Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 18

Осада началась, а вместе с ней – моя сержантская служба. Протазан мне достался от Белова, казённый, второй галун пришлось купить и пришить, а вот умения управлять сотней великовозрастных разгильдяев у меня не было, и потому приходилось обучаться в процессе. Словно меня посадили за штурвал пикирующего самолёта и оставили одного в кабине.

Ладно хоть Иваныч помогал советом, служил он давно и службу знал отлично, но у него хватало и своих забот.

У меня забот, впрочем, было гораздо больше, и я невольно проникался уважением к покойному Гавриле Игнатьевичу, который успевал абсолютно всё. В том числе отдохнуть, тогда как у меня времени едва хватало, чтобы сделать необходимый минимум. Белова я тоже стал понимать гораздо лучше.

А наша армия постепенно занимала правый берег. Позиция для осады у нас была отвратительная, это было понятно даже мне. Топкие низины, окружающие город, оставляли не так много вариантов. А все проходы между болотами, ручьями и рукавами реки были пристреляны здешним гарнизоном, тогда как у нас в армии не было даже приличной осадной артиллерии.

Левый берег был занят пруссаками, так что даже окружить Кюстрин не получалось. Поэтому армия встала только с одной стороны. Кто-то болтал, что крепость забита добром, склады заполнены под завязку. Оружием, провиантом, фуражом, короче говоря, всем необходимым для успешной военной кампании. И потому солдаты рассчитывали всласть пограбить в городе. Если его, конечно, удастся взять, в чём многие сомневались.

Бастионы и земляные валы Кюстрина, хоть были и не слишком высокими, издалека всё равно казались грозным препятствием. И всё же основной преградой на пути служила вода.

Инженеры и разведчики проводили рекогносцировку, пока мы располагались вокруг крепости. Я разводил караулы, назначал людей в наряды, занимался ротным хозяйством, выслушивал упрёки Далевского и Ефимова, сам рычал на капралов и рядовых. Жопа в мыле, рожа в грязи…

Я порой ловил на себе косые взгляды сослуживцев. Слишком быстрый взлёт, в военное время вполне нормальный, всё равно заставлял людей глядеть на меня косо, особенно тех, кого я обошёл на повороте. Хотя в это время такого хватало, и даже более стремительные карьеры встречались. Кирилл Разумовский, например, из деревенского пастушка к двадцати двум годам стал гетманом Малороссии.

Круг общения у меня тоже переменился. Нет, я по-прежнему заглядывал иногда к своей артели, перекидывался парой слов с Кириллом, Сенькой, Трифоном, периодически разделял с ними трапезу, но гораздо чаще моими собеседниками становились другие унтер-офицеры, из нашей роты и из чужих.

Но с ротой я более-менее справлялся. С трудом, с помощью других унтеров, но справлялся, хоть и чувствовал себя снова чужим среди своих, точно как в те дни, когда только-только прибыл в полк с рекрутской командой.

Свою собственную рекогносцировку я тоже проводил. И чем дольше я глядел на стены Кюстрина, тем меньше мне нравилась вся эта затея.

Траншеи заполнялись водой, стоило лишь немного копнуть, к городу сапу не подвести. Город сидел в болоте, как большая раздувшаяся жаба, и мы скоро тоже заквакаем от постоянной сырости, мокрых башмаков и влажного душного воздуха, от которого все мы обливались неприятным липким потом.

Из твёрдой земли тут только гати и мостки, да узкие дамбы, где телега-то проедет с трудом. И сунься по ним днём, в открытую, прусские артиллеристы сметут первым же залпом.

Проломить валы было нечем, осадную артиллерию не протащить по польским дорогам, а полевые пушки против здешних бастионов – что о стенку горох. Была, правда, батарея шуваловских гаубиц, секретных, и из них можно стрелять навесом, но пролома они не сделают.

Вот и выходило, что брать крепость по науке решительно невозможно. А обложить со всех сторон и уморить гарнизон голодом не позволяла река и пруссаки на левом берегу. Берег они держали крепко, мосты и броды стерегли, и любую попытку переправиться они мигом пресекут. Одер, конечно, река не самая глубокая, не Волга и не Днепр, но всё равно – преграда.

Значит, оставалось только жечь город. Выкуривать гарнизон огнём в надежде, что он сложит оружие и запросит пощады.

Вечером второго дня мы с капралом Темниковым обходили караулы. Старый капрал служил давно, глаз имел намётанный, и мы с ним остановились за кустами, глядя на предместье и валы.

– Гиблое место, Василий Петрович, – вздохнул он, пожевав чёрно-белый ус. – Народу положим до чёрту.

– Болото, чтоб его, – сплюнул я в траву.

– Да не только в нём дело. Гляди-кось, – он ткнул пальцем в сторону одного из ручьёв.

Молоденький безусый казачок как раз сунулся к воде, напоить лошадь. На открытое место. С валов тотчас же бахнуло, раз, другой, и рядом с ним взметнулись фонтаны грязи. Казак, к счастью, успел коня завернуть и ускакать прочь, под прикрытие, перепуганный до смерти, но целый.

Темников тоже сплюнул.

– Видал, а? Всё пристреляно, до вершка, – сказал он. – Сунемся днём – поляжем. И ведь отправят, потому как иначе не выйдет никак.

На третий или четвёртый день после прибытия начальство наконец решило, с чего начать. И начать они решили с предместья.

Обычно защитники выжигают предместья дотла перед тем, как укрыться в цитадели. Просто чтобы усложнить жизнь осаждающим. Но в этот раз получилось не так.

Называлось восточное предместье Курцфорштадт, и пруссаки его, вопреки обычаю и здравому смыслу, не сожгли, а закрепились там, в домах, откуда простреливали все подходы к единственной дороге.

Стало быть, предместье это нужно было взять, выбить оттуда пруссаков, самим занять дома и дворы, расположить там гаубицы, и уже оттуда начать обстрел. Так рассудило высокое начальство, и рассудило, в общем-то, верно. Вот только они будут просто тыкать пальцем в карту, а идти на штурм предстоит нам, простым солдатам.

На штурм предместий отрядили пять тысяч человек под командованием генерала фон Штофельна, и нам посчастливилось быть включёнными в этот отряд. Задачу спустили полковникам, полковники озадачили майоров, те – капитанов. Ну а теперь очередь дошла и до нас, капитан Далевский собрал унтер-офицеров у себя, хмуро поглядывая на четырёх капралов и сержанта.

– Предместье надлежит взять, – сообщил он. – Пойдём двумя колоннами, по гати. Ты, Гусев, и вы двое… Поверху идёте, по сухому. А вы двое, значит, низом пойдёте, вот здесь, где осока. Дальше люди Муравьёва пойдут, то его забота уже…

Артиллерия в это время ударит по городу, отвлечёт гарнизон. А мы под грохот пушек пойдём на предместье, моля Бога, чтобы пушкари на стенах испугались достаточно сильно, чтобы не вдарить по нам из всех стволов.

Идти нам придётся в первых рядах. Конкретно мне – с первым и вторым капральствами, по гати, поверху, под шквальный огонь засевших в домах пруссаков.

– Есть, ваше благородие, – отчеканил я.

А что тут ещё сказать.

Темников поморщился.

– Ваше благородие, а нельзя ли обойти? Людей ведь положим, – сказал он.

– Нельзя, – ответил капитан. – Болото кругом.

На том все возражения и кончились.

– Выходим с рассветом, – добавил капитан.

Обходить и впрямь было негде, идти придётся в лобовую, прямо на огонь, по единственным сухим местам, и я сильно сомневался, что там получится идти колонной под барабанный бой.

Далевский ещё раз прошёлся по чертежу, где чьё место, где будет стоять резерв, как отходить, если не возьмём предместье с наскока. Командир он был толковый, этого не отнять, и пусть в мирное время он меня порой раздражал, то в военное служить с ним было честью. Не чета поручику Ефимову, который только и мог, что морщиться от громких звуков и тихонько рыгать в кулак.

Ночью я почти не спал. Ходил и проверял, всё ли готово, гонял караулы, распекал сонных капралов. Иваныч выдал в роту лишний боезапас, по дюжине патронов на брата, и я велел сменить кремни всем, у кого они хоть чуточку истёрлись. Лучше перебдеть, чем остаться потом с бесполезным куском металла вместо фузеи.

– Ну, Вася, ты вперёд-то завтра шибко не лезь, – напутствовал меня Иваныч, когда мы остались с ним вдвоём у патронных ящиков. – Другие пусть в первой шеренге геройствуют, понял?

– Понял, – буркнул я.

– Ни хрена ты не понял, – вздохнул Иваныч. – Твоё дело теперь – роту погонять, а не в неприятеля палить. Ты зачем фузею вместо протазана взял?

– На кой-хрен мне в городе протазан, – проворчал я. – С ним и не повернёшься нигде.

– Да чтобы тебя свои же видели, дубина! – он даже шутливо постучал мне по треуголке. – Это капральство ты взглядом окинул, и вот они все, слева направо. А рота? Сто с лишним душ!

Признавать его правоту не хотелось, пусть даже старик был кругом прав. В городском бою даже фузея со штыком может сыграть злую шутку из-за своей длины, не говоря уже о длинном протазане, с которым и в двери-то не войдёшь.

– Вперёд не лезь, – строго сказал Иваныч. – Али ты в штыковую собрался? Белов, вон, тоже поперёк батьки в самое пекло…

Я помрачнел. Про Белова он зря упомянул, мне и так было не по себе от того, как он погиб. Глупо погиб, схлопотал пулю на ровном месте, и вот я теперь вынужден вести роту в бой по узкой тропке, простреливаемой со всех сторон. Капралом оно всё-таки как-то проще.

Капралом я отвечал за три десятка, вернее, теперь уже за два, и то маялся, переживал за каждого погибшего, а смерть восьмерых человек разом вообще выбила меня из колеи. А тут сотня. И вернутся из предместий завтра не все, это к гадалке не ходи.

Паскудство натуральное. Командует ротой Далевский, а отвечаю за них я. Его даже не пожурят, если он вдруг положит половину личного состава, бабы, мол, ещё нарожают, ничего страшного. А мне такой принцип был противен.

Уже потом я обходил роту и подошёл к костру своей артели. Мужики ещё не спали, сидели у костра, глядя в огонь и тихонько переговариваясь.

– Бают, склады там от добра ломятся, – мечтательно протянул Сенька. – Возьмём город, озолотимся.

– А я слышал, там вино целыми бочками, – поддакнул кто-то из темноты. – Богато немец живёт.

Я постоял чуть поодаль, помолчал. На их месте я бы сильно губу не раскатывал. Но мысль о добыче греет любого солдата, и если кому-то надо помечтать о сундуках с серебром, то пусть мечтают. Шанс разбогатеть на войне у простого солдата и в самом деле был. Мизерный, но всё-таки был. Впрочем, шансов погибнуть или остаться калекой тут гораздо больше.

– Не спится, господин сержант? – спросил меня Кирилл, заметив наконец в темноте.

– Вас, оглоедов, стерегу, – буркнул я. – Уснёшь тут… Сами спали бы, завтра силы понадобятся.

– Страшно, Василий Петрович, – тихо сказал Егорка.

Мне тоже было страшно. Но я старался не подавать виду. Остальные тоже, это было заметно, видно по лицам и позам, слишком сосредоточенным, или наоборот, слишком вальяжным.

– Само собой, Егорий, – хлопнул я его по плечу. – Товарищей держись, и всё путём будет.

– Тут колонной под барабан не пройдёшь, – проворчал Косой.

– Верно. Поначалу колонной, а потом рассыпаться придётся, у домиков-то, – сказал я. – Да только всё одно, друг друга держитесь. Как в лесу под Егерсдорфом, помните?

– Помним, Василий Петрович, – сказал Трифон.

– Вот и хорошо, что помните, – сказал я. – Придётся тем же макаром идти, цели выбирать самостоятельно, палить не по команде, а как только прицелишься верно. В складках местности укрываться, от огня неприятельского прятаться, может, и в грязь лицом, как в траншею, падать.

– Мы пулям не кланяемся, – важно произнёс Сенька.

– И хорошо, ежели в строю, – сказал я. – А там строя не будет.

Помолчали, подумали. Здесь так не воюют. Здесь идут прямо на пули, чеканя шаг и держа строй, ровными коробочками, а если строй рассыпался – подразделение разбито. Но я готов был спорить, егерская тактика и рассыпной строй должны уже где-нибудь применяться, вооружение это позволяет.

Утро выдалось туманное и душное, сырость висела в воздухе, отчего рубаха неприятно липла к спине. Но туман – это хорошо, туман скроет наше передвижение, так что надо бы успевать, пока он не рассеялся, и я поднял роту ещё до восхода солнца, в предрассветных сумерках.

Проверил каждого, прошёл вдоль шеренг, заглянул в лица. Рота была готова выступать.

– Ну, братцы, дело нам предстоит нехитрое, – сказал я, прохаживаясь вдоль строя в ожидании офицеров. – По гати пройти, пруссака выбить, домишки занять. Друг друга держитесь, порох не мочите, команды слушайте внимательно. На одном месте долго не стойте, пушки у них пристреляны. Вопросы? Вопросов нет.

Ничего пафосного и героического я говорить не стал, им эти речи ни к чему, нам главное, добраться живыми и, желательно, невредимыми до Курцфорштадта, чтобы там закрепиться и начать обстрел крепости.

Офицеры выехали верхом. Далевский на пегой кобыле, мрачный и злой, за ним Ефимов, что удивительно, трезвый и чисто выбритый. Подпоручик Клеркер, сидевший в седле, как собака на заборе, поглядывал на крепость, окутанную туманом, как на любопытный экспонат. Прапорщик Жохов нёс в руках ротное знамя, пока что свёрнутое.

Капитан никаких речей говорить не стал, я доложил ему о готовности, он скупо кивнул и приказал выдвигаться.

Добрались до стартовой позиции, Далевский съездил и доложил начальству. Не успел он вернуться, как загрохотали пушки за нашими спинами, батареи ударили по городу, все разом, и полевые орудия, и шуваловские гаубицы. Над крепостью начали подниматься дымы, навесом пролетели зажигательные, и попали удачно, через полминуты из-за стен повалил чёрный густой дым. Гарнизон ответил тоже, с валов захлопали выстрелы, вспышки, ядра прошли над нашими головами, взрывая болото позади нас фонтанами бурой грязи.

Началось.

– Шаго-о-ом! Марш!

И мы пошли. Со стен палили непрерывно, заглушая даже барабанную дробь. Гать была узкая, тесная, и пройти по ней могли четыре человека плечом к плечу. По обе стороны от неё – болото в зарослях камыша и осоки, сама гать скользкая, разбитая телегами и обозами, паскудная. Колонна вытянулась длинной зелёной змеёй, потихоньку приближаясь к Курцфорштадту, где нас уже поджидали пруссаки.

Заметили нас быстро, пусть даже туман не до конца рассеялся. Крепость грохотала, палила из всех стволов, отвечая нашим батареям, но и для нас нашлись гостинцы. Первое ядро ударило с недолётом, в двадцати шагах от первой роты, забрызгивая всех жидкой грязью. Второе пролетело над головами с неприятным воющим звуком.

А вот третье ударило по колонне.

Я не видел толком, что там стряслось, но по звуку – тяжёлому влажному шлепку, вслед за которым сразу же завыли раненые, понял, что досталось кому-то крепко. Колонна застопорилась, сбилась с шага.

– Не стой! – заорал я. – Обходи! Вперёд марш, не стоим!

Стоять на пристрелянной гати будет только самоубийца. Надо было идти, и идти быстро, проскочить этот проклятый участок.

Обходить приходилось, шлёпая по воде, и весь строй рассыпался, как я и предсказывал. Кто-то оскальзывался и шёл дальше, раненые пытались ползти назад, убитые… Этим уже всё равно, и мне врезалось в память, как расплывается тёмная вода вокруг лежащего неподвижно солдата.

В предместье пруссаки пока что молчали. Подпускали нас поближе. Я на их месте сделал бы точно так же.

Я шёл в голове колонны, с фузеёй в руках, протазан остался там, в лагере. Впереди виднелись крыши и заборы, за которыми угадывалось чьё-то движение. Сердце колотилось, как бешеное, губы пересохли, но снаружи я сохранял ледяное спокойствие, потому что сержант обязан его держать. Дрогнет сержант – побежит вся рота.

– Подтянитесь! Шире шаг! – крикнул я, обернувшись назад.

Крепость грохотала и дымила, старательно огрызаясь и пытаясь заткнуть наши пушки, но нам было не до того. У нас была одна забота – добраться до этого чёртова предместья и выбить оттуда пруссаков.

Глава 19

Встретили нас, как подобает гостеприимным хозяевам. Слитным мушкетным залпом из укрытия, из окон, из-за заборов, из-за поленниц, почти в упор.

Мы были к этому готовы, насколько это вообще возможно, но всё равно, вспышки выстрелов застали меня врасплох. Наша колонна подошла на полсотни шагов, вернее, нас подпустили на это расстояние, прежде, чем вдарить со всех стволов, и рой свинца ударил по первым рядам. Я услышал, как рядом кто-то коротко охнул, будто поперхнулся, кто-то заорал дурным голосом, хватаясь за живот. Пуля чиркнула меня по рукаву, обожгла, но не зацепила, и я ошалелым взором смотрел то на своих людей, то на мелькающие впереди синие мундиры.

– Пали! Первая шеренга, пали! – заорал я.

Дали жидкий залп, всё затянуло белым дымом, за плетнями кто-то вскрикнул, но я особо не надеялся на результат. Пруссаки сидели в укрытиях, а мы торчали на открытом месте, как на ладони.

На других улицах тоже начиналась пальба. Нестройная, злая. Другие колонны подтягивались к окраинам Курцфорштадта, сходу начиная палить в ответ на прусские залпы.

– Шире шаг! – рявкнул я.

Чем скорее доберёмся до плетней, тем больше шансов у нас пережить этот день. А он, хоть и едва начался, уже успел отличиться. И не в лучшую сторону.

Мы пока ещё двигались колонной, как и прежде, вбитые многочасовой муштрой рефлексы не позволяли солдатам броситься врассыпную и поломать строй. Под огнём, а строй держат, и я невольно испытал гордость за третью роту, словно это я сам натаскивал каждого.

Пруссаки успели дать ещё один залп, уже не такой слитный, но нам всё равно хватило. Первую шеренгу скосило, остальные их перешагнули и пошли дальше, как ни в чём не бывало.

Штурм не должен быть таким. Людей надо беречь, а не отправлять на пули в полный рост. Ладно хоть не цепью на пулемёты, и то хорошо.

– По укрытиям! Рассыпаться! – проорал я, едва мы добрались до первых домов.

Тут и пруссаки подоспели в своих синих мундирах. Выстрелить третий раз они не успели, мы подошли раньше.

Русской штыковой атаки боится вся Европа. Во всяком случае, так мне помнилось из истории, что в рукопашном бою нашим солдатам не было равных нигде в мире. Вот и сейчас пруссаки, едва столкнувшись лицом к лицу с нашими солдатами, предпочли сразу же отойти, и крайние дома сдали нам почти без сопротивления. Размен всё равно пока не в нашу пользу, своими залпами из укрытий они положили изрядно народу.

Рота подтягивалась к плетням и заборам, занимала позиции, растекалась по округе, и я очень скоро осознал, что не вижу всей роты. И, скорее всего, они не видят меня.

Пули продолжали свистеть, пруссаки постреливали из укрытий, крепость бахала, как часовой механизм, и ядра пролетали над крышами Курцфорштадта. Нет, строем здесь идти нет никакого толку, положат всех в считанные минуты.

– Рота! Огонь по готовности! – приказал я. – Цели выбирайте сами!

Я сам высунулся из-за плетня, поймал на мушку синий мундир и потянул за спуск. Фузея привычно лягнула в плечо, но что стало с пруссаком, я не увидел, его скрыли клубы дыма. Выстрелы зачастили, как лопающийся попкорн. Орали капралы, поднимая людей в бой, спереди доносились лающие команды на немецком.

Забивая новую пулю в ствол, я вспомнил, что должен командовать, а не палить из фузеи. Ротные офицеры двигались где-то сзади, а действовать нужно было уже сейчас.

– Влас, Алексей! – крикнул я. – К той поленнице, живо! Косой! Федот! Прикройте их!

Всей ротой управлять я не мог. Но я мог управлять её частями, и таким образом продвигаться дальше. Одна часть роты подавляла пруссаков огнём, другая продвигалась вперёд, третья прикрывала их, и так по очереди, дом за домом, двор за двором.

Так и двигались. Своим капралам я эти указания передал, а они уже претворяли их в жизнь, не по артикулу, а по здравому смыслу. В петровском, кстати, артикуле прямо было сказано, что держаться его, как Святого Писания, не нужно, а действовать лучше по обстоятельствам и разумению, воспринимая устав как свод рекомендаций. А вот в следующей редакции, наоборот, отходить от устава строго воспрещалось.

И мы теперь действовали скорее вопреки уставу. Если бы мы наступали так, как предписывал устав, то взять предместья мы могли бы только числом, завалив неприятеля трупами.

А так у нас хотя бы получалось продвигаться, и даже без особых потерь. Медленно, но неотвратимо. Учились прямо в процессе, на ходу, разве что второе капральство обладало хоть каким-то опытом после штурма панской усадьбы. Тарновский невольно помог нам в учёбе, и теперь полученные навыки мы применяли в настоящем, серьёзном бою.

Потому что пруссаки огрызались достойно. Порой весьма и весьма больно.

Серьёзным препятствием на нашем пути стала усадьба с каменным забором. Ещё не крепость, но уже вполне серьёзное укрепление, и наше продвижение остановилось.

Пруссаки палили из всех стволов, белый дым поднимался клочьями. Мы не отставали, палили в ответ, и от запаха жжённого пороха свербило в носу. В глотке сушило, каждый скушенный патрон прибавлял ещё немного сухости. Я делал два дела одновременно – прицельно стрелял по синим прусским мундирам и управлял ротой, насколько это вообще было возможно.

И всё-таки продвижение остановилось. С этим нужно было что-то делать.

Между нами и тем забором было пустое пространство, и преодолеть его не получалось. Простреливалось оно с нескольких сторон сразу, и потому с нашей позиции мы не могли заставить пруссаков прекратить огонь.

Я высунулся на мгновение и огляделся. Где-то рядом прожужжала немецкая пуля, и я снова укрылся за изгородью. Свою пулю не услышишь, это я знал точно, но и рисковать лишний раз не стоит.

Решение пришло быстро, как напутствовал меня в своё время фельдфебель Климов, надо не думать, а соображать, и в бою соображалка у меня работала на пределе мощности.

– Филимон! Влас! Антип! Иван! Сергей! – крикнул я, выхватывая взглядом нескольких солдат. – В обход, огородами! Мне нужно, чтобы они там заткнулись! Филимон за старшего, бегом марш!

Пятёрка солдат скрылась за плетнём, чуть пригибаясь на бегу. Остальные пока продолжали палить вразнобой, выбивая каменную крошку из забора и стен усадьбы.

Я ждал, внимательно вслушиваясь в каждый звук. Немного непривычно было вот так раздавать указания и ждать результата, я предпочитал делать всё сам, но это исключительно плохое качество для командира и начальника. Главное умение начальника – правильно делегировать задачи, а не служить затычкой в каждой бочке.

А ожидание для меня оказалось невероятно трудным, куда труднее, чем бой врукопашную или целый день шагистики на плацу. И ладно, если бы я видел, что делают солдаты, но и этого удовольствия я оказался лишён. Зато прусские пули то и дело пролетали над головой.

Страха я не чувствовал, что удивительно. Только азарт, подкатывающий изнутри и заставляющий кровь играть, азарт игрока, азарт охотника. Я даже ощущал себя немного пьяным, хотя сегодня не пил ни капли, и я знал, что это опасное ощущение в бою, но ничего не мог с этим поделать. Все прошлые стычки проходили слишком быстро, чтобы это чувство появилось, под Гросс-Егерсдорфом, наоборот, нас слишком долго мариновали в резерве, и в бой мы вступили уже под конец. А вот теперь, когда над головой жужжали пули, я чувствовал, что способен свернуть горы.

Возможно, это был один из моих способов бороться со стрессом, которого вокруг хватало с лихвой.

Вскоре в той стороне, куда я послал солдат, захлопали выстрелы, и я внимательно вслушивался в то, как они звучат. Кажется, беспокоиться было не о чем.

Пруссаки из усадьбы словно бы стали меньше стрелять по нам. Может, мне просто показалось, но Филимону и остальным парням удалось оттянуть неприятеля на себя. Значит, и нам пора.

– Рота! В атаку! – проревел я.

Мы выскочили из своих укрытий, как черти из адского пламени, бросились к забору, торопливо преодолевая открытое место. Пруссаки тотчас же начали по нам палить, но уже не так плотно, да и я услышал среди пальбы очередной приказ отступать, отданный на немецком языке.

Ворота были забаррикадированы всяческим хламом, и поэтому нам пришлось преодолевать забор, перелезая через него с фузеями и в полном обмундировании.

– Ур-р-ра-а-а-а!!! – горланили все, и я тоже, вселяя натуральный ужас в неприятеля.

Вот они, дикие московитские орды, в очередной раз вышли из своей чащобы, чтобы научить просвещённую Европу хорошим манерам. По-другому в Европе, видимо, не понимают.

Усадьбу заняли, пруссаки отходили всё дальше и дальше, уже почти и не цепляясь за укрытия и выгодные позиции.

Филимона и остальных я увидел тут же, во дворе, целых и невредимых, и невольно испытал некоторую гордость за правильно отданный приказ. Чему-то, значит, я уже научился.

На этом подворье мы снова остановились, но не потому, что неприятель слишком яростно отвечал, а потому что пришёл приказ от капитана Далевского. Вскоре явился и сам капитан с остальными офицерами.

– Молодец, – скупо похвалил он меня.

Сработано, значит, и в самом деле неплохо.

Усталость пришла только сейчас, когда мы прогнали неприятеля в крепость. Курцфорштадт был взят, над самым высоким зданием гордо реял русский флаг, по которому из крепости стреляли пушки, без какой-либо военной необходимости, просто из природной вредности.

Я занимался тем, что подсчитывал потери и осматривал роту, пока солдаты под шумок разоряли дома и подворья. Убыло убитыми и ранеными девятнадцать человек, и третья рота первого батальона Троицкого пехотного полка теперь не набирала и сотни солдат. Кого-то, конечно, ещё поставят на ноги и вернут в строй, но всё равно, некомплект значительный.

Праздновать ещё было рано. Взяли только предместье, да и здесь работы ещё хватало, сама крепость же оставалась целой и почти невредимой, регулярно постреливая по нам из пушек, гораздо активнее, чем наши же пушкари.

Как только предместье зачистили, по главной улице прямо к воротам выехал парламентёр, один из штабных офицеров. Верхом на мерине, с белым флагом, как положено. Не сдаваться, само собой, требовать капитуляцию у гарнизона крепости. Стрелять защитники перестали, и мы разглядывали валы и бойницы, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь, что будет полезно при штурме.

Напротив крепостных ворот парламентёр остановился. Лошадь его нервно переступала с ноги на ногу, сам парламентёр ёрзал в седле, глядя на стену. Не хотел бы я сейчас оказаться на его месте.

Прочие офицеры и сам генерал фон Штофельн крутились чуть позади, в тылу, напряжённо следя за посланником. Пруссаки на контакт не шли.

Парламентёр помахал флагом, покрутился у ворот, обернулся к нам. Снова подъехал к воротам, покричал на немецком. Ему даже не ответили.

Меня терзало нехорошее предчувствие, но всё обошлось, убивать человека с белым флагом пруссаки не стали, даже когда он повернулся к ним спиной и поехал обратно к нашим позициям.

– По-хорошему, сталбыть, не хочут… – сказал капрал Темников.

Всю ночь наши артиллеристы устанавливали орудия.

Под прикрытием домов и заборов, в огородах и дворах. Всё по науке, по артикулу, как положено, шуваловские гаубицы подтянули, как только наступили сумерки, в темноте, чтобы устроить гарнизону неприятный сюрприз. Можно было, конечно, бить и с прежних позиций, но здесь, в Курцфорштадте, позиция была наилучшая для обстрела навесом. Отсюда простреливалась вся крепость, от одной и до другой стены.

Нам же, простой пехоте, выпала честь обустроить позицию для расчёта гаубицы, и я из сержанта снова превратился в прораба. Найти лопаты, оборудовать место, распределить людей на работы. Следить, чтобы солдаты не разбежались грабить то, что осталось от предместья.

Солдатам, впрочем, было не до грабежа. Они валились с ног от усталости, не только после боя, но и благодаря тяжёлой работе. Те же самые гаубицы требовалось затащить на позиции, и сил одних только расчётов не хватало. Мне, конечно, не приходилось лично впрягаться или толкать застрявшие орудия, но головной боли хватало и без этого.

Утром, на рассвете, на Кюстрин упали бомбы.

Обстрел начался, зажигательными боеприпасами, навесом, шуваловские гаубицы закидывали их за стены и валы, непосредственно в город. Со стен отвечали, но безрезультатно, просто не давая нам расслабиться. Беспокоящий огонь со стен не прекращался ни на минуту, а вот наша артиллерия работала не так часто, но гораздо результативнее. После нескольких выстрелов из-за стен повалил густой чёрный дым.

После ещё двух часов обстрела над городом взвился ещё один столб дыма.

Мы же пока бездельничали. В основном. Эта осада казалась мне во всём неправильной, нетипичной, и так оно и было. Если Мемель мы брали по науке, то здесь приходилось действовать по наитию, и даже самому маркизу де Вобану пришлось бы поломать голову, чтобы взять эту крепость.

Поэтому Кюстрин закидывали бомбами, выжигали как могли, надеясь, что гарнизон сложит оружие. Город постепенно разгорался, как разгораются дрова в печке, огонь перекидывался с одного здания на другое, дым валил густыми клубами, а ночью над стенами висело красное зарево.

Поначалу мы радовались каждому попаданию. Гаубицы гулко бахали, снаряды пролетали над нашими головами и падали на город. Потом стало совсем не смешно, особенно, когда ветер доносил до нас истошные вопли и крики.

Пожар они тушили всем миром, как могли, но без особого результата, тем более, что наши гаубицы подкидывали новых и новых снарядов за стены. Гарнизон огрызался как только мог, швырялся ядрами в несколько раз чаще, но это тоже было отчаяние обречённых.

У кюстринского гарнизона могла быть только одна надежда – что сюда подойдут основные прусские силы во главе с королём Фридрихом, и он вынудит нас снять осаду. У нас, наоборот, надежда была на то, что гарнизон сложит оружие раньше, чем сюда подойдёт Фридрих.

Пожалуй, из всей армии только я один знал наверняка, что эта осада успехом так и не увенчается, и, наверное, поэтому особо и не старался. Дат я не помнил, но то, что Кюстрин мы так и не возьмём, кажется, осталось в памяти. В кампании этого года гремел Цорндорф, а не Кюстрин.

А вот насколько далеко отсюда этот самый Цорндорф, я и понятия не имел. Карты мне не показывали, а расспрашивать бесполезно. Никто не знает.

Вскоре появились и первые слухи о Фридрихе.

– Король ихний, говорят, сюда идёт, а с ним сто тыщ войска, – пересказывал Никифор с чужих слов.

Я как раз подошёл к костру, на котором доварилась каша.

– Говорят или идёт? – спросил я.

Никифор глянул на меня исподлобья и отвернулся.

– За что купил, за то и продаю, господин сержант, – сказал он. – Сказывали, сюда идёт, осаду снимать.

– Врут небось, – сказал Григорий. – Им-то откуда знать, нешто им прусский штаб докладывает?

– Может и врут, – покладисто согласился Никифор. – Да только всё одно боязно.

Тут с ним не поспорить. И правда боязно. Позиция у нас тут уязвимая, армия рассеялась по округе, рассредоточившись вокруг города, и если сюда придёт армия, даже не стотысячная, а хотя бы одна бригада, нам придётся туго.