Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Я дошёл с ним до самого лазарета, до фуры, в которой везли раненых и обезноженных, и он долго пытался забраться в неё. Я предложил помощь, но Иваныч мою руку отпихнул, залез сам, и устроился на соломе, глядя на меня сверху вниз.

– Ну, Вася, считать не забывай, – сказал он.

– Тимофей Иваныч…

– Полвека уже Тимофей Иваныч, – буркнул он и отвернулся.

Возница гикнул, тронул поводья, и фура покатилась догонять прочие лазаретные фуры, а я вернулся к капральству.

Двадцать три человека ждали меня. Стояли и смотрели, как я подхожу от лазарета, один, без Иваныча.

Когда я подошёл, Федот шагнул вперёд и снял шляпу, аккуратно, подчёркнуто вежливо.

– Дядька Тимофей велел тебя слушаться, – сказал он. – Командуйте, господин капрал.

Глава 3

На подходе к Мемелю нам стало известно, что фельдмаршала Апраксина отстраняют от командования. Благая весть пронеслась по всей армии со скоростью пикирующего ястреба, многие даже не скрывали своего ликования, вслух произнося то, о чём раньше могли только шептаться по ночам. Так, мол, ему и надо. И солдаты, и обер-офицеры в этом мнении оказались на удивление солидарны.

Новым командующим стал генерал-аншеф Виллим Виллимович Фермор, с которым нам довелось взять Мемель, и к его фигуре на столь высоком посту никаких вопросов не было, несмотря на иноземные имя и фамилию. Поговаривали только, что генерал-аншеф самую малость нерешителен и чересчур осторожен, но лучше уж так, чем оказаться под командованием очередного мясника, не считающегося с потерями. Помирать-то как раз нам, нижним чинам.

В капральстве даже шутили, мол, капрал поменялся – главнокомандующего сняли, давайте, мол, фельдфебеля поменять попробуем. На грани фола шутили, но пока царских имён не звучало, я не вмешивался, а вот если кто принимался болтать про государыню и её семейство, пресекал немедленно.

– А я вот слышал, что государыня нарочно больной сказалась, – тихо сказал Сенька у костра. – Шпиенов половить, значится.

Он думал, я не слышу. Я и впрямь находился чуть в стороне, пересчитывая одеяла в обозе. Я всё равно в очередной раз сбился, так что тенью прошмыгнул к костру, Сеньке за спину, делая страшные глаза для всех остальных. Молчать, мол.

– А когда больной-то сделалась, наследник, получается… – продолжил Сенька, и я схватил его за ухо тремя пальцами.

Сенька завопил, попытался извернуться, схватить меня за руку, но я держал крепко.

– Ну-ка, повтори, чего ты там слышал? От кого? Где? – выкручивая болтуну ухо, сказал я, добавив в голос теплоты и ласки.

– Василь Петрович, да я это самое! Ай! Отпусти! – верещал Сенька, пока остальные в голос над ним смеялись.

– Я вам что говорил? Говорил, про государыню не болтать? – страшно зашипел я.

– Говори-ил! Так я ж чё, я ж про наследника! – взвыл Сенька.

Язык у Сеньки, что помело, слова вылетают раньше, чем до мозга что-то доходит.

– В наряд идёшь, истопником в ночь, понял? – сказал я.

– Чуть что, сразу Сенька! – обиделся он.

– Понял, нет? – я выкрутил ухо ещё немного.

– Понял! Есть наряд! – ответил он, и я разжал пальцы, а Сенька отполз от меня на карачках. – За семью заступаешься, да?

Повисла гробовая тишина. Сенька понял вдруг, что ляпнул что-то не то, зажал рот ладонью. Я смотрел на него, гневно раздувая ноздри, кулаки сами собой сжались.

– Василь Петрович! Не подумавши ляпнул! – взмолился он. – Прости дурака!

Я несколько раз вдохнул и выдохнул. Дурака, не то слово. Такой дурак может и до подвалов Тайной канцелярии довести.

– Три наряда, – сказал я.

– Есть три наряда! – выдохнул он, понимая, что легко отделался.

– А вы… – я окинул артель внимательным долгим взглядом. – Друг за дружкой следите, ясно? Болтовню пресекайте. Болтун – находка для шпиона.

Никто ничего не сказал, виновато опустили глаза. Я постоял ещё немного и вернулся к одеялам.

Нашему полку выпала честь зимовать в Курляндии, хотя я надеялся на то, что мы останемся в Мемеле. Вся армия теперь рассыпалась на отдельные подразделения, которые теперь растекались по окрестным землям, занимая крестьянские избы и бюргерские дома. Кому-то везло больше, кому-то меньше. Самые везучие расположились в Мемеле, Митаве и Либаве, самые невезучие вынуждены были тесниться в латышских деревнях, где никто и слова по-русски не понимал. Нам же достался небольшой городок со старой орденской крепостью Фридрихштадт.

Назван он был так не в честь нашего противника, прусского короля, а в честь какого-то местного герцога, но солдаты всё равно зубоскалили, что жить будем дома у нашего неприятеля.

Я же снова взялся за учёбу, только теперь постигал не мастерство фехтования, а искусство управления персоналом. Всё больше времени проводил с фельдфебелем Климовым, с сержантом Беловым. Познакомился с командирами других капральств, я и раньше их знал, конечно, но теперь вынужден был общаться чуть ближе, как равный с равными. Первым командовал Белов, несмотря на сержантский чин, второе было наше. Третье капральство принадлежало угрюмому седому капралу Темникову, четвёртым командовал сравнительно молодой и улыбчивый капрал Жуков.

Иваныча я тоже не забывал. Навещал, приносил гостинцы, когда не было времени у меня – отправлял к нему кого-нибудь из артели. Старик поначалу ворчал и бесился от моей заботы, а потом смирился, особенно когда я напомнил ему, как он выхаживал меня после порки.

На постой нашу артель определили к вдове кожевника, в дом с земляным полом и огромной печкой, на которой сушились травы. Хозяйка по-русски знала четыре слова – «нельзя», «можно», «спасибо» и почему-то «голубчик», и этого ей вполне хватало, чтобы держать в строгости восьмерых солдат. Егорку, рябого и тихого после болезни, она жалела и подкармливала, Сеньку и Никифора лупила полотенцем, Григория побаивалась и вежливо ему кланялась. Порядок в доме, впрочем, установился отменный.

Зимние квартиры быстро показали, что для солдата безделье опаснее войны, как говорится, безделье – это игрушка дьявола. На марше солдат всё время занят, шагает, тащит, ворочает, мёрзнет, думает, чем бы набить брюхо, а на зимних квартирах у него заводится свободное время, которое большинству солдат девать некуда, и энергия превращается в дурость.

Ещё и наличие в Фридрихштадте корчмы с хлебным вином усугубляло дело, будь это глухая деревня, в этом плане всё было бы проще. Но хлебное вино здесь было, дрянное, зато дешёвое, и уже на вторую неделю зимовки я недосчитался двух казённых одеял.

Считать я выучился быстро и точно, безо всякого калькулятора, память натренировалась вместе с навыком. Уже к вечеру я выяснил, что одеяла утащили в корчму два солдата из соседней артели, тихие вологодские мужики, от которых я ничего подобного даже и не ждал. По артикулу им обоим полагались шпицрутены, и мне достаточно было сказать только слово Климову, чтобы обоих прогнали через строй.

Я не сказал. К телесным наказаниям у меня отношение особое, так что сводил обоих к шинкарю, постоял рядом, пока они, потея и переминаясь с ноги на ногу, выкупали одеяла обратно за полторы цены, и выписал каждому по три наряда на выгребные ямы. А потом собрал капральство и объявил, что казённые вещи я теперь буду тоже считать, до последней пуговицы.

Капральство взвыло, но вещи пропадать перестали, во всяком случае, у нас.

С корчмой же было чуть сложнее, запретить её я не мог, да и не хотел, в солдатской жизни радостей маловато. Но после первой драки с местными я запретил ходить туда поодиночке и оставаться после наступления сумерек.

Гаврила Игнатьевич моё усердие заметил быстро и взялся за моё обучение сам, точно как в прошлом году, когда учил меня махать тесаком.

– Иваныч тебя головы считать выучил? – спросил он, когда я заявился в ротную канцелярию с ведомостью. – Добро, добро… Только рота, капрал, это не только солдаты, вот где рота вся. На бумаге.

Он разложил передо мной табели, и я погрузился в них с той же дотошностью, с какой выискивал несоответствия в бумагах Клеркера.

По списку в роте значилось сто сорок душ, на довольствии – сто пятьдесят две, в строю ежедневно я видел в лучшем случае сотню. И все числа сходились, потому что каждый день кто-то прибывал и убывал, в лазарет, в командировки, в караул, ещё куда-нибудь.

– Главное, Вася, чтобы бумажки с бумажками у тебя сходились, – наставительно говорил фельдфебель.

– А с правдой? – спросил я.

– Не обязательно, – хохотнул Климов. – Правда дорого казне встаёт.

Он ткнул пальцем в табель, в которой были учтены наши мундиры. По табели мундир солдату полагался один на три года, и всё это время числился новым, даже если от мундира остался один воротник. Вот и вся загадка, над которой я бился ещё прошлой зимой.

– Ведомости читать я тебя выучу, – сказал фельдфебель. – Только бумага эта что ружьё, в людей попусту не тычь, не то худо будет и тебе, и другим. Думаешь, не знаю я, чем ты тогда у подпоручика занимался? Знаю, как не знать. Понимаю даже, почему и зачем, только шею зазря не подставляй, других за собой же потянешь.

Я потупился, глядя в ротные ведомости. Ладанка с моими шпаргалками враз потяжелела.

– И ещё одно, – сказал он. – В полки нынче бумаги идут. Сверху, про фельдмаршала и всё, что при нём было. Ты парень заметный, Гусев. Так что пока лучше бы не высовывайся.

– Понял. Спасибо, Гаврила Игнатьич, – сказал я.

– Шибко умных армия не любит, Вася, с шибко умных дорого она спрашивает, – добавил он. – Вот и много думать не надо, надо соображать, понял?

Не понял, но на всякий случай кивнул.

Иваныч тем временем шёл на поправку. Вернее, это он так говорил.

В полковом лазарете, который расположился на окраине города в пустом амбаре, я бывал через день. Карл Францевич однажды отвёл меня в сторонку.

– Скажу вам, ему пока не говорил. Жила была порвана, срослась плохо, к строевой службе капрал не годен, – тихо сказал он, поглядывая на перегородку. – По весне будем списывай, с прочими увечными.

За перегородкой было тихо. Слишком тихо. Иваныч всё слышал, каждое слово.

В тот же вечер я истопил хозяйскую баню и приволок туда старика.

– Ишь ты, удумал… – ворчал он, пока я помогал ему стянуть рубаху. – Сам сниму, отстань ты…

– Ага, – согласился я. – Иди, ложись.

Спина у него была исполосована шрамами не в пример сильнее моей, белые тонкие линии почти сливались в сплошную массу рубцов. Поротый, и не раз, и прошёл он не через одну сотню шпицрутенов. Бурная, видать, молодость была у старика.

Я хорошенько его пропарил, потом достал мазь из гусиного жира с перцем, купленную у хозяйки, начал втирать. Иваныч только кряхтел и сопел, уткнувшись лбом в руки. Уже потом, когда мы сели в предбаннике с корчагой кваса, он вздохнул и уставился в стену потерянным взглядом.

– Спишут меня, Вася. А куда я пойду-то? Я ж в полку, сколько себя помню, – глухо сказал он. – У меня и родни-то никакой нет. Сын был, тебе, наверное, погодок. Так и того в шведскую войну осколком убило…

Я не ответил, только вздохнул тяжело. Нечего было отвечать.

А через несколько дней он подозвал меня в лазарете.

– Завтра в строй выхожу, – сказал он спокойно, как о погоде.

– Иваныч, тебе нельзя. Доктор сказал…

– Как сказал, так и забудет, – перебил он меня. – Он хоть и немец, а понимание имеет, бумагу придержит покамест. А ты, Вася, сам гляди, хочешь – капитану доложи, что капрал Монастырский к службе не годен. Твоё право. Даже, наверное, долг твой.

И посмотрел на меня. Спокойно.

– Ничего я не видел, – сказал я. – И не слышал.

– Вот и славно, – сказал Иваныч.

На следующий день он вышел на утренний развод, в полной амуниции, с фузеёй, прямой, как сержантский протазан. Все думали, что это выправка, один только я знал, что прямой он был, потому что согнуться уже не мог.

Климов оглядел его долгим взглядом, нахмурился.

– В строю, значит? – спросил он.

– В строю, Гаврила Игнатьич, – кивнул старик.

– Ну и хорошо, – сказал фельдфебель, а вся рота сделала вид, что поверила.

Капральство снова стало двухголовым, как орёл на гербе. Иваныч стоял на капральском месте в строю, на фланге, я стоял на своём прежнем, солдатском. Только наряды расписывал я, счёт вёл тоже я, с Климовым говорил я. Вечером Иваныч подзывал меня, выслушивал, кивал, наставлял. Присматривал по мере сил, короче говоря. Фузею на плечо ему помогал закинуть Трифон, и всё капральство делало вид, что не видит.

А в конце октября пришла весть, что фельдмаршала Апраксина взяли под арест.

Полк снова ликовал, в корчмах пили за скорый суд, справедливый и неизбежный, и Федот, раскрасневшийся от выпитого, стучал кулаком по столу.

– Теперь-то за каждого ответит! За всех, кого в грязь положили, кто не дошёл! – грохотал он. – Немца побили, а он нас драпать погнал!

– Ответит, непременно ответит! – вторили ему остальные.

Один я не радовался, хоть и пил вместе со всеми. Потому что арест – это следствие, и дознание будет проводиться не только среди адъютантов и генералов, а по всей армии. Климов предупреждал не на пустом месте.

Ждать пришлось недолго, скоро в полк пришли бумаги, и полковая канцелярия шуршала денно и нощно, подчищая хвосты и тёмные делишки перед грядущей проверкой. Офицеров начали вызывать по одному, сначала штаб-офицеров, затем ротных. Поползли слухи один другого чуднее, ищут, мол, тех, кто про отступление знал наперёд, тех, кто болтал, про фельдмаршала, про измену, про здравие государыни.

А я лежал долгими бессонными ночами и вспоминал, что и где успел наболтать. Выходило изрядно.

Тут-то ко мне и пожаловал профос.

Полкового профоса звали Затевахин, и был он разжалован из офицеров, неизвестно, за какие грехи, но грехи, должно быть, серьёзные. Должность профоса, мягко говоря, непочётная, позорная, следить за чистотой, стеречь арестантов и сечь наказанных. Солдаты звали его прохвостом, и я не сразу разобрал, что это не брань, а так они называют должность.

Он явился к нашей квартире средь бела дня, якобы осмотреть отхожие места. Выбритый до синевы, в старом, но чистом мундире. Глаза цепкие, но блеклые, как у рыбы. Профос осмотрел двор, похвалил порядок и как бы между делом присел со мной рядом на завалинке.

– А я с вами давно познакомиться хотел, господин капрал, – сказал он. – Много про вас любопытного сказывают.

Выговор у него был не мужицкий, чистый, не соответствующий должности.

– Всякое брешут, слыхал, – сказал я, прикидываясь валенком.

– Когда брешут, а когда и нет, – улыбнулся он. – Порой всё же сходится. Под Егерсдорфом, сказывают, вы наперёд знали, где пруссак ударит. И про здравие Её Величества судили с большой верностью. Поправилась, как вы и говорили, дай Бог здоровья.

– Это кто ж сказывает? – нахмурился я.

– Люди сказывают, – холодно улыбнулся профос. – Я человек маленький, незаметный, а вижу многое. И слышу тоже.

– Удобно, – только и сказал я.

– К нам в полк аж из штаба армии проверяющие приехали, – сказал Затевахин. – Головы полетят, чины, это как пить дать. Ваканции, значит, освободятся. Понимаете?

– Понимаю, – хмыкнул я.

– Для кого беда, а для кого – возможность. Я вам честно скажу. Мне, вот, к примеру, горжет офицерский вернуть надобно, поручичий, – сказал он. – Одну верную бумагу подать, и вот он, опять на мне. А вы, капрал, с людьми общаетесь, всякое знаете. Болтунов пару назвать, их-то простят, болтун, эка невидаль. А потом и я за вас словечко замолвлю. Что думаете?

Я смотрел в его блёклые глаза и думал, что лестница у нас с ним одна и та же. Только я карабкался с самого низу, из мужиков, а он упал сверху, из поручиков, и где-то тут мы поравнялись. И он готов лезть обратно хоть по головам. И моя голова приглянулась ему первой.

– Я, господин профос, в капралах недавно, – пожал я плечами. – Да и в армии-то без году неделя. Болтунов вы, пожалуй, получше моего знаете. Сами говорите, человек маленький, незаметный.

Он поднялся, отряхнулся. Даже нашёл в себе силы улыбнуться, но холодно, фальшиво.

– Понятно. Ну, кто знал – с тех спросят. А кто знал и не доложил – вдвойне. Вы уж поберегитесь, господин капрал, – сказал он. – Надумаете чего, так где найти меня, знаете.

И пошёл прочь, насвистывая какую-то песенку, а я глядел ему в спину, пока он не скрылся за углом.

Я в тот вечер держался так, будто ничего и не случилось. Проверил караулы, отчитал Сеньку за прожжённый кафтан.

А утром, едва рассвело, во двор влетел денщик капитана Далевского.

– Капрал Гусев! К командиру батальона, немедля! – приказал он.

Спасибо, что не «с вещами на выход».

Глава 4

В этот раз к кабинету премьер-майора Рамзая я подходил один, без поддержки в лице старших товарищей, и оттого в животе поселилось неприятное сосущее чувство. Плохое предчувствие. Ещё и пока шёл, встретил бабу-латышку, идущую к колодцу с пустыми вёдрами, а на самом подходе к квартире премьер-майора из переулка наперерез выскочила чёрная грязная кошка. В приметы я не особо верил, но когда всё складывается к одному, невольно задумаешься.

Денщик Далевского шагал чуть впереди, так что я решил, что все эти плохие приметы предназначались ему. Такой же жулик, как и наш Никифор, а то и хуже. Другие в денщики и не попадают.

Штаб полка расположился в городской ратуше, потеснив местных чиновников. Денщик проводил меня до нужного кабинета, отошёл в сторонку. Обычно я дальше ротной канцелярии не ходил, это уже немного другой уровень. Ранним утром тут никого не было, и оттого вызов казался ещё более странным.

Я постучал, дождался разрешения войти, зашёл внутрь. Премьер-майор Рамзай сидел за столом, массируя виски, вид у него был усталый и измученный, отчего внутри у меня поднялась злая радость, которая тут же затихла, потому что я помнил – если Рамзай в дурном настроении, то жди беды. Капитан Далевский сидел тут же, на краешке стула, и при моём появлении встал.

– Разрешите идти, ваше высокоблагородие? – спросил он.

– Ступайте, Владислав, – сказал майор.

Далевский покосился на меня, я проводил его удивлённым взглядом. Мы с Рамзаем остались наедине, и премьер-майор какое-то время сидел, уставившись в столешницу, словно меня тут и не было. Я молча переминался с ноги на ногу, потом вспомнил, что не доложил о прибытии, но прошло уже несколько минут и это было бы не совсем уместно.

– Знаешь, зачем позвал? – не поднимая глаз, спросил Рамзай.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – ответил я.

– И не догадываешься? – хмыкнул он.

– Никак нет, – соврал я.

Вариантов было несколько, и каждый из них не сулил ничего хорошего.

– И о проверке не слышал? – спросил он.

– Немного, ваше высокоблагородие, – сказал я. – Некогда слухи собирать, капральство в узде держать надобно.

Зато премьер-майор, судя по его виду, с этой проверкой не знал ни покоя, ни отдыха. Расследование шло, и как известно, что наверху – то и внизу, и дознание шло как в свите фельдмаршала, так и в полках. А так как рыльце тут в пушку практически у всех, проверка могла накопать совсем не то, за чем приехала. Оттого все и носились, как ужаленные.

– Капральством вашим другой человек командует, – посмотрел на меня майор. – Тебя сверх штата назначили.

– Помогаю, ваше высокоблагородие! – ответил я чистейшую правду.

– Ну-ну… – буркнул он. – Рассказывай. Откуда про здравие государыни знал. И что поправится она. Свидетелей тому много было, увиливать не надо. Будешь увиливать – по-другому разговор пойдёт.

Увиливать я и не собирался, но и правду говорить тоже нельзя.

– Не знал, ваше высокоблагородие, верил! – выпалил я. – Верил, что поправится.

– Значит, решил увиливать… – тихо пробормотал майор. – Никто не верил, значит, а ты верил?

– Так точно, ваше высокоблагородие! – ответил я. – Есть у меня иногда предчувствие!

– А что наш разговор тебе сулит, не чувствуешь? – скривился майор.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – снова соврал я.

– Перестань, Василий Петрович, дурака валять, – вмиг посерьёзнел майор. – В Тайной канцелярии будешь дураком прикидываться. Да и то – не поможет.

Я посмотрел на него, переминаясь с ноги на ногу. Вытянутое лошадиное лицо Матвея Лукича не выражало ничего, кроме вселенской скуки.

– Читай, Гусев, ты же грамотный, – он вдруг выудил из ящика лист бумаги.

Я, ничего не подозревая, взял листок в руки и почувствовал, как холодеют пальцы. Донос.

Доношение

Его Высокоблагородию господину премьер-майору, а буде надобно – и вышнему начальству,

От рядовых солдат Троицкого пехотного полку.

Доносим нижайше, что капрал нашей роты Василий Гусев человек нраву буйного, самовольный и начальству неподобный, а о государыне нашей Елизавете Петровне говорил слова непристойные и хульные, кои даже на бумаге повторить страшно.

А именно сказывал он при солдатах, будто государыня наша не сама государыня, а будто бы он, капрал Гусев, есть сын покойного государя Петра, от тайного брака рождённый, и что-де от царства его отстранили, а престол есть его по праву. Будто ему самому надлежит царствовать, а не ходить в солдатах, и что-де покажет он ещё всем начальникам, кто он таков.

И хотя мы поперва думали, что говорит он сие по пьяному делу или от ума невеликого, однако же он и трезвый сие повторял, а когда велели замолчать, сказал, что никого не боится.

Также доносим, что будучи капралом, самовольно чинит он над солдатами расправы, сверх всякой меры строгость употребляет и людей бьёт без законного приказу. За провинность малую ударить может кулаком, сапогом, а то и ружейным прикладом, говоря, будто лишь так из солдата человека сделать можно.

Меня же, солдата, ветерана многих кампаний, капрал Гусев ударил по лицу за то, что на карауле я от усталости прислонился к стене, и хоть я признаю, что стоять надлежало прямо, за то бить меня не следовало, потому как караула я не оставил и неприятеля к посту не подпускал.

Другого же солдата он бил так, что тот три дня не мог стоять на ногах, за то, что тот при чистке ружья запоздал, а ещё одному угрожал выбить зубы, коли тот ещё спорить станет, потому как Гусев-де над ними капралом поставлен.

Ведёт себя сей капрал самовольно, начальству почитания не выказывает, а с солдатами ведёт себя так, будто он генерал и государь. Приказывает без нужды, карает без меры, а ежели кто ему перечит, то становится ему врагом.

Посему прошу Ваше Высокоблагородие доношение рассмотреть и о том дознание учинить, чтобы Гусев за хульные слова свои и самовольство наказан был по всей строгости закона.

Буквы прыгали по бумаге, писано было с ошибками. Анонимка классическая, полная вранья, но правдоподобного, чтобы человек со стороны мог легко поверить.

– Прочитал, ваше высокоблагородие, – севшим голосом произнёс я.

Ну, конечно. Недругов у меня теперь хватает, и этого следовало ожидать.

– Раз прочитал, то давай сюда, – сказал Рамзай.

Пришлось вернуть, хотя очень хотелось порвать эту бумажку на мелкие клочки.

– Что скажешь? – спросил премьер-майор.

А что тут скажешь. Кто-то очень не хочет видеть меня капралом. Настолько, что готов был на любую подлость. Ощущение не из приятных, во рту горчила подкатившая желчь, внутри всё ходило ходуном.

– Навет, – прямо сказал я.

– Ну, это мы ещё разберёмся… – холодно улыбнулся Рамзай. – Понимаешь же, что по такому доносу грозить может?

– Понимаю, ваше высокоблагородие, – сказал я.

– Это хорошо, что понимаешь, – сказал майор. – И я понимаю.

Моя жизнь снова у него в руках, на одной бумажке с кривыми печатными буквами. И что самое скверное, если эта бумага покинет кабинет премьер-майора не через него, а как-то иначе, его карьера тоже будет закончена, потому что знал, но не сообщил.

– У меня таких доношений на каждого целая пачка, Василий Петрович, – сказал Рамзай. – Далевский за тебя хлопотал, тоже сказал, навет. А он во вранье уличён ни разу не был, на том тебе повезло, Далевскому я верю.

– Спасибо господину капитану, – сказал я.

Вступился за меня, значит. Немного неожиданно, но очень приятно. Я этого не забуду.

– Потом ему спасибо скажешь, – сказал Рамзай, побарабанив пальцами по столу. – Ты пойми, капрал, Далевскому я верю, а бумаге – нет, но это я. А если бумага дальше уйдёт, разговор будет другой. Кто-то сел и написал, не один вечер, судя по почерку, потратил. А зачем написал – тебе лучше знать.

Он поднялся, прошёлся вдоль стены, заложив руки за спину. Сейчас он напоминал мне коршуна, кружащего над будущей добычей. В любой момент может спикировать, и от этого становилось тошно.

– Тебе, считай, повезло, что бумагу дурак накарябал, – сказал майор, поглядывая в окно. – Умный бы одной хулой и побоями ограничился. А этот про царство написал, про сына государева, широко замахнулся. Оттого и враньё сразу видно.

Я промолчал.

– Хула на государыню это батоги, это в полку можно решить, сор из избы не выносить, – продолжил Рамзай. – А вот самозванство… За такое голову рубят, а до того в подвалах душу вымотают, из Питербурха расследовать приедут. И расследовать будут со всем тщанием.

Я поморщился. Рамзай был кругом прав, слух, бродивший в полку, кто-то положил на бумагу, и если слух к делу не пришьёшь, то бумага-то – вот она. Ещё и вывернуто всё наизнанку, будто не про меня болтают, а я сам болтаю, сам себя в цари определил. И поди докажи это следователю из Петербурга, которому правда не слишком-то и интересна, ему интересен результат и новый чин за успешно пресечённый заговор против государыни.

– Сядь, не мельтеши, – приказал майор. – Не стой над душой.

Я присел на краешек стула, на котором прежде сидел Далевский, а майор вернулся за стол и придвинул к себе стопку бумаг, сшитых в отдельные папки, пухлые, перевязанные бечёвкой.

– Знаешь, что такое? – спросил он, хлопнув по верхней папке.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – сказал я.

– Батальонные ведомости. За полгода. За Егерсдорф, за отход, всё, что до них, – сказал Рамзай.

Он развязал бечёвку, раскрыл верхнюю папку, пробежался взглядом.

– И скоро проверяющие в них непременно сунутся, – добавил он. – А тут… Во-первых, чёрт ногу сломит, во-вторых, что-нибудь обязательно всплывёт. А нам это надо? Нам это не надо.

Тут я понял, чего он от меня хочет. И к чему была эта баба с вёдрами и чёрная кошка.

– Чем ты у подпоручика Клеркера занимался, мне известно, – сказал Рамзай. – Несоответствия искал, где приход с расходом не бьётся. А кто умеет искать, тот умеет и прятать, считай, одно и то же, только с разных сторон. Возьмёшь эти бумаги, посидишь пару ночей, покумекаешь. Надо, чтобы всё сошлось. Чтобы ни одна проверка не докопалась.

– Ваше высокоблагородие… – начал я, но он остановил меня резким взмахом руки.

– Не перебивай, – строго сказал Рамзай, перевернул несколько листов в папке и вытащил на свет один из них. – Вот, провиант. По бумаге едоков вот сколько, в строю, сам понимаешь… Разницу кто-то съел, и это не солдат. Смекаешь, к чему я?

Как раз то, о чём я говорил с Климовым, мёртвые души. Про которые фельдфебель велел помалкивать.

– А вот ещё, – он перевернул страницу. – Пушки бросили на отходе. В грязи застряли, лошади пали, а куда деваться? По уму – чей-то недогляд, кому-то отвечать надо. А вот ежели те пушки в бою сгинули, в деле, против гусар али кирасир, это уже геройство. За такое в реляции пишут.

– А люди? – спросил я, заранее зная ответ.

– И люди, – спокойно сказал майор. – Кто в канаве замёрз, кого хворь забрала, кто по пьяни в луже утонул. Всех в дело напишешь, пали в арьергардном бою, отражая атаку неприятеля. Вдовам не так обидно будет. Да и солдатики спасибо сказали бы, всяк умереть красиво хочет, а не от поноса кровавого. А лучше бы и вовсе не умирать, да, Гусев?

Я молчал. На душе было скверно и тоскливо, гадко, словно та самая чёрная кошка скребла когтями по сердцу. Пушки – хрен с ними, в грязи увязли, значит, до зимы не вытащить. А вот человек, брошенный во время отхода, умер из-за чьей-то подлости, а мне предлагалось писать, что умер он героем.

– Не хочу, ваше высокоблагородие, – тихо сказал я. – И ведомости писать тоже.

– А тут тебя никто и не спрашивает, хочешь или нет, – ответил майор и положил поверх стопки бумаг то самое донесение, так, чтобы я мог видеть написанное. – Вот эта наверх пойдёт – и ты пойдёшь, только вниз, в подвалы, кату под кнут. А эти и без тебя сойдутся. Писарь перепишет. Вот только писарь – дурак, хоть и учёный, любая проверка подвох учует. А ты себе на уме, с тобой чисто выйдет.

И он откинулся на спинку стула, внимательно разглядывая меня. Почти любуясь моим замешательством.

– Выбирай, Василий Петрович, – сказал он. – Либо ты мне эти бумаги в порядок приведёшь, и доношение это в печку отправится, нет и не было никогда. Либо не приведёшь – и тогда уж не обессудь, мне моя голова дороже.

Загнал в тупик, сука. Я даже почти восхитился красотой разыгранной партии, он покупал меня моей же головой, которую и так держал в кулаке. А заодно вязал по рукам и ногам покрепче любой присяги – подделка армейских ведомостей это вам не солдату по роже съездить, это уголовное преступление, и бумаги эти будут писаны моим почерком, и лежать будут у Рамзая, а не у меня. Я прикрывал его, он прикрывал меня, мы с ним оба теперь держали друг друга за глотку, только его рука была выше.

– А если откроется всё? – спросил я. – Проверяющий дознается, с меня же и спросят с первого. С того, кто писал.

– Конечно, – кивнул майор. – А ты как думал? Что я свою шею за тебя подставлю? Нет, братец, ты писал, ты и старайся, чтобы не открылось. Тебе оно нужнее, чем мне.

Крыть было нечем. Всё продумано наперёд, как шахматная партия, в которой я был не игроком и не фигурой, а просто пешкой, которую, не задумываясь, жертвуют при первой необходимости. Но иногда и пешка может превратиться в ферзя.

– И вот ещё, – сказал Рамзай. – Бумага бумагой, а проверка не только бумагу смотреть будет. Станут солдат расспрашивать, как отходили, чего бросали, по какой причине. Ты уж проследи за своими, чтобы лишнего не мололи. Ни про пушки, ни про провизию, ни про умерших. Никто ничего не помнит, сгинуло всё в бою с неприятелем. Уяснил? Ты это умеешь, уши-то болтунам крутить.

Умел, и ещё как. Только раньше крутил, чтобы своих же от беды прикрыть, а теперь выходило, что майорово воровство прикрываю. А со стороны и не отличишь.

– Уяснил, ваше высокоблагородие, – сказал я.

– Берёшься, значит? – спросил он.

Я посмотрел на стопки бумаг, на доношение, лежащее сверху, на скучающее лицо премьер-майора. Всё давно решили за меня, ещё до того, как я постучал в эту дверь.

– Берусь, – сказал я.

– Вот и славно, – премьер-майор впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему, искренне, и от этой добродушной улыбки сделалось ещё гаже, чем от всех его угроз и намёков.

Пока он грозился доношением и Тайной канцелярией, он был врагом, и с врагом всё понятно. А теперь мы с ним подельники.

– Далевский, гляжу, в тебе не ошибся. Толковый ты парень, Гусев, далеко пойдёшь, – добавил Рамзай.