Текст книги "Капралъ (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

День гранёного стакана.

Руки чесались ударить обоих, одного и другого, чтобы мозги на место встали хоть ненадолго, но я понимал, что это не выход. Никифора, например, хоть бей, хоть колоти, ему всё едино, будет делать по-своему. Горбатого могила исправит.

– За мной шагом марш, – приказал я.

И пошёл, не оборачиваясь. Сенька и Никифор понуро поплелись следом. Никифор старательно изображал трезвость, словно восьмиклассник после дискотеки, Сенька вихлял по дороге и всё порывался объяснить, но я не слушал.

– Ты, Арсений Кузьмич, исповедь свою для полкового батюшки оставь, – оборвал я его. – Виноваты вы не в том, что вино пили, а в том, что ушли тайком и мне попались. Понятно?

– Так точн, гспдин капрал… – вздыхал Сенька, через минуту вновь пускаясь в пространные объяснения.

Перед нашим биваком остановились, чуть поодаль. Я резко развернулся и посмотрел на обоих по очереди.

– До конца марша друг дружку в наряде меняете, понятно излагаю? Сами решите, кто первый заступит, – сказал я. – Вечером, после ужина, оба подходите ко мне. Каждый день, пока идём.

– А это зачем… – вздохнул Сенька.

– Докладываться будете оба, за весь день. Где были, что делали, кого видели, – сказал я.

Проняло обоих. Побои пройдут за неделю, а вот докладываться каждый вечер на виду у всей артели – унижение долгое.

– Василий Петрович, ну в самом деле, ну… – заныл Сенька.

– Не запряг, не нукай, – проворчал я. – Всё, идите.

Они пошли. Сенька – насупившись, Никифор – прямо и спокойно.

– Никифор, – окликнул я.

Он остановился и обернулся.

– Не в обиде? – спросил я.

Никифор посмотрел на меня на секунду дольше, чем следовало, в пьяных мутных глазах промелькнуло что-то и тут же погасло.

– Господь с тобой, Василь Петрович, – улыбнулся он. – Всё по справедливости, как всегда.

Я кивнул. К костру вернулся отдельно от них, лёг спать почти довольный собой. Вопрос решён без кулака, телесных наказаний, унижения перед строем, ругани и крика. Да и наказание посильное, к тому же завтра проштрафиться может кто-нибудь ещё, и до конца марша они вряд ли будут ходить сутки через сутки, их место непременно займёт кто-нибудь другой.

На рассвете мы пошли дальше.

Дороги в Польше казались куда хуже прусских, немощёные, разбитые, колонна двигалась неравномерно. Но хотя бы обозы и пушки не застревали в грязи, а если колея впереди оказывалась чересчур глубокой, вытащить фуру не составляло труда.

Я шёл сбоку от колонны, поглядывал на своё капральство, подгонял отстающих, и думал, что вдоль дороги всё чаще попадаются деревни, в которых посреди бела дня были закрыты ставни. Поляки прятались от нас, пережидая, как непогоду.

К полудню нас догнал верховой, с приказом всем капралам явиться к командиру роты.

Мы и явились. Я, капрал Темников, капрал Жуков и капрал Шестаков, произведённый в чин после того, как сержант Белов возглавил роту.

Капитан Далевский ждал нас на обочине, вместе с Беловым и Клеркером. Тут же, на лошадиной попоне, была расстелена карта, прижатая с уголков чем придётся – лядункой, кисетом и найденным тут же камешком.

– Фуражиры требуются, – сразу перешёл к делу капитан. – Желающие?

Желающих не оказалось, и капитан нахмурился.

– Карту кто читать умеет? – спросил он. – Гусев, ты умеешь, не прикидывайся. Вот, значит, твои и пойдут. Остальные – разойтись.

Я с трудом удержал рвущийся из груди тяжёлый вздох.

– Значит, слушай сюда. От нашей роты одна партия, идут вот сюда, в сторону от дороги, вёрст на пять, – он ткнул пальцем в карту. – Брать зерно, овёс, скот. За всё платить, расписки получишь сейчас. За грабёж – под суд, лично прослежу. Понял?

– Так точно, ваше благородие, – сказал я.

– Вот, человек восемь отберёшь и отправишь, – сказал Далевский. – Всё, иди.

Пара человек в капральстве разумело польский, Макар и Митька, к ним за компанию ещё пяток молодых, а возглавил фуражиров Ерёма, но не за красивые глаза, а за способность выбить лучшую цену и торговаться за каждую копейку.

Уходили они весело и бодро. Без меня, я остался с полком.

– К вечеру свидимся, господин капрал! – крикнул мне Ерёма от подводы. – Кабанчика тебе привезём, да горелки местной! А может, сами всё сожрём и выпьем!

– Смотри, чтобы вас самих не съели! – крикнул я в ответ.

Он засмеялся и махнул рукой.

Больше я его в тот день не видел.

Полк прошёл ещё восемь вёрст и остановился на ночлег у ручья, я обошёл своё капральство, отправил двух молодых, сбивших ноги, к лекарю, выслушал издевательски подробный доклад Сеньки и Никифора.

Фуражиры не возвращались. Из первой роты вернулись, гружёные сеном, затем явились фуражиры второй роты, подгоняя перед собой небольшую отару овец. Наших не было.

– Вась! – окликнул меня Иваныч, который ждал фуражиров сильнее всех. – А наши-то где?

– Не пришли ещё, – хмыкнул я, оглядев лагерь, устраивающийся на ночлег.

– Ага… – протянул старик. – Не пришли.

Глава 15

Не вернулись они и после наступления темноты, так что я пошёл к Белову. Сержант ещё не спал, но уже собирался, и, выслушав меня, нахмурился и тяжело вздохнул.

– Не воюем же мы с поляками… – пробормотал он. – Восемь человек, говоришь?

– Ага, – кисло ответил я. – Искать надобно.

– Надобно… Пошли к Далевскому, – сказал сержант.

Далевский спал, но спал по-походному, одетым, так что собрался быстро, натянул сапоги и вышел к костру, хмуро глядя то на меня, то на Белова.

Ночь выдалась светлая, полная луна глядела на нас бледным оком, словно задумывая чёрные дела.

– Вечно у тебя всё не как у людей, Гусев, – сварливо буркнул капитан. – Поднимай капральство своё, берите оружие и марш на поиски.

– Есть, ваше благородие, – выдохнул я.

Как по мне, одного капральства будет маловато, если там и в самом деле поджидает неприятель. Но капитан счёл, что дело не стоит того, чтобы поднимать всю роту или докладывать выше, чтобы подняли батальон или полк. Польша же, не Бранденбург. С местными мы не воюем.

– Чем скорее отыщете, тем больше поспите, – сказал капитан. – Если до рассвета не найдёте… Возвращайтесь без них. К рассвету чтоб были здесь. Понял, капрал?

– Так точно, ваше благородие, – сказал я. – А если на неприятеля наткнёмся?

– Тогда возвращайтесь, полк по тревоге поднимем, – Далевский устало потёр глаза. – Только нет здесь неприятеля. Полякам мы войны не объявляли. Заблудились твои люди, вот и всё. Или горелку с крестьянами пьют. Надо было тебя самого с ними отправить…

– Разрешите идти, ваше благородие? – вытянулся я.

– Ступай уже… – ответил ротный.

Я пошёл поднимать капральство. Происшествие чрезвычайное всё-таки, так что я обошёл все наши костры, расталкивая солдат и приказывая собираться, достаточно было поднять одного-двух, остальные поднимались уже сами.

Вставали и строились с тихим ворчанием, мол, Ерёма потеряться никак не мог, значит, спит где-то пьяный. Мне в эту версию почему-то верилось слабо. Будь он один – ладно, такое и в самом деле могло бы произойти, но с ним ещё семеро, и это никак не вязалось с версией о пьянстве.

Да, земля тут не вражеская, но и не наша, так что произойти могло что угодно.

Я построил капральство, пересчитал, глядя на прорехи в строю.

– Братцы! Фуражиров надо искать идти. Время у нас до рассвета, пошли они вон в ту сторону, – сказал я. – В колонну по три становись. Шагом марш.

Шагали все с фузеями на плечах и полным боезапасом, без ранцев. Вокруг оглушительно стрекотали кузнечики или другие какие насекомые, в перелеске ухала сова. Огней не жгли, лунного света хватало, чтобы видеть дорогу. Мы отошли от основного тракта и двигались вдоль ячменного поля, и солдаты из крестьян то и дело нагибались к меже, дотрагиваясь до спелых колосьев.

– Господин капрал, а далёко идти-то? – спросил Филимон.

Его самого в фуражиры не взяли, а вот его земляки пошли с Ерёмой. Он, пожалуй, переживал больше всех остальных.

– Покуда не найдём, – сказал я. – Так что шагай себе, да по сторонам поглядывай.

Через пару вёрст пути никаких следов обнаружено не было. Только поле, по которому гулял прохладный ночной ветерок, и пыльная грунтовка, петляющая вдоль этого самого поля.

– Может, покричать? – предложил Егорка.

– А если неприятель? – резонно возразил Никифор.

Егорка умолк и потупил взгляд, шагая дальше вместе со всеми. Я и сам уже об этом думал, впрочем, сейчас мы хрен чего разыщем. Шансы отыскать наших фуражиров ночью стремились к нулю, придётся болтаться до рассвета, а на завтра топать, как зомби, вместе с полком, после бессонной ночи.

Я пытался припомнить, что было на той карте, которую мне показывал Далевский. Дорога, пара деревень, перелесок. Разумеется, фуражиры шли к ближайшей деревне, так что нам определённо стоило проверить её в первую очередь.

Когда до этой самой деревни осталось полверсты, я приказал рассыпаться и идти цепью. С интервалом в тридцать шагов, как раз чтобы видеть друг дружку в темноте. Все как-то разом подобрались, взбодрились, перехватили фузеи половчее, вглядываясь в приземистые крестьянские хаты. Словно там нас поджидали не мирные спящие польские крестьяне, а взвод прусских мушкетёров.

– Деревню окружаем, ищите наши телеги, – приказал я, и приказ по цепочке пошёл дальше.

Одного неполного капральства не хватило, чтобы деревню окружить, но в полукольцо взять удалось.

Крестьяне мирно спали в своих мазанках, крытых соломой. Дома казались ветхими и убогими, вросшими в землю по самые окна. Ворота и ставни везде были закрыты, но как только мы подошли к окраине, сразу же забрехали собаки, громко и заливисто.

– Не разбредаемся, – приказал я своим. – Быть начеку.

Я прошёлся и оглядел деревушку, чувствуя только отвращение и злость. Следов наших фуражиров тоже видно не было, но мы могли и просто не заметить.

В конце концов я подошёл к первой попавшейся хате и постучал кулаком по хлипким воротам.

– Хто там? Кого там чарци пшинесли? – хрипло отозвались с другой стороны.

– Это я, Гжегош Бженчишчикевич, – тихо сказал я, а потом добавил уже громче. – Открывай!

Пришлось заколотить ещё сильнее.

– Пся крев, зараз спушче пса! – крикнули оттуда.

– Открывай, не то хату спалю! – рыкнул я, снова начиная колотить в ворота.

Крестьянина я тоже мог понять, кому охота выходить посреди ночи к чужим солдатам, но мне было плевать на его страхи и трудности. Мне нужно было найти своих людей.

– Не тшеба, пан солдат, не тшеба! – торопливо ответил он.

Ворота открылись, передо мной показался заспанный тощий мужичок в одной только длинной рубахе. Смотрел испуганно, держался за дверь, и я сделал полшага вперёд, чтобы он не мог захлопнуть её у меня перед лицом.

– Другие солдаты были сегодня здесь? – спросил я.

– Так, пан солдат, так, – закивал крестьянин. – Видзели дзисяй, были ту, потарговали.

– Куда поехали? – спросил я.

– Поехали до двору пана Тарновского, – ответил он и едва заметно поморщился.

– Куда? – спросил я. – Что за пан?

Крестьянин пробормотал что-то невнятное, я не разобрал вообще ничего. Польский я и так понимал через слово.

– Пошли, – я схватил крестьянина за рубаху и вытолкал наружу. – Дорогу покажешь, куда они поехали.

– На Бога, пане жолнежу, пущьче! – начал он извиваться и умолять, а потом ткнул пальцем куда-то в сторону окраины. – Там пан Тарновский, там! Ниц венцей не вем!

– Вот и покажешь, – сказал я. – Если там наши, копейку дам.

Крестьянин тотчас же преобразился, выпрямился.

– Так, пане солдат, так, покажу, – закивал он. – Туда поехали.

Я созвал капральство, пересчитал всех, убедился, что все на месте. На поляка смотрели, как на диковинку, вполголоса обсуждали убогость местных избушек, сравнивали со своими, оставленными далеко на востоке. Сравнение выходило не в пользу местных мазанок, тут мнение совпало у всех без исключения, хотя и у нас хватало курных изб и крыш из соломы.

– Пане солдат, пан Тарновский то члек злы, завадяцки, – шёпотом сказал мне крестьянин. – Проше з ним остромне… Боньче юж з ним ласкавши, пане солдат.

Злы и завадяцки, значит. Бобр курва, яке быдло…

Усадьба пана Тарновского находилась ещё за версту от деревни. Обнесённая изгородью, с одноэтажным панским домом и хозяйственными постройками во дворе. Мы шагали строем, по неплохой дороге, вглядываясь в тёмные силуэты, крестьянин семенил рядом со мной. Почти у самых ворот усадьбы возвышался раскидистый старый дуб.

– Господин капрал! – воскликнул Федот, который шёл в первом ряду. – Господи помилуй, висельники!

– Стой! – рыкнул я.

На дубе и впрямь покачивались повешенные, и меня посетило неприятное предчувствие беды. Я сосчитал висельников. Их оказалось восемь.

Огни в усадьбе не горели, луна спряталась за облаками. Я вместе с крестьянином подошёл к дубу поближе, порылся в сумке, нашёл какую-то ненужную бумажку и поджёг её, чтобы хоть немного осветить повешенных. Всполох пламени высветил лицо одного из них, и я узнал перекошенное лицо Мирона, со шрамом на щеке. Я почувствовал, как изнутри поднимается волна глухой ярости.

– Пане солдат… – залепетал крестьянин.

Я молча порылся в сумке, достал обещанную копейку, протянул ему.

– Уходи. Сейчас же. Ты нас не видел, – сказал я.

Он взял монетку, часто и торопливо закивал, потом согнулся в поклоне, оглянулся по сторонам и побежал обратно к своей деревушке. Строй распался, солдаты моего капральства начали один за другим подходить к дубу, снимать шляпы, креститься. Тут висели все восемь фуражиров. Босые, почти голые, в одних только рубахах, которыми, видно, побрезговали.

Молча, без единого словечка, начали снимать повешенных.

Когда сняли всех и уложили под дубом, я посмотрел в сторону панской усадьбы.

– С поляками, значит, не воюем… – зло пробормотал я. – Значит, будет у нас сейчас не война, а специальная военная операция…

– Ты чего задумал, Василий Петрович? – спросил меня Григорий, поглядывая то на меня, то на ворота усадьбы.

– Сколько тут охраны, как ты думаешь? – спросил я.

– Самое большое – человек пять, – пожал он плечами. – Челяди ещё человек десять. Ну и сам пан. Дык ведь, нельзя же так. Не воюем мы с ними.

– Эта мразь, пан ихний, наших парней вздёрнул, как разбойников каких, – я сплюнул в траву. – А ведь мундиры и фузеи они точно видели. Знали, с кем дело имеют.

Солдаты смотрели на меня растерянно, и я чувствовал, что они сейчас готовы выполнить любой приказ. Прикажу уходить – заберём своих мертвецов и уйдём, и никто слова не скажет. Прикажу идти на штурм – пойдут, пусть даже это нарушение здешних правил войны и так далее. Хотя первым все писаные и неписаные правила нарушил пан Тарновский.

Вот только я не знаю, как я смогу смотреть им в глаза, если наши парни останутся неотмщёнными. Я посмотрел на лежащего Ерёму, на Макара, Митьку, тихих и спокойных, будто спящих. Как их так вообще угораздило… Ерёма казался мне человеком, способным вырулить из любой ситуации, а вот поди ж ты.

– Капральство! Фузеи заряжай, – приказал я.

Можно было бы просто спалить всю усадьбу вместе с обитателями, без шума и пыли. Запереть снаружи, поджечь. Но это не наш метод.

– Пана Тарновского живым взять. По возможности. Челядь не забижать, но если кто оружный кинется – стреляйте и колите без жалости, ясно вам?

– Так точно, – прокатилось по рядам.

– Штыки примкнуть, – скомандовал я.

Я искренне надеялся, что лить кровь не придётся, но умом понимал, что без драки тут не обойтись. Если местные сумели разоружить и повесить восемь человек, нас они встретят тоже не хлебом и солью.

Вопрос теперь был только в том, как преодолеть ворота. Усадьба была обнесена частоколом высотой в человеческий рост, лестниц и даже верёвок у нас с собой не было, а внутри нас наверняка ожидают выпущенные на двор собаки или вооружённая охрана.

– Хрен с ним, перелезаем, – сказал я. – За мной.

Я разбежался, ухватился за край забора, подтянулся, перемахнул через частокол, оказываясь во дворе усадьбы. Ко мне с заливистым злым лаем уже мчалась лохматая большая собака. Пришлось с размаху пнуть её тяжёлым башмаком в нос, и она, поскуливая, забилась куда-то под крыльцо. Вслед за мной через забор перемахнули ещё несколько человек, и тут же поспешили открыть ворота всем остальным.

На крыльцо выскочил растрёпанный мужик в распахнутом жупане, с фитильным мушкетом в руках. Выстрелить, слава Богу, не успел, Андрей Косой двинул ему прикладом со всей дури, и мужик рухнул, как подкошенный.

Штурмовать усадьбы мы никогда не тренировались, а зря. Всяк солдат должен знать свой манёвр, и если в полевом сражении большинство моих подчинённых знало, что делать, то сейчас многие растерялись. Ладно хоть наше численное преимущество не оставляло защитникам никаких шансов. Вокруг орали на двух языках, визжали какие-то бабы, боковым зрением я увидел всполох пламени – кто-то запалил конюшню, и внутри дико ржали панские лошади.

– На двор всех волоките! – рявкнул я.

Лично я не успел ни выстрелить, ни поработать штыком, всё кончилось гораздо быстрее, чем я ожидал, как только изнутри открылись ворота, и всё капральство оказалось во дворе, сопротивление прекратилось. По сути, кроме того мужика с мушкетом, никто и не сопротивлялся, и мы теперь вытаскивали заспанных перепуганных людей прямо из их постелей.

Пана Тарновского среди них не было.

Пан Тарновский вышел к нам сам, в расшитом кунтуше и с обнажённой саблей в руке. Оказался это грузный красномордый тип с обвислыми усами, он матерился на польском и свирепо вращал глазами, разыскивая того, кто повинен в разорении его усадьбы. Я сделал шаг ему навстречу.

– Пся крев! Вы, разбойники! Содомиты! Курвы! Иметь вас в гузно, что вам тут нужно⁈ – рычал он, мешая польские и русские слова. – Прочь с моего двора!

– Ты – Тарновский? – спросил я.

– Пан Тарновский! Шляхтич! А ты – московитское быдло! Вы за всё заплатите! – рычал он, не обращая внимания на наставленные фузеи.

Одно моё слово – и его расстреляют, как ростовую мишень, и он это заслужил. Но с поляками мы не воюем.

– Саблю брось. С нами пойдёшь, – сказал я.

Вместо ответа пан Тарновский взмахнул саблей крест-накрест. Удивительно быстро для его комплекции, и я вспомнил все те байки про польскую саблю, крестовую школу и знаменитую дуэль пана Володыевского.

– Поди сюда, хлоп! На ремни распущу! – брызгая слюной, проорал поляк.

– Ты моих людей повесил, – сказал я.

– Воров! Разбойников! И ещё раз повесил бы! – сказал он.

Ну, он сам признался.

Я вскинул фузею и выстрелил пану Тарновскому в колено. Я солдат, а не дуэлянт.

Пуля прошла прямо через коленную чашечку, нога его подломилась, Тарновский завыл и рухнул наземь, корчась от боли. Саблю не выпустил, и мне пришлось ударить его по руке прикладом, чтобы он разжал пальцы, а потом выбить её ногой.

– Будешь выделываться – второе прострелю, – процедил я. – Ты убийца и мерзавец, тебя будут судить, а потом повесят, как ты повесил моих людей.

В ответ Тарновский обозвал меня курвой и плюнул мне на башмак. Пришлось вытереть плевок его же кунтушем, расшитым золотом.

– Григорий, Федот! Ищите наши телеги, – приказал я. – Хотя плевать, любые телеги. Запрягайте лошадей, грузите этого борова. В полк увезём, пусть там с ним разбираются.

Во дворе усадьбы закипела работа. Челядь стояла перепуганной кучкой под охраной Егорки, остальные шарили по усадьбе и постройкам. Нашлись и наши телеги, и мундиры, и фузеи, и всё остальное. Попытки расспросить пана, что же всё-таки произошло, и почему он так поступил, успехом не увенчались. Пан и в самом деле оказался злой. И завадяцкий тоже.

Он, впрочем, уже не орал, только тихо скулил на телеге. Первую помощь ему оказали, рану перевязали обрывком его же одежды, и, на всякий случай, крепко связали. Лежать ему пришлось на одной телеге с нашими мертвецами, лицом к лицу с теми, кого он приказал повесить.

На другой телеге везли мешки с зерном, реквизированные в его же амбаре. Под расписку, само собой. Впрочем, пограбить в усадьбе я милостиво разрешил, запретив только трогать челядь, и каждый из солдат теперь тащил в лядунках и карманах какой-нибудь трофей. Себе я не взял ничего, удовлетворившись одной только местью.

В полк мы прибыли за два часа до рассвета, благо, обратно шли не пешком, а ехали на телегах, и кто-то даже умудрился поспать на ходу.

По прибытию я сразу же послал за Беловым и Далевским, вернее, отправил одного из молодых с докладом, и оба не заставили себя долго ждать. Капитан, увидев связанного шляхтича и мёртвых солдат, молча перекрестился.

Глава 16

Этим же утром, едва рассвело, меня вызвали в шатёр к командиру батальона. Денщик Рамзая, забитый и тихий солдатик по имени Максимка, числившийся в первой роте, пришёл и растолкал меня, не обращая внимания на мои попытки увильнуть от разговора и поспать ещё.

– Его высокоблагородие вызывает! Немедля! – бурчал он.

А мне после такой ночки хотелось только одного – чтобы все от меня отстали.

Он, однако, своего добился. Хотя я и сам понимал, что такой вызов игнорировать никак нельзя.

– Дай хоть штиблеты надену, Максимка, едрить тебя… – ворчал я, медленно одеваясь, пока он вертелся рядом и поторапливал меня.

Пошёл я за ним, только когда привёл себя в порядок. Не образцовый, но приличный. Не стоит показываться на глаза командиру батальона с грязными башмаками. Разговор и так предстоял не самый приятный, это я чуял нутром.

Всё-таки я нарушил прямой приказ капитана Далевского, который предписывал мне возвращаться в полк при обнаружении неприятеля. С другой стороны, неприятель этот был всего лишь польским шляхтичем с парой охранников, и мне хватило бы даже артели, чтобы захватить усадьбу.

Максимка зашёл в шатёр первым, доложил, вышел, кивнул мне, мол, заходи.

– Ваше высокоблагородие! Капрал Гусев по вашему приказанию прибыл! – произнёс я, глядя, как Матвей Лукич Рамзай надевает парик и поправляет его перед зеркалом, чтобы букли с двух сторон смотрелись одинаково.

– Вас хоть за смертью посылай, – проворчал он. – Гусев! Тебя пристукнуть надо.

– Виноват, ваше высокоблагородие! – выпалил я.

Пристукнуть было за что. Но лучше бы обойтись без этого.

– Может, и не наветом та писулька была, а? – испытующе посмотрел на меня Рамзай. – Как там было? Капрал наш Василий Гусев человек нраву буйного, самовольного, расправы чинит сверх всякой меры…

Я застыл смирно, глядя, как муха бьётся о потолок шатра, не зная, как ей отсюда вылететь.

– Пан Тарновский, конечно, виновен, – сказал Рамзай, и у меня немного отлегло. – Запел, как соловей, профос его как орешек гнилой расколол. Восьмерых напоил, ограбил и повесил, собака. Вот только ты стрелял в него зачем?

– Палец дрогнул, ваше высокоблагородие, – продолжая разглядывать муху, сказал я.

– Как удобно-то, – хмыкнул Рамзай. – А он иное говорит.

– Брешет, – уверенно сказал я.

Опасно, конечно, врать Рамзаю в лицо. Всё-таки я угрожал пану тем, что прострелю и второе колено, и тому есть свидетели. Но и признаваться в содеянном не хотелось.

– Он шляхтич, Гусев. Дворянин. Его слово против твоего, – напомнил Рамзай.

А я, значит, собака безродная, презренное быдло. Я, однако, замечал в поведении Рамзая некоторые странности, косвенно доказывающие то, что он верит в моё царское происхождение. Прежде всего, со мной он был удивительно осторожен в выборе слов и обхождении вообще.

Рамзай наконец закончил с буклями, напялил треуголку, выставил идеальную симметрию, поправил шейный платок, полюбовался на себя в зеркало.

– Пошли, – приказал он.

Мы вышли из шатра, я пошёл вслед за премьер-майором, который шагал, заложив руки за спину. Шли к большой палатке возле штаба полка, где под охраной двух часовых на ящике сидел наш пленник. Ногу ему забинтовали, но выглядел пан Тарновский всё равно скверно, на сером лице то и дело показывалась гримаса боли.

– Вот он! Курвин сын! Хлоп, мерзавец! – оживился шляхтич, завидев меня, и ткнул в мою сторону пальцем.

В глазах плескалась злоба пополам с шляхетской спесью.

– Доброе утро, ясновельможный пан. Как ваша нога? – участливо спросил я.

– Гусев, – рыкнул премьер-майор.

– Молчу, ваше высокоблагородие, – сказал я.

Тарновский багровел от гнева, надуваясь, как пузырь, но мы с Рамзаем прошли в палатку, оставив его остывать снаружи.

В палатке нас уже ждали, капитан Далевский стоял возле складного стола, злой, как чёрт, секунд-майор Морозкин ходил из угла в угол, сержант Белов стоял, пытаясь побороть одолевающий его сон. В уголке с пером и чернильницей сидел наш ротный писарь.

Пана Тарновского внесли на том же ящике, на котором он и сидел. Поставили напротив меня, очная ставка, значит. Чьё враньё покажется убедительнее.

– Ну, пан Тарновский, говорите, – сказал Рамзай.

– Я, урождённый шляхтич герба Слеповрон, требую суда по чести, – вскинув подбородок, заявил он. – Этот… Этот хлоп… Ворвался в мой дом, а когда я сдался на милость, выстрелил в меня, безоружного, и грозил выстрелить ещё. Я требую, чтобы холопа судили за увечье, нанесённое дворянину.

– Во как, Гусев, слыхал? – ехидным голосом спросил Рамзай.

– Палец дрогнул, ваше высокоблагородие. Он на меня с саблей шёл, вот у меня рука и дрогнула, – сказал я. – Тому свидетели есть.

– Брехня! – Тарновский даже подскочил на ящике, но тут же охнул и сел обратно, хватаясь за ногу. – Он мне в лицо смеялся! Обещал вторую ногу прострелить! Мне! Дворянину!

– Сочиняешь, пан, – бросил я.

Рамзай, Морозкин, Далевский и Белов, урождённые дворяне, смотрели на меня неодобрительно. Писарь быстро глянул на меня исподлобья и украдкой ухмыльнулся.

Свидетели того, как я и в самом деле обещал прострелить ему вторую ногу, имелись, но мужики будут молчать хоть под батогами, тут я готов был хоть биться об заклад.

Тарновский, однако, сам рыл себе яму, шляхетской спеси у него оказалось больше, чем мозгов.

– Да что вы слушаете это быдло⁈ – вскинулся он. – Мужичьё, лапотники! Из-за пары сбежавших хлопов, из-за разбойников…

– Солдаты. Это были солдаты. В одинаковых мундирах, при фузеях, с бумагами от русской армии, – холодно поправил его Морозкин. – И вы приняли их за разбойников?

– Они вели себя как разбойники! Требовали зерно, скот! Угрожали моим людям! – окрысился шляхтич.

Я стоял смирно, всем своим видом демонстрируя ледяное спокойствие. Я прав, а он – нет, и будь он хоть польским магнатом, хоть избранным королём, правоты это ему не прибавит.

– И вы приказали их повесить, – процедил Рамзай.

– Я наказал воров! Я защищался!

– Да или нет? – тем же тоном спросил премьер-майор.

– Да! – выпалил пан.

Перо тихонько скрипело по бумаге.

– Фузеи и мундиры затем в усадьбе нашлись, так? – продолжил майор.

– Так… – кивнул Тарновский.

– С этим разобрались. Пока что. Теперь по действиям капрала Гусева, – сказал Рамзай. – Пан Тарновский показывает, что капрал Гусев преднамеренно выстрелил ему в колено… Писарь, не спи! Записывай!

Вот и бумага. Происшествие забудется, а в бумаге останется, что преднамеренно стрелял.

– Я возражаю, ваше высокоблагородие, – сказал я.

– Твои показания тоже запишем, капрал, – отмахнулся Рамзай.

– Палец дрогнул, – настаивал я.

– Ещё раз эту чушь услышу – сам тебе ногу прострелю, обе две, – пригрозил Рамзай.

Непохоже, чтобы он шутил.

– Тебе, Гусев, какой был приказ дан? – спросил Далевский.

– Найти фуражиров. При обнаружении неприятеля вернуться в полк и доложить, ваше благородие, – ответил я.

– А ты что сделал? – капитан старался держать себя в руках, но получалось не очень.

– Нашёл фуражиров. Повешенных, – глядя ему в глаза, сказал я. – Голых. Босых. Эти уроды даже башмаками не побрезговали. Счёл, что имеющихся сил достаточно для задержания виновных.

Далевский провёл рукой по лицу, вздохнул.

– Счёл… Ты кто такой, чтобы считать, достаточно у тебя сил или нет?

– Капрал, ваше благородие, – сказал я.

Капитан поиграл желваками.

– Тебе сказано было, неприятеля увидел – вернись. Что неясно? – рыкнул он.

– Пан Тарновский не неприятель, – сказал я. – Мы с поляками не воюем.

В палатке сразу же стало очень тихо.

– То есть, ты, заведомо зная, что это не неприятель, приступом взял усадьбу нейтрального шляхтича? – спросил Далевский.

– Он повесил восьмерых моих людей. Я забрался в логово преступника, ваше благородие, – сказал я.

Меня принялись раскручивать по всей строгости, засыпать вопросами, уточнениями, загонять в ловушки. Кто первым вошёл во двор, кто поджёг конюшню, сколько людей было у Тарновского, кто стрелял, что взяли из дома.

Вот за последним я уследить никак не мог. Да и не желал. Грабили мы награбленное, так что никаких угрызений совести за взятые ложки и перстни я не испытывал.

– Имущество пропало из дома? – спросил Далевский.

– Не могу знать, ваше благородие, за всеми не уследишь, – пожал я плечами.

– Воры! – подал голос шляхтич. – Всё вынесли, что не приколочено!

– Помолчите, пан, – скривился Рамзай.

У пана у самого рыльце в пушку.

– Итого у нас восемь трупов, раненый дворянин, разграбленный дом. За одну ночь, капрал, вы нам устроили внешнюю политику, – процедил капитан Далевский.

Вызвали Федота, Григория, Алексея, расспросили в подробностях. Подтвердили они мои слова, что сперва нашли повешенных, что оружие и вещи обнаружились в усадьбе, что Тарновский сам признался, что людей повесил.

Про мой выстрел ничего не сказали, дескать, темно было ночью, непонятно, кто и как стрелял. Слышать слышали, но ничего не видели.

Тарновский кричал, брызгал слюной и требовал суда над «этим быдлом», но чем больше он кричал, тем спокойнее становились офицеры. В конце концов Рамзай приказал его увести, и двое караульных утащили его тем же образом, как и принесли.

Поляка вынесли, моих фузилёров отослали прочь, и я остался один. Вот теперь начиналось настоящее разбирательство.

– Разжаловать тебя надо. И под суд отдать, – произнёс Далевский. – Ты это понимаешь?

– Так точно, ваше благородие, – ответил я.

– Ежели бы вернулся, как положено, я бы роту поднял, и пошли бы туда все, как положено, – добавил капитан. – А теперь средь шляхты будут болтать, что русские солдаты самовольно имения жгут. Пся крев…

– Виноват, ваше благородие, – сказал я.

– Вечно ты, Гусев, виноват, – проворчал Далевский. – Думать надо сперва, а потом делать.

Я хотел возразить, что обдумал всё достаточно, и что Тарновский мог улизнуть от наказания, но не стал.

– Под суд нельзя, – задумчиво сказал Рамзай. – Нам сейчас только большой политики не хватало. Тарновского передадим выше, пусть там решают, повешенных похоронить, казённое вернуть. Что из панского растащили – тоже вернуть.

Надо было пана самому повесить, на том же дубке.

– А с Гусевым что? – спросил Далевский.

– Выпороть хочется, – сказал майор, и у меня заныли шрамы на спине. – Но нельзя. А то весь полк решит, что мы его наказываем за то, что он своих не бросил.

– Взыскание записать, – предложил Морозкин.

Секунд-майор посмотрел на меня.

– Вот только скажи мне, капрал. Что, если бы ты там десяток своих людей положил? – спросил он.