Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Трофеи собрали, насколько смогли, вернулись к расположению. Немного не по себе было от того, что солдаты возвращаются к кострам с серебряными часами или хорошими ножами, а я возвращаюсь с одним только латунным крестиком.

У одного из костров сидел поддатый Никифор и щедро угощал всех желающих чужим табаком. Живой, невредимый, в то время как его успели записать в без вести пропавшие.

– Встать, – негромко приказал я.

Моего появления он не заметил, но когда обернулся и увидел меня, на его лице застыл испуг. Неподдельный, самый натуральный.

Вся рота притихла, без всякой команды. Никифор вскочил, вытянулся смирно, бегающий взгляд искал поддержки хоть у кого-нибудь из роты, но не находил.

– В-Василий Петрович! А я же! Я же вас искал! Господин сержант! – затараторил он, на ходу сочиняя для меня сказку.

Я молча смотрел на него, хмурым тяжёлым взглядом. Очень хотелось ударить, втоптать в эту цорндорфскую грязь, разбить рожу в кровавый фарш. Но нельзя. Хотя кулаки сжались сами собой, и даже боль в груди отступила куда-то на задний план. Для всех вокруг эта расправа стала бы прямым и очевидным доказательством, что сержант Гусев есть человек нраву буйного и самовольного, над солдатами будто генерал и государь, приказывает без нужды и карает без меры, и далее по тексту.

– Нас же дымом отрезало! Поля боя я не оставил! И неприятеля не подпускал! Василий Петрович! – тараторил Никифор.

Сердце кольнуло неприятной вспышкой. Эти слова я уже слышал. Вернее, читал. Кто бы мог подумать…

– Не оставил, говоришь? – хмыкнул я. – И неприятеля к посту не подпускал?

Никифор на миг заткнулся, хлопая глазами, и мне стало ясно, что это вовсе не совпадение. Пригрел же змею на груди…

– Так точно, господин сержант! – воскликнул он.

– Ты, собака, из боя сбежал, паскуда, своих бросил… – сквозь зубы зашипел я, чувствуя, как закипает злоба внутри. – Дезертиров вешают, Никифор, по артикулу так… На первом же дереве.

Глаза у него забегали, он испугался по-настоящему. Не знаю, что он успел наплести тем, с кем сидел у одного костра, но солдаты отодвинулись от него, как от прокажённого.

– Не бросал я, братцы, клянусь! – воскликнул он, оправдываясь скорее перед сослуживцами, чем передо мной. – Дымом отрезало нас, позицию из виду потеряли! Вы же сами там были, сами знаете, что там творилося сегодня!

Были. Знают. И потому никакого сочувствия к дезертирам не испытывают.

– А что повешение, так то военный суд рассмотреть должен! – торопливо добавил он.

Я уже искал глазами верёвку и подходящее дерево, как вдруг к нам подбежал полковой адъютант.

– Сержант Гусев? За мной в штаб, немедля! – приказал он.

– Есть, ваше благородие, – машинально ответил я, не отрывая взгляда от Никифора.

Тот смотрел на меня в ответ. И, наверное, впервые за всё время не отводил взгляда.

Глава 26

– Григорий! Под караул его, оружие забрать. Дружков его тоже, – бросил я напоследок.

Я пошёл за адъютантом, мыслями оставаясь ещё там, у костра. Никифор тревожил меня куда больше, чем вызов на ковёр к начальству.

Куда ни кинь – всюду клин. Оставлять без наказания его нельзя, но и судить – эта скользкая мразь объявит, что я просто пытаюсь отомстить за донос. Да и бумагу придётся приложить к делу, и военный суд начнёт разбираться и в содержимом бумаги, и в том, почему Рамзай её скрыл.

Я даже пожалел, что спас его тогда от Алексашки Егорова. Привык, что обычно на добро платят добром, но, видимо, зря. И стало понятно, почему Григорий никак не смог мне помочь в поисках, Никифор для него точно такой же свой, из артели, так что Григорий просто самоустранился, чтобы не помогать ни ему, ни мне.

Адъютант вёл меня прямиком к штабной палатке, быстрым энергичным шагом, я плёлся за ним, чувствуя только боль в груди.

У палатки он остановился, заглянул внутрь, спросил дозволения. Только после этого мы вошли оба.

Вокруг зарядного ящика, служившего подобием стола, сидели трое – полковник Бессонов, подполковник Мейендорф и премьер-майор Рамзай. Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял поручик Ефимов. Взгляды всех четверых сошлись на мне, и я подумал, что в этот раз у меня никаких защитников не будет.

– Ваше высокоблагородие, сержант Гусев по вашему приказанию прибыл, – тихо доложился я, вытягиваясь смирно и пытаясь не морщиться от боли в рёбрах.

Они сидели чистенькие и ухоженные, с завитыми буклями и вычищенными туфлями. Я стоял напротив них, шатаясь от усталости. Я не то что грязь, я даже чужую кровь смыть не успел. Внутри снова поднималась чёрная волна презрения и ненависти к ним, издали наблюдающим за баталией. Они привыкли лить чужую кровь, а не свою. И проливали без всякого сожаления.

– Гусев, Гусев… – пробормотал Бессонов. – Догадываешься, зачем вызвали?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – выдохнул я.

Были несколько мыслей, как хороших, так и плохих, но ни один вариант не стоил ночного вызова прямо после боя.

– Во время наступления вы самовольно отдали роте приказ остановиться, – ледяным тоном произнёс подполковник Мейендорф. – Было такое?

– Так точно, – сказал я.

– Поручик Ефимов приказал продолжить движение? – спросил Мейендорф.

Ефимов шмыгнул носом и кашлянул в кулак.

– Так точно… – ответил я.

– Выходит, вы отдали команду вопреки приказу своего офицера? – спросил Мейендорф.

– Ваше высокоблагородие, во время…

– Отвечайте на поставленный вопрос, сержант. Да или нет? – перебил подполковник.

Я вздохнул.

– Так точно, отдал команду, – сказал я.

Без толку оправдываться, вся рота это видела. Впрочем, как и видела конницу, ударившую по нам сразу после этого приказа.

– Поручик, вы что скажете? – спросил Мейендорф.

– Дык… Рота наступала, я командование принял, когда Далевского подстрелили, – пожал плечами Ефимов. – Сержант приказание отдал остановиться, я команду отменил, потому как нельзя останавливаться было. Вот только половина людей его послушала, а половина – меня, и строй развалился. Вот кавалерия по нам и ударила.

К чести поручика, ни слова лжи он не произнёс. Так всё и было, за вычетом того, что кавалерия уже летела на нас, а не выжидала, когда строй развалится.

– Так было, Гусев? – спросил Мейендорф.

– Так точно, ваше высокоблагородие, – сказал я. – Топот кавалерии услыхал, времени на объяснение не оставалось. Пришлось так. Не на марше же конную атаку встречать.

– Допустим… Вот только дело унтер-офицера – обеспечивать выполнение офицерского приказания, а не раздавать приказы самому. Вы это понимаете, Гусев? – сказал Мейендорф.

– Вряд ли, – вставил Рамзай.

– Понимаю, – сказал я.

– Ну, Бог с ним, с приказом… Вы же, сержант, роту оставили, – сказал полковник Бессонов, и на его лице застыло брезгливое выражение. – Знамя оставили.

Вот это уже серьёзно. За такое можно и под трибунал.

– Мы там… Умирали. Пока ты, Гусев, шлялся где-то, – тихо буркнул Ефимов.

– Нас… Нас дымом отрезало, – я невольно повторил слова Никифора. – Кавалерия роту рассекла, пришлось отходить. Не бежали, организованно шли, по нам казанцы два залпа дали, к знамени уже не выйти было. Собрал кого сумел, попытался к расположению полка вывести.

Офицеры внимательно выслушали мои оправдания, переглянулись между собой.

– До темноты бродил? – хмыкнул Рамзай.

– Никак нет. К батарее вышли, там остаться пришлось, – сказал я.

– Какой ещё батарее? – нахмурился Мейендорф.

– Шуваловской, секретной, ваше высокоблагородие, – ответил я. – Там и остались. На открытом месте нас бы кавалерия посекла. А потом уже и непонятно стало, где рота.

Отцы-командиры смотрели на меня, на Ефимова.

– Субординацию нарушил, – произнёс Бессонов.

– Не в субординации дело, Пётр Петрович, – возразил ему Мейендорф.

Завязался вялотекущий спор, который я почти не слушал, мысленно возвращаясь к Никифору и его доношению.

Отдать под суд – всплывёт доношение. Отпустить – уже завтра вся рота будет знать, что приказ можно спокойно нарушить, и что за это ничего не будет. Никифор заслуживал наказания по всей строгости, вопрос только в том, как его подвести под это наказание.

– Гусев! – рыкнул премьер-майор Рамзай. – Вы слушаете? Речь не о галунах! Речь о военном суде!

Я встрепенулся, понимая, что и в самом деле прослушал половину сказанного.

– Виноват, ваше высокоблагородие, – сказал я. – На ходу сплю уже.

Усталость и в самом деле давила со страшной силой, я буквально мечтал принять горизонтальное положение, хоть на голой земле, хоть на перине.

– Вы, кажется, несерьёзно относитесь к обвинениям, сержант, – сказал полковник.

– Очень серьёзно, ваше высокоблагородие, – сказал я.

Договорить не успел, в штабную палатку вновь сунулся адъютант.

– Пётр Петрович… Тут поручик какой-то, не наш… – сказал он.

– Впусти, – распорядился полковник.

Вошёл артиллерийский поручик, уже знакомый мне Смирнов, широко улыбаясь командирам Троицкого пехотного полка. Он поздоровался, оглядел собравшихся, отдельно посмотрел на меня.

– Ваше высокоблагородие! Уполномочен командованием корпуса передать вам благодарность! – произнёс артиллерист.

Командиры переглянулись снова.

– Благодарность? – хмыкнул полковник.

– Так точно! За помощь в удержании батареи при наступлении превосходящих сил противника! – отчеканил Смирнов. – Орудия секретные, неприятелю оставить никак нельзя! Я гляжу, вы уже сержанта поощрить вызвали?

Рамзай сориентировался первым.

– Расскажите-ка, поручик, – сказал он. – Больно интересно из ваших уст послушать.

– Охотно расскажу! – улыбнулся Смирнов. – Кабы не Троицкий полк, не было бы нашей батареи. Прислугу выбило, офицеров выбило, горстка солдат осталась, а вот сержант ваш на подмогу пришёл.

– Да, Гусев у нас такой, – хмыкнул полковник.

– Этого знать не могу, а вот что он оборону организовал и неприятеля до темноты к батарее не подпускал, об этом свидетельствую, – сказал Смирнов. – Гаубицы сохранил, вот что главное, а то за эти гаубицы с нас его сиятельство граф Шувалов лично бы головы снял.

Упоминание всесильного графа подействовало отрезвляюще на всех, даже на Ефимова.

– В общем, благодарность, – поручик вытащил из-за пазухи сложенную вчетверо бумагу и протянул полковнику. – Полку вашему и сержанту. От начальника артиллерии Обсервационного корпуса.

Прониклись, это было видно, даже Бессонов закивал, лично забирая бумажку и подслеповато щурясь на мелкие строчки.

– За сим откланяюсь, господа. Дел по горло, – виновато улыбнулся поручик.

– Да-да, ступайте… – рассеянно сказал Бессонов.

Смирнов хлопнул меня по плечу, улыбнулся во всю ширь и вышел, вновь оставляя меня наедине с командирами. Он даже и не понял, что только что перевернул всё с ног на голову.

Бессонов прочитал реляцию, передал Мейендорфу, тот тоже прочитал, отдал Рамзаю.

Несколько секунд в палатке висела тягучая звенящая тишина. Первым её нарушил Ефимов, поручик шмыгнул носом.

– Приказ он, однако, всё равно нарушил, – сказал Ефимов. – Должен быть наказан.

Я покосился на него. Поручик хотел выгородить себя, чтобы никто не мог сказать, что это его приказ развалил строй.

– Непременно, – сказал Рамзай. – Но это объясняет, почему он задержался до темноты и к знамени не вернулся.

Мейендорф жестом затребовал реляцию обратно, перечитал ещё раз.

– Сколько пушек было? – спросил он.

– Гаубицы, ваше высокоблагородие, – поправил я. – Две гаубицы и единорог. Кабы не они с картечью, порубили бы нас. Пруссаки навалились, пехота, гусары, отойти никак нельзя было.

– Сколько пруссаков? – спросил подполковник.

– Не могу знать, не менее двух рот, – сказал я. – И гусар полуэскадрон.

Офицеры недоверчиво переглянулись.

– А вас сколько было? – спросил Бессонов.

– Двадцать девять вместе с канонирами и приблудными, – ответил я.

Взгляды стали ещё более недоверчивыми.

– И вы с тремя десятками людей остановили две роты неприятеля? – хмыкнул Рамзай.

– Так точно, ваше высокоблагородие, – равнодушно сказал я.

– В реляции так и написано, – взмахнул листком Мейендорф. – Оснований не доверять начальнику артиллерии корпуса нет.

– Это нам пригодится, – протянул командир полка. – Про обоз разграбленный и без нас напишут, расследование будет, головы полетят. А мы, значит, про подвиг сержантский историю наверх подадим.

– Так вопреки приказу же… – тихо буркнул Ефимов.

– За приказание это – строгий выговор, – решил Бессонов. – За оставление знамени… Будем считать, что было так, как говорит сержант. В рапорт действия при батарее запишем.

– Есть строгий выговор, – выдохнул я, понимая, что обошлось без суда и следствия, а могло закончиться всё гораздо хуже.

– Всё, ступай, – небрежным жестом отпустил меня Бессонов.

– Ваше высокоблагородие, разрешите… Господина премьер-майора… На пару слов, – попросил я.

Рамзай удивлённо вскинул брови.

– Пожалуйста, – хмыкнул Бессонов. – Адъютанта сюда позовите. Идите, майор, видно, дело серьёзное.

Мы вышли из палатки, отправили полкового адъютанта внутрь. Рамзай уставился на меня с брезгливым выражением лица.

– Ну, сержант, – холодно процедил майор.

– Ваше высокоблагородие, нашёл я того, кто доношение написал, – тихо сказал я.

– Вот как… Ну и кто? – хмыкнул он.

Я кратко пересказал ему всю историю с Никифором. Как он сбежал из боя ещё с двумя солдатами, а потом, у костра, обмолвился словами из доноса.

– Из боя он дезертировал, значит, повесить надлежит, – сказал я. – По решению суда.

– Если всех, кто в бою струсил, вешать, никакой армии не останется, – процедил Рамзай. – А что до суда, он на суде как раз «слово и дело» крикнет, тебя за собой потянет. А ты меня потянешь.

Он задумался, потирая выбритый подбородок.

– Пока под караулом держать. Про доношение ни слова, даже ему. Посмотрим, что его дружки скажут, которые с ним убежали, там и решим, – сказал Рамзай. – Всё, иди. Роту к отходу готовь.

– Есть, ваше высокоблагородие… – проворчал я.

На отдых я уже и не надеялся.

Ещё день армия стояла на позиции. Утром после битвы прусское войско встретила не разбитая армия, а полки, готовые драться, и король Фридрих не рискнул вновь затевать баталию. Будь у него пара свежих дивизий, он, может, и рискнул бы, но их не было ни здесь, ни за Одером.

Так что у нас была возможность отдохнуть, похоронить павших, собрать раненых, собрать пропущенные трофеи и орудия. Рассказ о нашем подвиге у батареи передавался из уст в уста, обрастая вымышленными подробностями и превращаясь в красивую сказку, как мы буквально горсткой солдат защитили шуваловские гаубицы чуть ли не от полной дивизии пруссаков, а я лично палил из всех орудий.

Я эти рассказы не поправлял и не пресекал, чёрт с ними. Люди всё равно будут болтать, так пусть лучше болтают о подвиге, а не о том, как был разграблен наш собственный обоз со спиртом.

Ещё через пару дней армия начала отходить.

Организованно, колоннами, с авангардом и арьергардом, с обозами. Прошли через Гросс-Камин, забрали там ещё часть обоза, через Ландсберг. Это нельзя было назвать бегством, но и на триумфальный марш это похоже не было. В битве у Цорндорфа явного победителя не оказалось, тактически вышла ничья, а вот стратегически, похоже, победил Фридрих. Всё-таки это он, а не мы, добился своей цели, не пустил нас в пределы Бранденбурга. Мы отходили прочь, в Померанию.

Офицеров выбило много, в нашей роте вообще из офицеров осталось только два субалтерна. Далевский ехал в обозе, сражаясь с горячкой, Ефимов исполнял обязанности командира роты. Клеркер, оставшийся без пальцев, замещал его, насколько это было возможно, а так все офицерские обязанности выполняли унтеры. И я в том числе.

На офицерский горжет я даже и не рассчитывал. Строгий выговор отодвигал меня далеко назад в очереди, а в полку и так хватает сержантов и фельдфебелей, служивших по двадцать лет.

Во время отхода меня снова вызвал к себе премьер-майор. Поздним вечером, когда вся армия уже устроилась на ночёвку.

Рамзай, впрочем, не спал, обложившись бумагами, и моё появление с докладом проигнорировал. Пришлось ждать, пока он соизволит дочитать очередной документ.

– Гусев… Подумал я, что с твоими дезертирами сделать, – сказал Рамзай. – Вернее… Он же не к пруссакам сбежал, и не с поля боя, значит, не дезертир.

– Он позицию оставил, из-за него брешь открылась. Люди погибли, – хмуро сказал я.

– Верю, – кивнул майор. – Но по бумаге это не дезертирство. Стало быть, обойдёмся без суда, разберёмся сами. Тысячу палок каждому, и всё, за пьянство при неприятеле и самовольную отлучку. Не на марше. Когда встанем где-нибудь.

Обычно я даже слушать не мог про шпицрутены, сразу подкатывало отвращение, тошнота. Но в этот раз я не испытал ничего.

– Теперь доношение, – сказал Рамзай, извлекая из стопки бумаг тот самый лист.

Так и не спалил, сукин сын. Мне, к счастью, хватило выдержки, чтобы промолчать.

– Не было никакого доношения, – сказал майор, бросая лист в пламя жаровни.

Я смотрел, как обугливаются края, как разгорается весёлое пламя, но никакого облегчения не испытывал. Где одно – там и другое. Рамзай, кажется, эти мои мысли уловил.

– Он, конечно, может снова донести, – сказал он. – Но уже под своим именем, как наказанный за пьянство солдат, и за каждое слово отвечать придётся. И всё же провоцировать не надо, понял меня?

– Так точно, ваше высокоблагородие, – сказал я.

– Вот и хорошо. Ступай, – сказал Рамзай и поворошил пепел маленькой кочергой, так, чтобы ничего от листа не осталось.

Больше он меня не вызывал и ни о чём со мной не разговаривал, а Никифору и его двоим товарищам по несчастью предъявили обвинение в самовольном оставлении позиции и пьянстве, с отсрочкой наказания на неопределённый срок.

Армия же шагала прочь от Цорндорфа и Кюстрина, с каждым шагом отдаляясь от прусских владений. Снова начались бесконечные бестолковые манёвры, долгие днёвки, контрмарши. Я помогал Ефимову управляться с ротой, вернее, управлялся сам, пока тот валялся в обозе пьяный или страдал с похмелья. Как только настоящая опасность отступила, он снова запил, почти каждый день требуя от меня то написать подробный рапорт о действиях роты, то составить новую ведомость, то объяснить порядок караульной службы.

Я отвечал на все вопросы и выполнял все эти дурацкие задания, полагая, что поручик Ефимов просто докапывается до меня из личной неприязни.

Покуда меня не вызвали в батальонную канцелярию, где, кроме Рамзая и Ефимова, присутствовали все офицеры батальона, в том числе тяжело раненый Далевский, которого принесли на носилках. Я недоумевающе смотрел на них, они же смотрели на меня оценивающе, как на молодого жеребчика на ярмарке, разве что в зубы не заглядывали.

– Ваше высокоблагородие, сержант Гусев по вашему приказанию прибыл! – произнёс я.

– Радуйтесь, сержант, – холодным тоном произнёс Рамзай. – Принято решение о вашей аттестации на чин прапорщика.

Я на секунду опешил, но быстро вернул себе самообладание.

– Рад стараться, ваше высокоблагородие, – уставной формулой ответил я, заметив, впрочем, что решение принято только об аттестации, а не о производстве в чин.

Майор поворошил бумаги на столе, некоторые из них были мне уже знакомы.

– Не осрамите высокое звание, а, сержант? – ухмыльнулся Рамзай.

– Никак нет, не осрамлю, – ответил я.

– Ну вот и посмотрим сейчас… – пробормотал он, начиная читать справки и реляции. – Храбр, в команде исправен, грамоте учён… Так, это Гросс-Егерсдорф… При осаде Кюстрина капральство отличилось… Ага, вот и шуваловские благодарят… Лично, между прочим!

Я стоял смирно, почти не дыша. Лишь бы дебет с кредитом сошлись, а то взысканий у меня тоже как у дурака фантиков.

– Возражения у кого-нибудь имеются? – спросил Рамзай.

– Не возражаю, – тихо сказал Далевский.

– Возражений нет, – сказал Клеркер.

– Поротый, – сказал Ефимов. – Самоуправством своим известен.

Остальные офицеры промолчали или помотали головами, выступая скорее массовкой. Решать не им.

– Поротый… – хмыкнул Рамзай. – Драчлив, самовластен… Человек нраву буйного, самовольный и начальству неподобный, так, Гусев?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – сказал я.

– А как же усадьба панская? А приказ господина поручика? От знамени отделился? – криво улыбнулся майор.

Я промолчал. Ответить было нечего.

– А вот ещё от профоса справочка, – сказал премьер-майор.

Я похолодел, вспоминая слова Затевахина об «одной верной бумаге».

– Гаврилюк разжалован, Гусев капральство получил. Климов убит. Белов убит. Гусев сержанта получил. Одно происшествие за другим.

Выходило так, что я строил себе лестницу наверх из чужих смертей и несчастий. Отчасти так оно и было.

– Ваш вердикт, господа офицеры? – спросил Рамзай.

– Командовать способен. Подчиняться – нет, – сказал Ефимов.

Остальные высказались примерно так же.

– Идите, сержант, далее ваше присутствие не требуется, – отпустил меня Рамзай.

Я вышел, как оплёванный, не сказав ни слова.

Марши и манёвры продолжались, я и думать забыл об этом вызове, хватало других дел, держать роту в узде куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Через пару недель, когда полк встал на постой в очередном прусском городке, нас выстроили на убранном поле для объявления приказов. Я стоял на фланге, приглядывая, чтобы никто не болтал в строю, и краем уха слушал, как старых рядовых производят в капралы, а старых сержантов – в обер-офицеры. И даже не услышал, как полковой адъютант зачитал мою фамилию. Опомнился, только когда Григорий толкнул меня локтем в бок.

– … за оказанное в баталии отличие, исправное содержание команды и спасение артиллерийских орудий, произвести в прапорщики…

Я шагнул вперёд из строя, даже не веря, что это происходит со мной. Но медный горжет и шпага оказались вполне реальными.

– Займите своё место в строю, господин прапорщик, – холодно сказал Ефимов.

На миг я растерялся, позабыв, где должен стоять прапорщик, но быстро сориентировался. Иваныч маякнул из строя.

Я встал на новое место, чувствуя, как бешено колотится сердце, адъютант продолжил зачитывать новые назначения, но я его уже не слушал.

– Поздравляю, ваше благородие, – тихо окликнул меня Иваныч.

– Поди к чёрту, какое я тебе благородие, – зашипел я.

– Самое что ни на есть благородное, – широко улыбнулся старик. – Теперь иначе никак.