне возможность произнести это самому, потому что если это скажет он, дороги назад уже не будет.

– Шпионаж, господин сержант, – севшим голосом произнёс я.

– Вот. Но ты же не шпион, Гусев?

– Никак нет, господин сержант. Дозвольте объясниться, – сказал я.

– Уж потрудитесь, капрал, – сказал Белов, протягивая мне книгу, но не выпуская из рук.

Из всего, что было в книге, безопасной была только треть от силы, всё остальное стоило даже больше, чем пойманный шпион. Шпиона сначала судят, а потом вешают, а за то, что в книге записано, просто убьют без суда и следствия, особо не разбираясь.

Я открыл книгу на середине, на ротных страницах.

– Вот, извольте. Февраль, десятое число, восемь пар портянок, из них две пары негодных, списать на ветошь. Ремень поясной лопнул один, у Ерёмы, починен ремнём с негодной сумы. Кремней роздано три десятка, осталось восемь, – водя пальцем по строчкам, прочитал я.

Белов промолчал.

– Хотите, проверить можем при вас, – сказал я. – Возьмите да и сосчитайте кремни.

Он кивнул писарю. Кремни пересчитали, всё сошлось.

– Давай дальше, – сказал сержант.

– Февраль, двенадцатое, мыза под Браунсбергом, хозяин Бернштейн, взято сена шесть охапок, возок дров, съестного не брали, расписок не дадено, – продолжил я.

– А это тебе зачем? – спросил он.

– Затем, что весной этот Бернштейн пойдёт в комиссию и напишет, что мы у него на постое были, взяли два десятка гусей, свинью и дочь обрюхатили, и спросят за это с роты, – сказал я. – И весной никто уже ничего не упомнит. А бумага помнит.

Он полистал ещё немного.

– Почему латынью? – спросил он наконец.

– Мне так быстрее, – пожал я плечами. – Ну и если кто чужой заглянет, так не поймёт ничего.

– Гаврилюк тоже книжку вёл, – сказал он.

– Он для себя вёл. А я на капральство своё, – ответил я.

Белов стоял и смотрел мне в лицо. На его лице отражалась напряжённая работа мысли.

– Ну ладно. А тут, в начале, что? – перелистнул он страницы.

– Кёнигсберг, – честно признался я. – Магазины, подводы, цены. Ерунда.

– Ерунда? – нахмурился Белов.

– Так точно. Ерунда, – сказал я. – Там сходится всё, до последней цифири, всё по контрактам.

Между прочим, чистейшая правда.

– Про Кёнигсберг вырывай. Сожжёшь сейчас, при мне, – сказал он и протянул мне гроссбух.

Пришлось подчиниться. Тридцать с лишним листов, три месяца работы, всё псу под хвост. Цены, фамилии, курсы. Информация важная, но ничего не доказывающая.

Мы прошли с сержантом в караулку, и я сунул листы в растопленную печь, и Белов смотрел, как они исчезают в пламени.

Я тоже смотрел, чувствуя только сожаление.

– Теперь слушай сюда, – сказал Белов. – Книгу оставь. Записывать будешь не на капральство, а на всю роту, понял?

– Так точно… – сказал я.

– Мне показывать будешь, каждую неделю, – добавил он. – И ещё. Запомни. Я книгу видел и никуда не понёс. Если кто другой увидит – я её тоже видел. Понял?

– Так точно, господин сержант, – ответил я.

Он не делал мне одолжения, он привязывал меня к себе. На короткий поводок.

– Пошли, капрал… – сказал он. – А, и ещё одно. У малого твоего башмаки не те, что в описи. Разберись. До среды время даю.

Как оказалось, он имел в виду Филимона.

Башмаки у него вместо тех, что выдал каптенармус, оказались какие-то старые, чуть ли не петровских времён, просящие каши. Он сначала врал и увиливал, но потом я приказал говорить, как есть.

В капральстве играли в кости. Ерёма, Федот, Никифор. Делать долгими зимними вечерами совершенно нечего, и все молодые подсаживались к ним по очереди. Филимона после того случая в карауле избегали, почти с ним не разговаривали, а вот старики продолжали относиться как прежде, так что он сел играть со стариками, и продул подчистую месячное жалованье.

Дальше всё пошло по накатанному. Занял, чтобы отыграться, продул снова, занял ещё, уже под отработку. Вскоре он делал всю работу для артели, чистил фузеи, латал обмундирование и носил воду, но по-прежнему оставался должен, потому что долг рос быстрее, чем он его отрабатывал.