Текст книги "Ребе едет в отпуск"

Автор книги: Гарри Кемельман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 37

На столе распорядителя в американском посольстве стояла табличка с именем «Майкл Донехью», но не было ясно, чем этот человек занимается. У него не было непосредственного начальника, подчинялся он высшим инстанциям и управлял персоналом. Майк Донехью не занимал достаточно высокого поста, чтобы автоматически быть приглашенным на посольские вечеринки, но и не стоял так низко, чтобы его появление там вызвало толки. Он вовсе не был смазливым светским львом, любимцем жен и дочерей дипкорпуса. Наоборот, это был крепко сбитый лысеющий мужчина с круглым лицом и носом боксера, в вечно мятых костюмах и бесформенной панаме. Все полагали, что он ведает связями с общественностью, так как он вечно общался с журналистами, однако в число сотрудников Отдела по связям с общественностью Донехью не входил. Более сведущие считали, что он из ЦРУ.

Именно к своему старому другу Майку Донехью и обратился Дэн, приехав в Тель-Авив.

– Так вот, у Роя забрали паспорт и наплели ему что-то о том, что его потеряли и пришлют по почте.

– И он поверил?

– Он же ребенок, Майк. Тип из полиции – инспектор, который его допрашивал, – был так любезен, почему бы не поверить?

– Но все это время…

– Ну, знаешь, как это бывает. Не получаешь посылку вовремя – начинаешь думать, что почта так работает. На следующий день приходит беспокойство, но ты решаешь подождать еще день. Через день он все же пошел узнать, и никто не понимал, о чем он говорит, а инспектора не оказалось на месте. Не заговори я с Роем о круизе, он бы не вспомнил о паспорте еще неделю.

– Полиция паспортов не теряет, – буркнул Донехью.

– И я так думаю. Дело нечисто.

– Очевидно. Но я не думаю, что полиция может так поступить, тем более с американским подданным, студентом, у которого отец работает в прессе. Нет, это работа «Шин Бет». А полиция с ними заодно.

– Так что мне делать? – спросил Стедман. – Играть в открытую, пойти туда и устроить скандал, или отправиться в американское консульство в Иерусалиме и заставить их сделать официальный запрос, а может, попросить выдать дубликат?

Донехью покачал головой.

– Не надо. Потому что если это работа «Шин Бет» и они не хотят, чтобы твой сын покинул страну, они за этим проследят, даже если им придется упрятать его в больницу.

Дэн возмутился.

– Уймись, Майк, у нас демократия, есть законы…

– Это ты уймись, Дэн. Ты много ездишь и много видел. В какой стране демократия может потягаться с разведкой? Если «Шин Бет» хочет, чтобы Рой остался здесь, даже если за него заступится Голда, неужели это предотвратит, скажем, автокатастрофу? Они заявят, что все это на благо страны. Агент не остановится, пока не получит указания от своего шефа.

– Так что ты посоветуешь?

– Это зависит от фактов.

– Каких?

– Сейчас объясню. В Иерусалиме произошел теракт, твой парень был там, на тихой пустынной улице, где мало кто гуляет по вечерам. Или так: он оказался в месте, где ему нечего было делать. И он не просто гулял, ведь шел дождь. Это один пункт. Второй пункт: ближайшие его друзья – арабы…

– Я не говорил, что они его ближайшие друзья.

– Но ты сказал, что он с ними дружит, потому что не может дружить с американскими и израильскими студентами. Так что арабы – его единственные друзья. Так лучше? Хорошо. Тогда, возможно, один из его близких друзей – или из единственных друзей – просит его о небольшой услуге. «Положи эту коробочку на окно моего друга в доме один по улице Мазл Тов, ладно, Рой?» – Его так зовут – Рой? Или же: «Мне надо кое-что отнести домой к другу, Рой. Пойдем со мной?» И когда они туда приходят: «Подожди меня минутку, Рой, и кашляни или свистни, если кто-нибудь появится».

– Мой сын ни за что…

– Да, я знаю, твой сын ни за что бы не сделал такого. Ничей бы сын не сделал, особенно сейчас. Я просто предполагаю, вот и все. Так что если что-то подобное могло быть, то остается только ждать, пока оформят дело и передадут его в суд. А тебе следует нанять лучшего адвоката. Но если мальчик невиновен и на него ничего нет, мы можем что-нибудь придумать.

– Например?

– Ну, можно шепнуть кому следует, чтобы дело достигло верхов. Милости всегда просились и раздавались, ты можешь просить о милости и обещать что-нибудь взамен.

– Понятно, – сказал Стедман. – А пока что?

– Ничего. Просто жди. Ты возвращаешься сегодня в Иерусалим?

– Собирался нанять машину…

– А почему бы не задержаться на пару дней? Может, у меня будут новости.

Стедман кивнул.

– И еще, Дэн: когда мы со всем разберемся, твоему сыну лучше всего вернуться в Штаты, как только он получит паспорт.

Стедман в изумлении поднял глаза.

– Но почему?

– Мало ли что, – вздохнул Донехью. – Могут быть замешаны несколько человек. К тому же у твоего сына явно не все ладится. Он приехал сюда, чтобы что-то узнать, и до сих пор в этом не преуспел. Не думаю, что если он останется до конца года, ему повезет больше.

– Не могу же я забрать его из университета посреди учебного года, – возразил Дэн, но, немного подумав, признал: – Может, ты и прав.

– И еще, Дэн…

– Да?

– Будь осторожен. Берегись.

– Что ты хочешь сказать?

Донехью поколебался.

– Секретные службы всегда подозрительны, если не сказать – маниакально подозрительны. Могут подумать, что такой юнец, как твой сын, действовал по указке отца.

Глава 38

Адуми никогда не посылал за Иш-Кошером; вместо этого он звонил из своей маленькой пыльной комнатки на третьем этаже.

– Хаим? Это Авнер. Ты занят?

И даже если Иш-Кошер всего лишь читал газету, он отвечал:

– Сейчас у меня дела, Авнер, но через пять-десять минут…

– Мне надо тебя увидеть. Я спущусь?

– Лучше я поднимусь. Приду, когда смогу.

Затем он некоторое время выжидал, а потом, собрав бумаги, шел по коридору и не спешил, так как это не подобало его статусу инспектора. Затем он поднимался по лестнице и переходил в другое здание, а там опять длинный коридор и другая лестница. За ней он делал остановку и несколько раз глубоко вдыхал, чтобы прийти в себя после перехода, а потом сворачивал в более короткий коридор и шел в офис Адуми.

Сев в кресло, он поставил кейс на пол.

– Полагаю, мадам Адуми чувствует себя лучше?

Адуми помахал рукой.

– Более-менее. Доктор Бен Ами хочет, чтобы она легла опять в хадасскую больницу на обследование. Он на месяц уезжает и хочет поместить ее туда перед отъездом.

– На месяц? В отпуск? Неплохо живут врачи!

– Он едет на медицинскую конференцию в Женеву, а затем на другую – в Вальпараисо. Знаешь, как это происходит? Стоит просто расписаться за прибытие, и считается, что ты там присутствовал. И дается скидка по налогам. Из Вальпараисо он может отправляться странствовать по всему миру, потому что оттуда легко поехать как на запад, так и на восток. А нам с тобой даже неделя отдыха в Эйлате покажется везением. Но Бен Ами хороший парень, я не питаю к нему зависти. – Он отодвинул в сторону какую-то папку, чтобы расчистить стол и побудить Иш-Кошера выкладывать бумаги по делу. – Ну, нашел что-нибудь?

Иш-Кошер вытащил из своего кейса папку.

– Только обычные данные по отцу этого парня. Он корреспондент от одной их американских телекомпаний. Помнишь, он вел репортажи с Ближнего Востока и оставался там во время Шестидневной войны. Хорошо говорит на иврите. Сейчас живет в «Царе Давиде» и вроде ничего не делает. Просто пишет книгу о мнениях жителей Израиля. Завязывает с кем-нибудь беседу и записывает на магнитофон. Горничная говорит, что у него в номере много пленок, все с названиями.

– Она из твоих людей?

– Угу.

– Тогда пусть сделает копии с пленок.

– Хорошо. А вот еще: на одной из пленок надпись «Мевамет».

Адуми пожал плечами.

– Если парень не врет о покупке машины, – а я в этом уверен, ребе подтвердил, – там просто запись их разговора. – Он посмотрел вдаль и пробормотал: – Записывает разговоры? Хорошее прикрытие. Можно говорить с кем угодно и объяснять, что это для книги.

– Думаешь, он агент ЦРУ?

– Все американские корреспонденты без этого не обходятся, – хмыкнул Адуми. – Если ЦРУ им не платит напрямую, они все равно собирают для него информацию. Что еще?

– Ничего, кроме того, что он уезжал на пару дней в Тель-Авив. Оттуда он связался с «Царем Давидом», спросил о звонках и сказал, что будет в «Шератоне».

– В «Шератоне»? Это интересно.

– Что тут интересного?

– А то, что, прибыв в Израиль, он направился в Тель-Авив и зарегистрировался в «Шератоне», вместо того чтобы поехать в Иерусалим.

– Вы за ним следили?

Адуми ухмыльнулся.

– Следили, но не за ним. Одна прима-балерина из Румынии сейчас с труппой в Тель-Авиве. Ольга Рипеску. Она – русский агент, вот за ней мы и следили. Как только там появился Стедман, она заметила его, подошла, и они некоторое время разговаривали. Что ты об этом думаешь?

– Может, они давно знакомы. В конце концов, корреспонденты вечно в разъездах.

– Интересно… А что у тебе насчет раввина?

– Все то же, – отмахнулся Иш-Кошер. – Он выглядит вполне безобидным, ничего особо не делает, просто гуляет по городу, иногда в компании Стедмана, по утрам иногда ходит в синагогу…

– И случайно живет в доме пять по Виктори-стрит, куда некто попросил патрульных проводить его в ту ночь, когда на соседней улице взорвали Карми, – сухо заметил Адуми.

– Это может быть совпадением и ничего не доказывает.

– Ах, Хаим, ты просто полицейский. У тебя на уме только доказательства, которые адвокат может представить в суде, и свидетельские показания. Но мы в разведке заботимся о безопасности государства и не можем себе позволить такую роскошь, как неопровержимые доказательства. Мы ищем любые совпадения, любые нестыковки, а иногда и все вместе. – Он постучал указательным пальцем по столу.

– А какие нестыковки в этом деле?

– Хаим, Хаим, здесь полно нестыковок. Возьми любого человека по этому делу: каждый ведет себя более чем странно. Начнем со Стедмана. Он приезжает в Израиль, и вместо того чтобы ехать к сыну в Иерусалим, отправляется сперва на пару дней в Тель-Авив.

– Но у него там друзья…

– Может быть, но все же странно, если учесть, что он долго не видел сына. В Тель-Авив всегда можно было съездить потом. Странно также, что сын его не встретил в аэропорту. А вот тебе и совпадения. Первый, кого он встречает в Тель-Авиве, – это Рипеску, а она – иностранный агент. Но это еще не все. В Иерусалиме он занимается странным делом, которое может служить прикрытием для чего угодно и позволяет вполне невинно беседовать с кем угодно. Никаких встреч в укромных местах, никаких шепотков при встрече, все явно и открыто. Если мы его остановим и спросим, почему он говорит с тем, за кем мы следим, он просто ответит, что это его метод сбора материала.

– Но послушай, если бы он встречался с кем-то из агентов, это бы осталось на пленке как улика против него.

– Полно, Хаим, он не так прост. Будь информация опасной, он бы ее просто стер. Если бы на улице его окружили наши люди, он бы успел стереть свои записи. Поверь, отличное прикрытие – писать книгу на основе интервью на улицах. А тебе не приходило в голову, что именно он мог попросить патруль проводить его на Виктори-стрит, пять? Вот тебе еще одно совпадение.

– Возможно. Это надо выяснить. Мы можем найти патрульных и привести их в «Царь Давид». – Казалось, Иш-Кошер доволен, что появилась возможность заняться чем-то конкретным.

– Стоит попробовать, – кивнул Адуми. – Но продолжим. Далее мы натыкаемся на него в связи с Меваметом. В тот день, когда он идет туда за машиной, Мевамет погибает. Более чем странно.

– Очень интересное совпадение, особенно если это он разговаривал с патрулем, тогда это связь с обоими взрывами.

Адуми продолжал:

– Теперь самое интересное совпадение: он отец Роя Стедмана, который не только был на месте взрыва, убившего Мевамета, но и дружит с Абдулом эль-Хальди – а этот араб последнее время нас очень интересует.

– Ты его хоть раз допрашивал?

Адуми покачал головой.

– Нет, он интеллигент, а с арабами-интеллигентами мы стараемся обращаться помягче, особенно если они студенты. Это политика правительства, и поскольку это выполнимо, мы так и делаем. Пойдем дальше. Я уже сказал: странно, что Рой не встретил отца в аэропорту, и странно, что еврейский юноша дружит с арабами. Но возьмем отца и сына вместе, и получается очередная нестыковка. Мы задерживаем паспорт мальчика, и вместо того чтобы обратиться в консульство, они ничего не делают – просто сидят и ждут, что он придет по почте. Пусть парень не знает, что еще делать, но отец-то знает. А теперь еще этот раввин…

– Ты и его подозреваешь? – спросил инспектор.

– Он живет рядом с тем местом, где произошел первый взрыв, и случилось это в первый же день его приезда. Совпадение? Хорошо. Но тот, кто мог подложить бомбу, справлялся о местонахождении дома, где живет ребе. Совпадение? Возможно. Наконец, ребе заводит дружбу со Стедманами и идет с ними покупать машину у человека, который потом в ту же ночь погибнет от взрыва. И все это в Субботу! Чтобы раввин в Субботу занялся делом? Совпадение? Что же, может быть, но по мне, это уже слишком.

– И все же…

– Это логическая цепочка, Хаим. Разве ты не видишь? – Адуми поднял свою большую ладонь и стал загибать пальцы. – Известный агент Рипеску, старший Стедман, младший Стедман, подозреваемый нами араб Абдул. И где-то посередине, как связующее звено, ребе Смолл.

– Интересно, – кивнул Иш-Кошер, – и нелепо, и видна логическая связь, но нет ничего, за что я могу ухватиться и завести дело. – Он казался разочарованным.

Адуми хитро улыбнулся.

– Ты не можешь, но могу я.

– Ты хочешь сказать, что пойдешь и…

Адуми с сожалением покачал головой.

– Пока нет. У меня не хватает данных. Но если в поисках Виктори-стрит тогда бродил Стедман, это нам поможет. Есть еще записка младшего Стедмана в почтовом ящике Мевамета.

– А что с ней? – Помнишь, что там было написано: «Вернулся, как обещал». Это может означать то, что он объяснил, а может, и другое.

– Например?

– Ну, – сказал Адуми, – предположим, он и раньше имел дела с Меваметом, а потом они поссорились, и он сказал: «Слушай, я этого не забуду, я вернусь!»

– Но раньше ты думал, что Мевамет погиб по ошибке и что террористы против него ничего не имели.

– Да, но теперь у нас есть другие факты, и возможно, Мевамета не случайно… Надо тщательно проверить его деловые записи и поспрашивать людей из магазина.

– Попробую, – решительно пообещал Иш-Кошер.

– Это даст нам мотив.

– Понимаю. И это тебе поможет?

– Это плюс еще проверка моих людей, – ответил Адуми. – В нашем деле никогда не знаешь, кому доверять. Все эти люди могут быть агентами и все же работать на нас. Надо проверить.

– Понятно, – сочувственно кивнул Иш-Кошер.

Некоторое время они сидели молча. Иш-Кошер решил, что разговор закончен, но потом вспомнил, что Адуми собирался что-то обсудить.

– Авнер, ты просто хотел все это выяснить? – спросил он. – Или хотел мне что-то сказать?

– Да, хотел. Мне сообщили, что американцы сочтут большой любезностью, если мы не будем мешать Стедманам уехать из страны. Для этого Стедман и ездил в Тель-Авив.

Иш-Кошер поразился:

– То есть он ездил заявить протест в посольстве?

– Протест – слишком сильно сказано. Он с кем-то говорил, а тот шепнул нашим…

– Погоди, дай разобраться, Авнер, – попросил инспектор. – Значит, если мы выясним, что Рой Стедман убил Мевамета, то американцы вынудят нас закрыть это дело?

– О нет! Если мы докажем, что он нарушил наши законы, выгораживать его не станут. Сейчас у нас есть данные, которые могут привести к такому доказательству, но их слишком мало.

– И что ты думаешь делать? – спросил Иш-Кошер.

– Твои люди могут что-нибудь раскопать, но это займет время. Пока что дело не продвигается. Возможно, если они начнут действовать…

– А если нет? Мне что, просто послать паспорт Стедмана по почте с извинениями?

– Думаю, надо их слегка подтолкнуть.

– Это как?

– Представь, – сказал Аду ми, – что мы слегка потянем за один конец цепочки. Это вызовет реакцию на другом конце, не там, где Рипеску, – та уехала, – но там, где Абдул. В его группе есть некая Лейла М’Зуми. Пусть твои люди с ней поработают…

Глава 39

Ребе Хьюго Дойч, в пижаме и халате, направился к плите за второй чашкой кофе, а жена, в ночной рубашке и халате, спросила:

– Дорогой, не пора ли тебе одеваться? Ты же не хочешь опоздать на заседание совета.

– Я не иду, решено, что сегодня я останусь дома. Думаю, они хотят обсудить вопрос о моей постоянной работе. Поэтому я взял выходной и пропущу миньян.

– Тогда почему бы нам не попить кофе на террасе? Там так тепло, такой дивный воздух! – Она распахнула дверь на улицу и остановилась на пороге с чашкой в руке.

– Дует ветер с моря, это запах океана.

– Весна в Новой Англии… Хьюго, я никогда так ей не наслаждалась.

– Ну, Дарлингтон был фабричным городом, и весна там пахла дымом и серой.

– Ага… Ах, Хьюго, я так рада, что мы остаемся. Я боялась, что ты заупрямишься.

– Минуту, Бетти. – Он принес свою чашку и сел рядом с ней в кресло на террасе. – Я не изменил решения, я просто сказал, что рад буду остаться, если ребе Смолл не вернется.

– Но ты говорил…

– Сегодняшнее собрание? Они решают, нужен ли я им, если ребе Смолл не вернется.

– То есть Дрекслер сказал тебе, что им нужен Смолл, а ты – просто запасной вариант?

Он отпил кофе.

– Нет, мне кажется, будь мы с ним на равных, выбрали бы меня. Но официально это его место.

– Это они так считают или ты?

– Это я так считаю, – буркнул ребе. – Я не собираюсь отнимать у человека место.

Жена прикусила губу, чтобы удержать сердитые слова, которые так и рвались наружу. Она знала, как реагирует ее муж на возражения, если заупрямится. Затем ее лиг прояснилось, и она улыбнулась.

– Ведь эта работа для тебя совсем легкая, верно?

– Это просто отдых. Я все думал, почему здесь куда лучше, чем в Дарлингтоне? Думаю, дело еще и в деньгах. Доходы раввина зависят от общины, вернее, от совета, он считается работником на жалованьи. Так как платят ему только члены совета, то у них, образно говоря, и кнут в руке, и совершенно естественно, что иногда этим кнутом хочется щелкнуть. Но они знают, что я-то на пенсии и не нуждаюсь в их деньгах. Поэтому положение мое несколько иное.

– О, не думаю, что дело только в этом. Просто они более приятные люди, чем община в Дарлингтоне.

Ребе покачал головой.

– Тут я с тобой не согласен. Эти люди состоятельнее, но свое положение они укрепили за последние десять – двенадцать лет, и только. Те прелестные домики, в которых мы с тобой бываем, заложены и перезаложены. И вообще я замечаю здесь признаки непорядочности, чего не было в Дарлингтоне. К примеру, то, что ребе Смолл не получает жалованья, пока он в Израиле.

– Да, но ты сказал, что так решил он сам.

Ребе Дойч кивнул.

– Так мне сказали. Но ты же знаешь, как бывает: человека загоняют в угол, и у него не остается выбора. Правильней было бы вообще об этом не говорить, а посылать ему чеки.

– И это тебя беспокоит? Поэтому ты не хочешь принять их предложение?

– Нет, за себя я не беспокоюсь, мне жаль бедного Смолла. Может, это с моей стороны неприлично, но я наслаждаюсь ситуацией. Видишь ли, сейчас у меня есть преимущество: я в них не нуждаюсь. Денег нам хватает, карьерой я не озабочен. Сколько я здесь пробуду, если останусь, – три года? Пять? Семь? Это в лучшем случае. Ты заметила, пока я здесь работаю, я ни разу ни с кем не ссорился, как это бывало каждую неделю в Дарлингтоне. Они знают, что если я займу какую-то позицию, то буду ее придерживаться.

– Но ты не так часто занимаешь здесь какую-то позицию, – заметила жена.

– Верно. Поскольку эта работа для меня временная, мне не надо во все встревать, как в Дарлингтоне. Там, если возникала малейшая проблема, я спешил ее решить, не потому, что она была важной, а потому, что она могла разрастись в большую. Здесь мне все равно, перерастет ли она в кризис, я вполне способен с ней справиться. Помнишь мистера Слонимского из Дарлингтона?

Миссис Дойч рассмеялась.

– «Эйб Коэн попал в больницу на целую неделю, а вы, ребе, его даже не навестили», – передразнила она.

– Он даже отмечал у себя, когда я пропускал миньян, – хихикнул ребе.

Теперь он был в хорошем настроении, и жена снова осторожно попыталась вернуться к прежней теме.

– Хьюго, ты когда-нибудь думал, что для меня эти перемены тоже полезны?

– О чем ты, дорогая?

– Будучи женой раввина, мне приходилось быть бдительной и осторожной, чтобы не мешать твоей работе. Я соизмеряла свои дружеские отношения с политикой синагоги. Мне каждое утро звонила Арлин Радман и болтала часами, а я слушала и никогда не пыталась оборвать разговор, потому что ее муж – большая шишка в общине и один из твоих сторонников.

– Но ты продолжала говорить с ней и после моего ухода на пенсию, – возразил муж.

– Только потому, что от привычки слишком трудно избавиться, – она взглянула вдаль. – Когда бы они ни пришли к нам в гости, я всегда чувствовала, что она оценивает нашу обстановку.

– Неужели? Я думал, она тебе нравилась.

– Она мне никогда не нравилась, Хьюго, я просто к ней привыкла. А когда ты ушел на пенсию, для меня ничего не изменилось. Отношение женщин общины ко мне и мое отношение к ним формировалось тридцать лет, это не изменить за один вечер. У меня никогда не было настоящих друзей, ведь нельзя назвать настоящей дружбу, нужную из-за того, что мужья много значат в общине.

– Но когда я ушел на пенсию…

– Стало еще хуже. Я уже не была женой раввина, со мной не надо было советоваться. И у меня не было детей и внуков, чтобы с ними возиться. Кроме Роя, к нам не заходила молодежь, да и его мы видели, только когда Лора хотела от него отдохнуть. И я чувствовала, что он тебе мешает. Видимо, бедный мальчик тоже это чувствовал, – она с трудом сдерживала слезы.

– Поверь, Бетти, мне нравится Рой. Что касается Дарлингтона, не знаю, но… можно туда не возвращаться, – попытался он ее успокоить. – Мы можем жить где угодно, встречать новых людей и заводить с ними дружбу. Можно снять квартиру в Бостоне или Кембридже, где я смогу работать в библиотеке…

– Не поможет, Хьюго. Ученость – не твоя стихия. Если бы тебя это интересовало, ты бы давно что-нибудь сделал. Тебе не нравится возиться с пыльными книгами, ты хочешь работать с людьми. У тебя это получается. Я знаю, ты можешь ходить каждое утро в библиотеку с полным чемоданом тетрадей и карандашей, но при первой же плохой погоде ты останешься дома, и это нарушит распорядок, а потом ты все чаще и чаще будешь слоняться по дому, пока не перестанешь притворяться, начнешь ходить за мной из комнаты в комнату, помогая заниматься уборкой – двое стариков, которым нечего друг другу сказать и которые друг другу мешают.

Ребе ответил не сразу, повисла долгая пауза. Наконец он спросил:

– Чего ты от меня хочешь?

– Согласись, если тебе предложат место. Оставь им решать вопросы этики, это их дело.