Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Я не ответил.

Он перевязал папки бечёвкой, подвинул через стол ко мне. Лист с доношением убрал обратно в ящик, и что-то мне подсказывало, что ни в какую печку он не отправится, даже если я наведу идеальный порядок во всех бумагах. Надо избавляться как-то иначе.

– Тут с июля по октябрь, значит-с, нынче же забери, дальше осени заглядывать не станут, – сказал он. – Управишься, за следующим придёшь. И главное, тихо, про наш разговор никому не говори. Даже Иванычу. Особенно Иванычу.

Я взял папки, тяжёлые, разбухшие от вранья. Прижал к боку, точно мешок с краденым гусем.

– Всё, ступай, – сказал Рамзай и принялся тереть виски, будто меня уже тут и не было.

Гулкий пустой коридор местной ратуши встретил меня гробовым молчанием. За окном уже рассвело, пролетал мокрый снежок вперемешку с дождём, во дворе, у поленницы, кто-то шуршал метлой, и когда я проходил мимо, метла замолчала.

Профос Затевахин распрямился, посмотрел прямо на меня, задержал взгляд на папках под мышкой. Ничего не сказал, только улыбнулся и коротко кивнул, как знакомому. Пришлось кивнуть в ответ, хоть и я не был рад подобным знакомствам.

Стало ясно в этот же миг, что профос теперь знает, а если не знает, то хотя бы догадывается, потому что я вышел от премьер-майора не под конвоем, а с бумагами под мышкой. Что у нас с Рамзаем завелось общее дело.

А человеку, который спит и видит, как бы вернуть себе офицерский горжет, только это и надобно.

Глава 5

В то же утро я сказался больным, велел меня не беспокоить ни в коем случае, а сам принялся за батальонные ведомости. Корпеть над ними по ночам мне не хотелось, так что я взял запас перьев, чернил, чистой бумаги и принялся за работу, и очень скоро голова у меня заболела по-настоящему.

Тут бы и сам чёрт ногу сломил, в бумагах творился сущий бардак, и Рамзай не просто так называл своего писаря дураком. Так оно, похоже, и было, несмотря на то, что почерк у него был красивый. Писарь путал столбы и строчки, что-то зачёркивал и тут же писал сверху, дописывал сокращениями и непонятными аббревиатурами, и от попыток разобраться, где просто писарская ошибка, а где – улика для знающего человека, голова шла кругом.

Ещё и на душе от такого сотрудничества было мерзко, как будто бы я вляпался в дурно пахнущую субстанцию. И ведь в самом деле вляпался с этим доносом, двумя ногами в жир… Мысли сами собой переходили от ведомостей к доносу. Вариантов, кто его написал, было достаточно, в роте сотня человек, и далеко не со всеми я находился в хороших отношениях, особенно теперь, когда нашил золотые галуны.

Никого не бил, это само собой, хоть в карауле, хоть за нечищенное ружьё, разве что мог прописать шутливый подзатыльник кому-нибудь из молодых. На старослужащих я обычно даже голоса не повышал, разруливая всё спокойно и на словах.

И ведь даже принцип «кому выгодно» тут расследованию не поможет, потому что капрал я только по чину, а не по должности, и взамен меня капралом никого не назначат. Так что здесь сыграла исключительно личная неприязнь, и я не мог даже представить, кто из нашей роты способен на такую подлость. Мне попросту не хотелось верить, что люди, с которыми я стоял плечом к плечу под огнём неприятеля, могут отправить меня на жуткую смерть и пытки в подвалах Тайной канцелярии только потому, что я неприятен им как человек. Человек нраву буйного и непристойного, или как там было…

Не то чтоб я верил в людей. Я давным-давно в них разочаровался, и предательство даже самых близких вызовет скорее горькую усмешку, но лучше от этого всё равно не становилось.

Я попытался даже набросать список тех, кто мог бы желать мне смерти. Долго грыз кончик пера, закапал весь лист чернилами, но не смог написать даже одного имени. Дорогу я перешёл многим, но не настолько, чтобы за это убивать.

В итоге плюнул и принялся подбивать ведомости, так, чтобы комар носа не подточил. Подлог служебных документов, чтоб его.

Три дня я не покидал избы.

Хозяйке через Егорку передал, что занедужил животом, и чтоб меня не трогали, а сам обложился документацией и работал от зари до зари, прямо как в старые добрые времена, в авральном режиме, покуда цифры и буквы не начинали плясать перед глазами как чёрные мухи.

Раз в день ко мне стучался Егорка, приносил хлеба, каши в горшке, ещё чего-нибудь. Пытался докладывать последние новости, чем живёт капральство, но я слушал вполуха, пока ел кашу, и он больше новостями не докучал.

– Василь Петрович, может, дохтура тебе позвать? – обеспокоенно спрашивал он.

– Не надо дохтура, так отлежусь, – отвечал я, изображая больного.

– А чего пишешь-то?

– Письма, Егорка, – врал я, и эта ложь выходила легко.

Он уходил, а я думал, что врать своим выходит всё ловчее, и это явно не тот навык, которым следует гордиться.

Работа оказалась муторная, неприятная и тоскливая, как будто я голыми руками вычерпывал солдатский нужник. Требовалось сделать из этого дерьма конфетку, да такую, чтобы проверяющие проглотили её, не задумываясь. Главное, чтобы не попросили добавки.

Ведомость за отход читалась, как настоящий детектив. Вот тут две пушки бросили, потому что лошади пали от нехватки фуража, а фуража не хватало, потому что его разворовали ещё до взятия Мемеля. Вот тут списано пять пудов муки на роту, которая этой муки в глаза не видела. Вот тут солдат Акимов помер, не сказано, от чего, но я знал – он замёрз в одну из ночей во время отхода.

И мне предстояло всё это переписать набело. Так сказать, недуг позорный в подвиг определить.

Перо скрипело по бумаге, и под этот скрип позор превращался в славу. Брошенные в грязи пушки таким образом сгинули в бою, дескать, оставлены на позиции по причине убыли прислуги и лошадей от неприятельского огня. Разворованный фураж стал утраченным при спешном отступлении под натиском прусских гусар, а солдат Акимов теперь геройски пожертвовал собой, до последнего прикрывая отход товарищей.

Получалось складно и правдоподобно, я даже и не подозревал, что у меня открылся такой талант. Слова ложились одно к одному, и ведомости из вороха перепачканных бумажек превращались в реляции, которые не стыдно и государыне подать. Читаешь, и аж дух захватывает от геройства и доблести бравых солдат первого батальона Троицкого пехотного полка.

На второй день пришло искушение.

Встало за левым плечом, тихо, спокойно, вкрадчиво. Я сидел над столбцами убыли и понял одну простую вещь. Батальонные ведомости целиком в моей власти.

Кто там будет проверять, сколько именно муки утрачено «под натиском гусар»? Никто. При всём желании не получится, гусары опись трофеев не дадут. Впиши я десять лишних четвертей, двадцать, никто и не разберёт. А это уже можно легко обратить в звонкую монету у любого маркитанта. Или сукно. Или вообще – фузею, «утопленную на переправе», продать из-под полы, а за хорошую фузею дают столько, сколько я честным трудом не зарабатываю.

Я ведь при всём своём послезнании беден, как церковная мышь. Хожу в обносках, галуны покупал втридорога, да и с новыми заботами расходов прибавилось, тогда как капральское жалованье – курам на смех. А тут… Такая возможность выпадает нечасто, и я вновь почувствовал проклятый азарт. Это золотое дно, это шанс подняться, деньги нужны даже нижним чинам, даже офицерам…

Я уже потянулся обмакнуть перо в чернила, как вдруг остановился.

Потому что стало ясно, что вот она – черта. Сейчас я вынужден прикрывать чужое воровство под угрозой смерти. Тут я по принуждению, мне выкрутили руки. А вот если впишу хоть одну лишнюю четверть муки для себя – всё, финиш. Никто не принуждал, всё сам, по своей воле, в здравом уме и твёрдой памяти.

А кроме того, каждая лишняя строчка – это ещё одна удавка на моей шее. Рамзай и так держит меня за яйца, а припиши я сверху ещё воровство, это будет ещё один крючок, на который я попался, как тот карась. Рамзай, скотина, умный, ворует чужими руками, как раз-таки моими. А если я буду мараться ещё сверх того, ему будет только сподручнее держать меня на крючке.

Так что перо я отложил, прошёлся по избе из угла в угол, подышал, посмотрел на образок в красном углу, и вписал ровно столько, сколько было велено. Свою мохнатую лапу в казну запускать не стал, там и без меня хватает желающих.

Гордиться тут, конечно, нечем. Но черту я себе провёл и через неё не переступил, и то ладно.

К исходу третьего дня первый батальон у меня был чист, как стёклышко, и я унёс толстенные папки обратно в ратушу, премьер-майору Рамзаю.

Он полистал, поверхностно, не вдаваясь в подробности, кое-где поводил пальцем по строчкам, и на его лошадином лице проступило нечто вроде удовольствия.

– Хорошо… Не соврал Далевский, толковый ты парень, – сказал он. – Ступай пока, завтра за следующей папкой придёшь, писарь тебе подготовит.

– Ваше высокоблагородие, – сказал я. – А с доношением что? Уговор был.

– Уговор в силе, – хмыкнул он. – Всему свой черёд, Василий Петрович, управишься с бумагами, там и поговорим. Ступай, говорю.

Ага, так и поверил. Из ратуши я вышел с ясным пониманием, что никакой печки для доношения не будет, покуда я жив и работаю на Рамзая. А как перестану быть ему полезен, тогда, может, печка и сыщется, но уже для меня самого.

Обратно я шёл и думал про второй батальон Троицкого пехотного полка.

Отступали мы все вместе, во втором батальоне творилось всё то же самое. Такой же бестолковый отход, потерянные обозы, пушки, умершие солдаты. Вся армия драпала одинаково, и воровали в ней одинаково, сверху донизу, от генерала и до последнего профоса. С одной только разницей, для первого батальона я хвосты подчистил, а вот бумаги второго батальона никто не трогал, на это я готов был поставить все свои деньги.

Потому что вторым батальоном командовал секунд-майор Морозкин.

Тот самый Морозкин, над которым втихую посмеивались за его доброту, мягкий и совестливый человек, который хлопотал за моё назначение, который во время эпидемии не уехал из полка, а остался со своими солдатами. Которого в батальоне уважали.

Не знаю, воровал ли он сам, скорее нет, не такой он человек, но батальон его драпал вместе со всеми, и убыль в бумагах та же самая, если не больше. А переписывать и подбивать под нужный результат некому.

И из того получалось, что когда проверяющие возьмутся за наши бумаги, Рамзай встретит их вылизанными до блеска ведомостями, где и комар носа не подточит, а Морозкин встретит как есть, и спросят не с Рамзая, а с Морозкина. С честного спросят.

Что самое поганое, помочь Морозкину я никак не мог. Чужой батальон, чужие бумаги, тут со своими-то разобраться. Да и как говорится, знают трое – знает и свинья, значит, всплывём все вместе, и я в том числе. Так что мне оставалось только сидеть и смотреть, как жулик выходит сухим из воды, а честный человек влипает на ровном месте.

Наш с Рамзаем союз работал только в одну сторону, это я видел ясно. Мою голову он сберёг только потому, что ему это выгодно, пока выгодно. А чужие головы премьер-майор наверняка считал лишь ступеньками.

Иваныч, само собой, почуял неладное первым.

На четвёртый день он подкараулил меня во дворе, когда я вышел глотнуть свежего воздуха, сходить до ветру и немного размять ноги.

– Как здоровьичко, Василий Петрович? – спросил он.

– Хвораю, Иваныч, животом маюсь, опять, вон, побежал, – неловко соврал я.

– Побежал, ага, – кивнул старик так, что я сразу понял – не поверил ни единому слову. – А бумаги тебе столько, значит, на подтирку, что целыми стопками таскаешь?

Я промолчал. Врать Иванычу не хотелось.

– От кого бумаги, Вась? – тихо спросил он.

– Не могу сказать, Тимофей Иваныч, – поморщился я.

– Не можешь али не хочешь? – допытывался он.

– Не могу, – сказал я. – И не выпытывай, не скажу. Тебе же спокойнее будет.

Он по-старчески пожевал губами, глядя куда-то в сторону.

– Гляди только, не вляпайся… – сказал он. – Ты парень умный. Умные далеко глядят, а под ноги смотреть забывают. Не влезь, куда не следует.

– Не влезу, Тимофей Иваныч, – ответил я.

– Уже вляпался, значит, – невесело усмехнулся Иваныч. – Я, Вася, давно служу, повадку эту знаю. Кому скрывать нечего, тот в глаза глядит, а ты, вон, в сторону косишь, точно Андрюшка наш. Ну, дело твоё. Только уговор – совсем припечёт, не гордись, скажи. Я, вон, догордился… До горба…

Знал бы он только, куда я уже влез, по самую макушку. И ведь Климов мне говорил ровно то же самое.

А что хуже всего, всё это время, пока я разбирался с документацией, капральство тянул на себе Иваныч.

Ему и стоять-то было нельзя. А он, пока я сочинял сказки про белого бычка, целыми днями снова был на ногах, разводил людей, проверял караулы, гонял на экзерциции, одним словом, делал всё то, что последнее время делал я. И три дня моей «болезни» обошлись его спине дороже, чем весь предыдущий месяц.

Я это заметил не сразу, но всё-таки заметил. Когда он в тот вечер садился к столу, медленно и страшно опускаясь на лавку, придерживаясь за столешницу обеими руками. Лицо у него на миг стало таким, что я не выдержал и отвёл взгляд, а он только оскалился.

– Ништо, Вася, у тебя работа нынче сидячая, у меня стоячая, – выдохнул он через силу. – Поглядим ещё, кому хуже…

И я понял, что эта грязная работа оплачивается не только моей совестью. Она оплачивается его здоровьем, которое и так не ахти.

А на следующий день в роту вернулся поручик Ефимов.

Он после Гросс-Егерсдорфа пропал, сказался больным и укатил в обозе куда-то в тыл, где потеплее да посытнее. Пока мы месили грязь и отбивались от прусской кавалерии, поручик отлёживался. А вот теперь, когда полк встал на зимние квартиры, изволил вернуться. Румяный, отдохнувший и с самого утра пьяный, в распахнутой шубе поверх мундира.

Как раз к утреннему осмотру, покуда мы все стояли на улице, жмурясь от яркого солнца и краснея от лёгкого морозца. Осмотр нашего капральства проводили мы с Иванычем, и поручик Ефимов остановился, как вкопанный, глядя то на меня, то на него.

– Та-ак… Я не понял… – протянул он и ткнул пальцем в Иваныча, а потом в меня. – Ты капрал? Или ты? Или двоится у меня?

От него разило перегаром, залитым свежей водкой на старые дрожжи.

– Ваше благородие! – Иваныч вытянулся перед ним, насколько сумел. – Командир второго капральства Монастырский! А это капрал Гусев, сверх штата!

– Непорядок… – буркнул Ефимов. – Порядок должен быть, а это непорядок… И вы вдвоём осмотр проводите?

– Так точно, ваше благородие! – ответил Иваныч.

– Так, а хера ли ты перед офицером стоишь, как потаскуха старая⁈ Смирно! – рявкнул поручик так, что с соседних крыш снялись и улетели перепуганные голуби. – Прямо встань, немощь горбатая, живот подбери! Плечи назад! Ты какой солдатам пример подаёшь, капрал⁈

Я даже и не заметил, как у меня сами собой сжались кулаки. Я бы этого офицера сейчас живо научил уважать старших, этого пьяного труса… Но за нападение на офицера – петля, без вариантов, не разбирая, кто тут прав, а кто нет.

– Виноват, вашбродь! – выпалил Иваныч, пытаясь распрямиться.

Если он распрямлял спину, то потом долго не мог её согнуть. А если сгибал, то потом долго не мог распрямить, и с каждым днём его осанка, его военная выправка, свидетельствующая о многих годах службы, становилась всё хуже, словно груз прожитых лет давил на плечи всё сильнее.

Ефимов же багровел всё сильнее, глядя на Иваныча, да и на весь строй, как на прилипшее к ботинку дерьмо. Хотя из всех здесь присутствующих именно он больше всех подходил под это описание.

– Разрешите обратиться, ваше благородие! – гаркнул я, образцовым строевым шагом приближаясь к нему и отвлекая внимание на себя.

– Чего тебе⁈ – рыкнул Ефимов.

– Разрешите уточнить! Вы же, наверное, устали с дороги? – уже тише, так, чтобы слышал только он, сказал я. – Разрешите проводить до расположения? Чарку водки поднести, так сказать, в знак уважения!

По правде говоря, я бы этому мерзавцу лучше голову раскроил поленом. Я покатал эту мысль в голове, понимая, ясно и чётко, да, раскроил бы без всяких мук совести.

Ефимов непонимающе глядел на меня, но на словах про водку не удержался и невольно облизнул мокрые губы.

– Устал, и правда… – сказал он. – А ты… Как тебя…

– Капрал Гусев, вашбродь! – представился я.

– Гусев… – он наморщил лоб, будто бы что-то припоминая. – Ну, веди. Вы же давно в городе? Если ещё и бабу найдёшь мне…

Ах ещё и бабу… Нет, если пойдём с ним в бой, первая пуля – ему.

Уходя, он ещё и погрозил всему строю пальцем, и Иванычу в том числе. Чарку водки и в самом деле пришлось поручику налить, и он, к счастью, после неё забылся тяжёлым пьяным сном, на лавке, не раздеваясь.

А вслед за поручиком к нам пригнали новобранцев. В тот же день, под конвоем. Серая унылая толпа, полсотни молодых ребятишек и сермяжных мужиков, с обритыми лбами, с котомками за спинами, в лаптях и лохмотьях, продрогшие, перепуганные. Гнали их, как скотину на ярмарку, и они так же покорно брели, озираясь по сторонам.

Климов отыскал меня во дворе чуть погодя, сверился с бумажкой.

– Радуйся, Гусев, в твоё капральство десяток душ определяют, – сказал он без всякой радости. – Из этих вот. Принимай пополнение.

– В моё? – не понял я. – У меня-то и нет никакого, Гаврила Игнатьич.

– Ну ты же понял! – буркнул Климов. – Принимай, размещай. Иваныч поможет. Покамест.

Глава 6

С новобранцами оказалось неожиданно труднее, чем я думал. Мало того, что они совершенно не понимали, где оказались, что делать и как себя вести, так ещё и нехитрую солдатскую науку постигали с таким трудом, будто это квантовая физика.

Опекать их приходилось на каждом шагу, точно курице-наседке.

Их, конечно, обучали чему-то на марше, в рекрутской команде, но спустя рукава, так что эти товарищи всё ещё путали право и лево, не умели шагать в ногу и путались в званиях. Ладно хоть ложкой мимо рта не промахивались.

Толковых из всего десятка оказалось трое – Алексей, Филимон и Тарас, остальные интеллектом не блистали, но оно и понятно, в рекруты сдают кого попало, а не самых лучших и грамотных. Точно как в китайской пословице, что из хорошего железа не делают гвоздей, а из хороших людей не делают солдат.

Но какими бы они ни были, эти новобранцы теперь служили в нашем капральстве, а значит, будут есть с нами из одного котла и стоять в строю рядом. Побеждать вместе с нами и погибать вместе с нами, так что я учил и опекал, обтёсывая деревенских дурней в подобие человека.

У каптенармуса за них даже пришлось поругаться.

Гаврилюк, наш каптенармус, человеком был неприятным и склочным, от него постоянно воняло какой-то мазью или настойкой, и он привык, что солдаты вынуждены перед ним унижаться, чтобы получить хоть что-то пригодное. Ротным имуществом заведовал он, и я достоверно знал, что эта скотина ворует во всю ширь, так, словно пытается скопить на виллу в Швейцарии.

– Ваше благородие, а тут дырка в кафтане… Это что, от пули? – промямлил один из новичков, Захарка, у которого ещё даже усы не росли. – Да и не по размеру он мне, я ж в нём утону…

– Не из благородиев мы, – отрезал Гаврилюк. – Бери, что дают, а то потом и такого не будет. Дырку зашьёшь, ремень потуже затянешь, и ничего…

Я как раз сопровождал молодёжь на склад, за обмундированием. Каждому рекруту полагались рубаха и чулки, штаны, камзол, кафтан, епанча, штиблеты и башмаки, шейный платок, треуголка, портупея, фузея со штыком, тесак в ножнах, лядунка для патронов, ранец за спину, сумка под сухари, фляга для воды. Всё, как водится, не новое, ношеное и не по одному разу, перешедшее по наследству от погибших солдат. Хотя новым рекрутам должны были выдать новое.

– Господин каптенармус, – сказал я. – Не по размеру кафтан. Поменять бы.

– Подошьёт, в городе портные есть, – отмахнулся Гаврилюк.

Я забрал драный кафтан у мальчишки, покрутил в руках. Он уже расползался по швам от ветхости, и даже на тряпки не годился, а этот жук пытался впарить его моим людям. Пожалуй, в армии ничего не меняется за сотни лет.

– Оплатишь портного ему? – хмыкнул я.

– Чего-о-о? – задохнулся от возмущения каптенармус.

– Вот и я так думаю. А ему чучелом ходить? Нормальное дай, говорю, – сказал я.

Захарка смотрел на меня, как на воплотившееся божество. Прежде всё общение с унтер-офицерами у него состояло из криков и зуботычин, по себе знаю. А тут хоть кто-то заступился.

– Много на себя берёшь, Гусев, не кажется тебе? – Гаврилюк вперил в меня пристальный взор, в котором ясно читалась угроза.

Он хоть и старше по званию, но я его не боялся. Да, жизнь он испортить может, но не настолько, чтобы я испытывал перед ним страх. Обозная мышь, тыловая крыса. Почти ко всем ему подобным в полку отношение было снисходительное.

– Не больше, чем ты хапаешь, господин каптенармус, – ответил я сквозь зубы, наклонившись к нему поближе. – Нормальное дай, или ещё раз повторить?

Гаврилюк посмотрел на меня, поморгал, молча развернулся, ушёл вглубь склада. Вернулся быстро, бросил на стол другой кафтан.

– Потом, когда мясо наест, за другим не приходите, – проворчал он.

Кафтан тоже оказался не новый, но хотя бы без пятен крови, дырок и расползающихся швов. Просто местами потёртый, пожалуй, даже лучше моего собственного.

– Так-то лучше, господин каптенармус, – сказал я. – Солдат, меряй, чего встал-то⁈

Большеват, но уже лучше. Хотя бы рукава не висят, как у Пьеро, и на чучело уже не так похож. Ещё не солдат, конечно, нет ни выправки, ни понимания, как себя вести, но уже и не крестьянский мальчишка в отцовских лохмотьях.

Я окинул Захарку внимательным взглядом, проверил ещё раз, всё ли он получил на складе, выпроводил его жестом. С Гаврилюком мы остались наедине.

– Моему капральству и не думай дерьмо втюхивать, понял? – тихо спросил я.

– Да ты что⁈ – рассмеялся Гаврилюк мне в лицо. – И что ты сделаешь?

– Узнаешь, – сказал я. – Думаешь, я не в курсе, сколько и чего у тебя тут на складе числится? И что где лежит? И сколько налево ушло?

Гаврилюк помрачнел, набычился.

– Ты сопляк, не понимаешь, как тут дела делаются, – сказал он. – Не тебе и судить.

Внушение, однако, подействовало, весь десяток рекрутов получил более-менее сносное обмундирование. Нажил себе ещё одного врага, но одним больше, одним меньше, для меня уже было без разницы.

Днём я возился с капральством, ночами продолжал подбивать ведомости для Рамзая. Спать приходилось урывками, по два-три часа в сутки. И когда я обнаружил себя проснувшимся на кипе бумаг, с лицом, измазанным в чернилах, и затёкшей спиной, решил, что продолжаться так больше не может. Ведомости и так были приведены в идеальное состояние, майор просто нагружал меня дополнительной работой, с которой не справлялся его писарь.

Утром я направился к ратуше, снова оставив капральство на Иваныча. Ладно хоть ветераны помогали и наставляли молодых точно так же, как наставляли меня и наставлял я сам Артемия и Матвея. Притирались друг к другу, передавали опыт.

В ратушу я ходил уже почти регулярно, видели это многие. За спиной уже шептались, что, дескать, Васька-то Гусев не просто так туда с бумажками ходит, перед Рамзаем лебезит заради своего капральства, пытаюсь, мол, Иваныча подсидеть, чтобы капральством рулить единоначально. Бред от начала и до конца, но слухи бродили. Кто их распускал – найти не получалось, точно как и доносчика. Старослужащие из капральства скорее сделали бы всё открыто, они и выражали своё неудовольствие открыто, не стесняясь ни меня, ни сослуживцев.

– Разрешите, ваше высокоблагородие? – постучал я и сунулся внутрь.

Уже без прежней нервозности. Как на нелюбимую работу заходил, на планёрку к шефу.

Рамзай пил чай, просматривая какие-то бумаги, не отрываясь от процесса. Парик с завитыми буклями съехал чуть назад, обнажая высокий лоб. Вид у майора был неважный.

– Заходи, Гусев, тут как раз тебе работы привалило, – сказал он, на мгновение поднимая взгляд и возвращаясь к бумагам.

– Вот я как раз об этом и хотел поговорить, – хмуро произнёс я, выкладывая на стол готовые папки.

– Вот как? – удивился майор, откладывая очередной лист.

– Так точно. Мне и в капральстве работы привалило, с пополнением, – сказал я. – Иваныч… То есть, капрал Монастырский… Сдал он сильно, в общем.

– Жаль, хороший унтер, – Рамзай невозмутимо отхлебнул чаю. – Своенравный, но толковый. Ты, значит, за него службу тянешь?

Я прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнего. Не стоило это знать никому, особенно командиру батальона. Спишут старика, ещё раньше, чем сказал доктор, и всё.

– Дружен с ним? – спросил Рамзай.

– Так точно, – ответил я.

– За него просить хочешь, что ли? – спросил майор.

Ладно, чем чёрт не шутит. Рамзай хоть и негодяй, но я поработал на него достаточно, чтобы получить хоть что-нибудь в ответ.

– У него, кроме службы, и нет ничего, – пожал я плечами. – Пока служит – живёт, спишут по увечью – помрёт, сгорит, как свечка.

Майор побарабанил пальцами по столу, поправил съехавший парик, задумчиво глядя на меня.

– Ладно. Дальше за тебя писарь поработает, капральством занимайся, – сказал он. – Всё, иди.

– Ваше высокоблагородие, – обратился я. – Доношение.

– Какое доношение? – картинно удивился премьер-майор. – Донести на кого-то хочешь?

– То самое, – мрачно сказал я. – В печку.

– Понятия не имею, о чём ты, – пожал плечами Рамзай. – А печку денщик с вечера топил. Ступай уже.

Я вышел, понимая, что премьер-майор и не думал сжигать доношение, оно так и лежит у него в ящике, как козырная карта в рукаве. И вытащить его он может в любой момент, даты на нём не указано.

Следующим утром всю роту построили на плацу перед ратушей, совершенно внезапно для всех. Среди бывалых пополз шепоток, что будем выходить в поход, но я не верил, да и многие не верили. Зима только началась. Но нас выстроили и ещё минут двадцать мурыжили ожиданием на морозе, и только потом из ратуши вышел Далевский с Ефимовым и Клеркером.

– Рота-а-а! Равняйсь! Смирно! – прокатилось над ротой.

Старики действовали как единый механизм, новобранцы терялись и путались. Захар потянулся почесать нос в строю и тут же получил локтем в бок от стоящего рядом Егорки. Я одобрительно кивнул. Смирно, значит, смирно.

Далевский кашлянул в кулак и достал из-за пазухи листок.

– Рота! За небрежение в исполнении своих обязанностей, воровство и нерадивость приказано! – громко объявил он. – Каптенармуса Гаврилюка, Семёна Семёновича! Разжаловать в рядовые!

По всей роте прокатился нестройный шум, не то облегчённый выдох, не то удивлённый вздох. Гаврилюка не любил никто.

Но Далевский не закончил. Он достал другой листок и шмыгнул носом.

– Капрала Монастырского, Тимофея Ивановича! – произнёс капитан, и я на миг похолодел.

Списывают старика.

– Произвести в чин каптенармуса! – объявил Далевский. – Капрала Гусева, Василия Петровича! Назначить командиром второго капральства третьей роты! Вольно, разойтись!

Вот тебе и кадровые перестановки. Нет, капральством и так уже фактически рулил я, но теперь это зафиксировано в документах. Но я всё равно испытывал небольшой шок от того, как всё сложилось.

Фельдфебель Климов сразу после построения собрал всех унтер-офицеров роты у себя в канцелярии. Поздравляли, пожимали руки, улыбались.

– Иваныч, поздравляю, с тебя простава, – ухмыльнулсяКлимов. – Я уж думал, всё, капралом так и помрёшь.

– Я и в капралы-то не хотел, – буркнул он, не слишком-то довольный своим назначением.

– С тебя, Гусев, тоже, – сказал фельдфебель. – Хоть ты уже и командовал, а сегодня вот, считай, обвенчали.

– А с Гаврилюком что будет? – спросил я.

– А что ему будет? Ну, может, батогов за воровство всыплют, – пожал плечами Климов. – Он в нестроевых теперь, ему-то что, ну будет обозом править, а не на складе в три горла жрать. Оно, может, даже и к лучшему, что так вышло. Хоть разок честный человек каптенармусом послужит. А то я сколько служу, такого и не видывал никогда.

Мы рассмеялись. Ну да, честный каптенармус всё равно что честный прапорщик, фигура почти мифическая.

Выходило вроде бы складно. Каптенармусом можно служить и с его увечьем, солдата в помощь, чтобы тяжести ворочал, и всё, никаких проблем. Зато у меня теперь забот ещё больше.

Из канцелярии мы с Иванычем вышли вдвоём. Молчал он до самого цейхгауза, подкидывая в широкой ладони связку ключей на кожаном ремешке, тяжёлую, будто разбойничий кистень. Климов отдал её в последнюю очередь.

– Сколько лет в строю, Вася, – вздохнул новоиспечённый каптенармус. – А и не думал, что при сундуках помирать придётся. Всё в бою вперёд всех лез, в первую шеренгу, а оно вишь как…

– Зато живой и в строю, – возразил я. – На нужном месте.

– Ну-ну, – хмыкнул он, отпирая замок и толкая дверь плечом.

Внутри пахло мышами и залежалым сукном. Иваныч постоял на пороге, оглядывая склад так, будто прикидывал, с какой стороны подступиться.

– Ты, Вася, подсуетился? – спросил он, не оборачиваясь. – За меня.

– Я, Тимофей Иваныч, – сказал я.

Хотя лучше было бы соврать. Но врать Иванычу я не любил, и так вокруг меня лжи столько, что скоро сам начну путаться в показаниях.

– У кого просил?

Я не ответил, он всё равно и так знал, просто хотел услышать от меня.

– Меня доктор по весне хотел в увечные списывать, – ровным голосом сказал Иваныч. – Кормят из милости, покуда не помрёшь, ни кола, ни двора. Теперь не спишут, тебе спасибо.

– Ну вот и…

– Только ты чужими руками это сделал, и руки эти теперь нас обоих крепко держать будут, – закончил он.

Иваныч медленно прошёлся по цейхгаузу, разглядывая его, словно поле боя.

– Принимай капральство, Вася. Три артели, три десятка. Своих ты знаешь, свои за тебя в огонь и в воду, как и ты за них. Рекрутов учи, держи в строгости, спуску не давай, им только предстоит людьми-то стать, смотри, кто на что годен, – деловито и быстро заговорил старик. – А стариков пока особо не трогай, но и послабления не давай, пусть служат, как служили. Старики на то и старики, что службу назубок знают.

Новость обежала полк ещё до того, как я дошёл до квартиры, солдатский телеграф работал исправно, не чета фельдъегерской связи.

Складывалось всё одно к одному, лучше и не придумаешь. Васька Гусев таскал в ратушу кипы бумаг. Каптенармуса сняли, взяли под следствие. На его место сел Иваныч, капральство отошло Ваське. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить дважды два.

И что самое поганое, формально всё сходилось. Недостачу у Гаврилюка взяли не с потолка, всё это было в тех самых ведомостях, которые я заполнял своей рукой. И приход с расходом по цейхгаузу тоже. Доносил я или нет – никого не волновало, бумагу писал я.

В капральстве по этому поводу особой радости не было. Григорий молча хлопнул по плечу, Кирилл сдержанно поздравил.

– Ну, заживём теперь, да, Вась⁈ – сунулся ко мне Никифор. – Теперь всех в бараний рог! Мы ж при силе!