Текст книги "Торжествующий меч (ЛП)"
Автор книги: Гарет Ханрахан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)
ГЛАВА 36
Дредворм летел быстро. Селемос висел в когтях чудовища. Внизу черное море, вверху черное небо, звезды заслонены прогнившими бархатными крыльями. Позади них небо было окрашено в красный цвет – за островом Рассвета наступал рассвет.
Что-то пролетело мимо него – стальной шлем. Он исчез из виду, растворившись в темноте внизу. Селемос поднял глаза и увидел лицо всадника-ватлинга, сидящего верхом на спине червя.
«Этот червь ранен», – крикнул он, перекрывая вой ветра. «Он не выдержит солнечного света». Он погладил место, где из его уродливого черепа торчали рудиментарные рога.
«Тогда спусти меня!» Берег Клоуленда был недалеко. «Приземлись на берегу!»
«Скеррис приказала вернуть всех эльфов в Некрад». Ватлинг отстегнул меч, поднял его, как бы отдавая честь, а затем бросил. Море поглотило его.
«Что ты делаешь?» – крикнул Селемос.
«Он не выдержит веса нас обоих». Ватлинг подполз ближе и прижал свою покрытую белым мехом руку к черепу червя. В его ладони мерцал магический камень. «Я заставил его лететь прямо в город. Он не будет подчиняться никаким другим приказам. Даже приказам эльфийского лорда».
«Прикажи ему приземлиться! Прикажи ему приземлиться, и мы оба останемся живы!»
Осторожно Ватлинг высвободился из ремней и пряжек, которые удерживали его в седле. Он пополз вниз по боку дредворма, цепляясь длинными бледными пальцами за его шкуру, используя крылья и когти как опоры для рук. Он спускался вниз, пока не смог повиснуть напротив Селемоса.
«Ваша жизнь бесконечна, господин. Вы драгоценны. Во всем мире всего восемь тысяч эльфов, но Ватлингов можно создать бесчисленное множество. Скеррис создала нас для силы, а не для долголетия. Моя жизнь длится всего несколько лет. Это мое место и моя цель». Он помолчал. «Я удовлетворен тем, что именно мне удалось выполнить поставленную перед нами задачу Сто из нас отправились на ваши поиски, но именно я нашел вас. В конце концов, это приятно».
Он разжал руки и исчез в темноте.
Червь полетел дальше, теперь уже быстрее, освободившись от груза. Селемос сопротивлялся, но червь был предан своей цели и не собирался сдаваться или сворачивать с пути. Над побережьем Клоуленда, над пустошами Кладбища. Внизу мелькали руины, опрокинутые камни и сломанные колонны, торчащие из черной грязи, как кости.
А затем: Некрад.
Полет над белыми утесами стен, мимо огненного сияния стражей, затем над вечным городом. Дворцы и башни, храмы и особняки, все белые, как отбеленные кости, мелькали в мгновение ока. По сравнению с первым городом, все творения смертных были грубыми и банальными. Тысячи лет эльфы трудились, чтобы усовершенствовать этот памятник своему собственному совершенству. Каждая поверхность была покрыта рунами, барельефами или инкрустирована эльфийским серебром – или, если это было более уместно, оставлена гладкой. Статуи запечатлевали нетленную красоту эльфов, как зеркала из камня. На внутренних стенах была начертана история всех их деяний с момента первого рассвета Некрада, и Селемосу показалось, что все его путешествие были лишь сном. Как будто он украл этого дредворма, облетел один раз вокруг центрального шпиля Башни Плача, а затем снова приземлился. Эрсфель, скрытая долина, Краунленд, даже Невервуд – все они, казалось, таяли в его сознании, не в силах соперничать с необъятной прочностью вечного города.
Червь приземлился на большом дворе. Он грустно опустил голову на разбитую мраморную плиту, затем растекся вокруг нее, оседая и превращаясь в лед и слизь с усталым вздохом.
Селемос откатился от останков и встал.
Он знал, где находится. Дом Рогатого Змея, резиденция его клана. Когда-то здесь восседала Америт – не то чтобы Селемос помнил Америт, ведь первый предводитель эльфов-колдунов, легендарный Оракул Лорда Боуна, погибла, когда он был еще ребенком. Но у него были другие воспоминания об этом месте.
Например, он умер на улице перед этим домом.
Он пересек квадратный двор, на который смотрели сотни пустых окон. Ворота были закрыты. Он постучал по ним, но они не открылись.
Из боковой двери вышли трое ватлингов. Двое из них были нового типа, рогатые воины Скеррис, такие, как Веселый, как тот, что пожертвовал собой ради Селемоса. Третий был старого типа, маленький и бледный, как слизень.
«Лучше пойдемте с нами, милорд, – сказал один из них, – ради вашей же безопасности».
Воины были вооружены топорами. Они привели его в комнату на верхних этажах Дома Рогатого Змея, и, хотя она была прекраснее зала любого лорда или принца в Саммерсвелле, все же оставалась тюрьмой.
«Скеррис приказала привести меня сюда, – потребовал он от ватлингов, – так где же она?»
Они не ответили ему.
Шли дни.
Долгое время он не видел ни Скеррис, ни какого-либо другого эльфа.
Рыцари ужаса патрулировали небо, но среди них не было эльфов – только ватлинги парили в небесах. Несколько раз он замечал эльфийские лица в зарешеченных окнах отдаленных зданий, и всегда на него смотрели красные глаза. Галарин Древнейшие-Дни, Эмлис Арун – все вампиры, как и он, все заключенные в башнях, как и он. Но живых эльфов не было видно.
Раньше Вольности были полны жизни – людьми и эльфами, дварфами, ватлингами, ограми. И чужаками, отбросами чанов лорда Боуна или пришельцами из дальних стран, привлеченными на службу темному лорду, а затем брошенными, как морские существа, оставленные отступающими волнами. Теперь – только тишина, да несколько крадущихся по улицам ватлингов. Правление Скеррис превратило Некрад в могилу. Где были его родственники?
Некромиазм поредел. Его зеленое сияние больше не освещало небо. Днем город заливал тусклый свет, бледными лучами пробиваясь сквозь разрывы в облаках. Ночью в темноте что-то двигалось, сутулясь и скользя по тихим улицам. Отродья Ям рыскали, и Селемос задавался вопросом, не все ли Ямы внизу пусты. Неужели город перевернули вверх дном? Неужели все эльфы ушли вниз, а поверхность осталась Ямам? Он представлял, как гонится за своими родственниками по бесконечному лабиринту, другие эльфы всегда недосягаемы, всегда впереди него, когда он преследует их по извилистым проходам.
Каждый день трое Ватлингов приносили ему еду и питье, но не кровь, и его жажда не могла быть утолена. Еда была пеплом во рту, вино безвкусным. Каждый раз все происходило точно по одной и той же схеме. Один – увенчанный рогами, чье имя, как он узнал, было Восторг, открывал дверь и стоял на страже с топором наготове. Второй рогатый ватлинг скрывался в коридоре за дверью.
Другой Ватлинг, меньший ростом и постарше, входил с едой для Селемоса. Он всегда приносил ее на серебряном подносе, украшенном изображением охоты на оленей в диком лесу. Ватлинг служил с преданностью священника, ритуально ставя хрустальный бокал Селемоса точно в назначенное место, а отполированные приборы, словно реликвии, складывал в благоговейной тишине.
«Как тебя зовут, друг?» – спросил Селемос в первый день.
«Это неважно», – прошептал Ватлинг, и Селемос не смог понять, был ли это уклончивый ответ или действительно имя. Ватлинги, которых он знал, те, кто появился на свет до того, как Скеррис взяла под свой контроль чаны, выбирали себе имена из окружающего мира. Ватлинг взглянул на Селемоса, затем добавил флакон с целебным напитком к предложениям на подносе.
«Почему наш город такой тихий, друг?»
Неважный нахмурился из-за прерывания своего ритуала.
«Это город Перворожденных, милорд, а не ватлингов. Мы не можем претендовать на Некрад».
«Но на улицах я вижу только ватлингов».
«Не твое дело, – прорычал рогатый Восторг из дверного проема, – говорить об этом».
Неважный вздрогнул, его бледная кожа покрылась рябью от страха. Селемос схватил ватлинга за руку, его пальцы погрузились во влажную псевдоплоть.
«Пожалуйста, где мои родственники?»
«Скеррис держит...» – начал Неважный, но Восторг прервал его.
«Они на празднике, – прорычал он, – празднуют доброту Скеррис. А мы наблюдаем за ними и охраняем их в соответствии с мудростью Скеррис».
«А где она?»
«Она наблюдает с Башни Плача».
Поэтому, Селемос тоже наблюдал, как мог. Его тюремная камера находилась в самом сердце старых Вольностей, ближе к западной стене города, чем к восточной. Если он прижимался головой к решетке, то мог разглядеть небольшую часть восточного горизонта. Крепость смертных, которая когда-то охраняла Гарнизон, цитадель, воздвигнутая Лукаром Вондом еще до рождения Селемоса, была снесена. На ее месте стояло чуждое сооружение из металла и кости, огромный чан для размножения. Белесый дым вырывался из вентиляционных отверстий, еще больше закрывая ему обзор.
Он не мог видеть, но мог слышать. Мог представлять.
Немногие оставшиеся в живых дредвормы кричат, как чайки, а затем в тревоге устремляются на восток.
Дыхание Каменных драконов сотрясает землю и внутренности. Облака на востоке озаряются отраженным светом кострища. Запах сажи и серы, разносящийся по улицам, и запах жареного мяса.
Затем, сначала нечастый, но становящийся все более регулярным, словно стук дождя, переходящий в ливень, свист и грохот летящих камней. Не только камней – еще и щелкающих заклятых черепов, запечатанных в бутылках отродий Ям, ведьминского огня.
Осада Железной Руки началась.
Некромиазм продолжал рассеиваться. Днем солнце освещало Некрад, окрашивая мрамор в красный цвет. Даже клубы дыма и пыли, поднимающиеся с восточной стороны, не могли затмить яркий свет. Призраки города убегали в темные Ямы внизу, в поисках убежища. Ночью миазматического свечения все еще было достаточно, чтобы скрыть большинство звезд. Белый Олень был хорошо виден, но обзор из окна комнаты Селемоса был слишком узким, чтобы он мог разглядеть какие-либо другие предзнаменования на небе. Улицы давали о себе знать с большей готовностью – он видел, как рогатые ватлинги гнали отродья Ям на битву, видел, как они несли охапки зачарованного оружия. Отправляясь на войну, они пели гимны, восхваляющие Скеррис.
Он видел, как некоторые возвращались, таща трупы своих павших товарищей к чанам для размножения. Ватлинги росли на костях умерших. Они пели те же гимны, когда тащили своих товарищей домой.
На второй день он увидел, как с поля боя притаскивают человеческие трупы. Обожженные драконами, кислотой, уничтоженные магией – все они были почти неузнаваемы. И все же он смотрел на них, когда их проносили мимо, не в силах отвести взгляд. Ему думалось, что он должен стать свидетелем, если кто-то из его друзей погиб.
Эта мысль не давала ему покоя. Каждый раз, когда каменные драконы ревели, он представлял себе, как Серлис или Ольва поглощаются пламенем. Представлял себе Джона, заблудившегося в дикой местности, представлял себе большого серого волка со стрелой в боку, глаза Пердии, смотрящие с морды зверя. Ему было невыносимо находиться в безопасности этой башни, пока его друзья подвергались опасности. Ватлинги, которые приносили ему еду и питье, казались ему намеренным оскорблением. Он должен был быть там, вместе с другими.
И в то же время казалось, что каждый брошенный камень и каждый отдаленный взрыв причиняли ему боль. Некрад был в осаде, и, несмотря ни на что, он любил этот город так же сильно, как Джон любил Эрсфель. Это был его дом, и он всегда будет его домом, как бы далеко он ни уехал. Город был запечатлен в его костях.
Он поймал себя на том, что молится, чтобы какой-нибудь снаряд промахнулся и попал в его тюрьму, и ему было все равно, разнесет ли он дверь или раздавит его. Все, что угодно, было лучше заключения.
И, словно в ответ, горизонт на востоке вспыхнул белым, а затем разразился огненно-красным штормом. Посыпался град камней, некоторые крошечные, некоторые размером с кулак. Селемос подбежал к зарешеченному окну, пытаясь увидеть источник катаклизма, но по улицам пронесся горячий порыв ветра, скребя по углам, словно линнорм из жгучей пыли, а острые камни были его когтями.
Мощный гул, похожий на рев дракона, раздавался все громче и громче. Даже древний дом, в котором он находился, содрогался и стонал. Облако пыли поднялось с востока, заслонив небо. Сколько людей погибло в этом взрыве? Погиб ли кто-нибудь из его друзей?
И даже если они выжили, сколько еще шансов у них осталось? Смертная жизнь была настолько хрупкой, что это потрясало его – осознавать, что она закончится, так просто, и больше ничего не будет. Как, должно быть, ужасно переживать часть какой-то великой истории, а затем быть оборванным перед самым концом! Никогда не знать, принесут ли все твои деяния и жертвы пользу или вред, никогда не знать о судьбе своих друзей, о том, каким будет мир в будущем. Если уж на то пошло, то как же это, должно быть, сбивает с толку —словно войти в середине истории, когда рассказчик находится на полуслове. Внезапно вся энергия и хаос земной жизни, которые так завораживали его, теперь показались слепой паникой, отчаянной борьбой за достижение чего–то – чего угодно – за те несколько лет, что были им отпущены.
Но, казалось, даже сотрясающий землю катаклизм не мог нарушить установленный порядок службы. В назначенный час, как всегда, Восторг открыл дверь, и Ватлинг Неважный вошел, неся серебряный поднос с едой, которую Селемос не хотел. Перед заключенным поставили угощение, хрустальный кубок наполнили вином, а стражники наблюдали за происходящим от двери.
Но было одно отклонение от прежнего порядка – Восторг стоял на страже снаружи один.
«Где твой спутник?» – спросил Селемос.
«Он служит Скеррис», – проворчал Восторг.
«Его послали к северным воротам, – пояснил Неважный, – и он погиб в бою». Ватлинг вытер край кубка тканью.
«Наша цель – служить», – сказал Восторг.
«Я слышал истории о том, что лорд Боун создал нас, чтобы кормить эльфов-вампиров, но наши жизненные соки не смогли заменить некую сущность в крови смертных, и поэтому нас сочли неудачей». Неважный кивнул головой, словно извиняясь перед Селемосом за то, что был не более аппетитен, чем еда на тарелке. «Мы не достигли своей цели».
«Возможно, такие, как ты», – проворчал Восторг.
Неважный подошел к двери и через мгновение вернулся, неся сверток с одеждой. Он аккуратно разложил ее на кровати. Эльфийское одеяние древнего покроя, сотканное из мерцающей белой ткани, подходящее для принца. Пыль от взрывов снаружи испортила совершенство ткани; Неважный промокнул ее салфеткой. Удовлетворившись, он повернулся и оценил нынешнюю несочетающуюся одежду Ceлемоса – леггинсы и тунику, одолженные у Джона, испачканный в бою гамбезон, добытый у одного из налетчиков Железной Руки в Эрсфеле, новые сапоги, купленные в столице. Шлем, который он носил, чтобы скрыть свои эльфийские черты от смертных.
«Вам нужна помощь в переодевании, милорд?»
Он вонял потом, солью и рыбой, ихором дредворма и кровью мантикоры, грязью с крыш столицы и смрадом подземелий.
«Зачем мне переодеваться?»
Восторг стукнул обухом топора об пол. «Это приказ Скеррис».
«Мне она не приказывает».
«Она приказала нам охранять вас, милорд, – проворчал Восторг, – потому что все Перворожденные должны вернуться в Некрад. Но она не запретила нам причинять вам вред, если это необходимо. В самом деле, ваш призрак может быть гораздо менее обременительным, чем ваше живое воплощение».
«Она приказала нам одеть его в эльфийскую одежду, – заметил Неважный, – а мы вряд ли сможем это сделать, если ты изрубишь его на куски этим топором». Он повернулся к Селемосу.
«Я позабочусь о вашем имуществе». Ватлинг поднял шлем. Он осмотрел его в течение нескольких секунд, явно не впечатленный мастерством смертных, а затем начал полировать. «Но я бы посоветовал вам, милорд, подчиниться. Только глупец бросает вызов богине».
«Или герой».
«Мудрый Ватлинг, который разбирается в таких вещах, – произнес Неважный, – однажды сказал мне, что между ними нет разницы».
ГЛАВА 37
Более дюжины капитанов и дворян толпились вокруг палатки Толоса. Если бы среди них было больше безкорневых и низкородных, их можно было бы назвать разъяренной толпой, но поскольку у них было много титулов и гербов, на данный момент они представляли собой делегацию.
«Где, – прорычал сэр Кентон из Краунленда, – Железная Рука»?
«Я следовал за ним с Аршота, – проворчал воин, худой и с холодным взглядом, – и он никогда меня не подводил. Но он должен показаться».
«Он... послушайте, он…»
Со своего места на краю площадки Ольва слышала дварфа, но видеть его могли только те, кто стоял в первом ряду. Чертыхаясь, Толос вскарабкался на бочку и встал там, покачиваясь из стороны в сторону. Он поднял руки, и делегация замолчала.
«Он рядом! Вы можете увидеть его корабль в гавани!»
«Пока мы умираем на берегу!»
«Вы думали, что это будет легко?» – выплюнул Толос. «Вы думали, что Некрад будет взят за один день?»
Мимо Ольвы протиснулся рыцарь. Это был один из атарлингов Железной Руки, член ближайшего окружения, который был с ним с самого начала. «Толос, – сказал он серьезно, – Идмаер поклялся нам, что к этому времени он уже захватит Разрушитель Чар. Он сказал, что видел это. Сказал, что это судьба».
Толос поморщился, и Ольва поняла, что он принял критику старого товарища близко к сердцу. Дварф выпрямился и указал на город. «Да, и что еще видел Чудо-рыцарь в своих видениях? Наступающую тьму и конец гребаного мира! Вот почему мы здесь!»
«Я здесь ради добычи», – пробормотал один из капитанов наемников.
«Будьте вы все прокляты!» – крикнул Толос. «Ваши отцы и деды сражались с Некрадом и победили. Дварфы тысячи гребаных лет сражались с эльфами-колдунами. А вы прибегаете ко мне в слезах при первом же виде монстров? Жалкие».
«Человек не может бороться с магией», – пробормотал наемник, и многие поддержали его.
«Шесть рыцарей из моего дома, – провозгласил сэр Кентон, – погибли в пламени Каменного Дракона. Мой дед погиб точно так же, во время осады Брачана. Некрад никогда не был взят одной только осадой. Это безумие».
«Все под контролем, ясно?» – ответил Толос. «Этот дракон скоро превратится в руины. Вы увидите. Вы увидите. Дайте мне день».
Этого было достаточно для делегации, по крайней мере на тот момент. Они разошлись в разные стороны, возвращаясь к своим кострам. Остатки первоначальной армии Железной Руки расположились здесь, ближе всего к бухте. Новые рекруты, которые записались в столице, собрались на юге и разделились по лордам и провинциям. Группа воинов Диких, родичей Эрналы, также присоединилась к осаждающим войскам. Они тоже держались особняком, разбив лагерь на дюнах над бухтой. В армии снова произошел раскол.
Дварф вздохнул, увидев Ольву. «Полагаю, Ламмергейр не пришел вас спасать?»
«Если бы пришел, я бы не стояла здесь».
«Верно».
«Я была бы там, лечила раненых. Тот солдат прав – это безумие. Сколько жизней еще потратит Железная Рука?»
«Сколько погибло при Неповиновении?» – пробормотал дварф. «Или в осаде Брачана. Ты глуп, пока не победишь, а потом поэты назовут это мужеством. Вы – пленница. Нечего мне читать нотации. Что вам вообще нужно?»
«Серлис. Моя родственница. Есть о ней какие-нибудь известия?»
Толос провел ее в свою палатку. Полдюжины рыцарей и искателей приключений столпились вокруг Серлис. Она сидела, сгорбившись, у костра и дрожала, рассказывая свою историю. Ее доспехи рыцаря ужаса были покрыты слизью и запекшейся кровью из Ям, а левая рука, бедро и рана на боку были перевязаны свежими бинтами. Если она и заметила появление Ольвы, то не подала виду.
«После этого... еще один зал, – говорила она, – стены из голубого камня и шахта или колодец посередине. Там были призраки, но они были... светящимися. Они не убегали от наших факелов, как остальные. Я видела магические камни высоко на стенах, но не могла до них дотянуться».
Один из искателей приключений перебирал карты Ям, карты, которые Торун нарисовала много лет назад, водя по ним пальцем.
«Этого не может быть!» – возразил он. «Ты описываешь Колодец Святых, а он находится в полумиле к югу. Ты, должно быть, ошибаешься».
Серлис проигнорировал его. «Отродье Ям напало на нас слева. Оно было похоже на... мохнатого червя с паучьими лапками по всему телу. Оно было на потолке. Схватило Джеррика. Оторвало ему голову».
«Линнорм», – сказал другой искатель приключений.
«Я ударила его ножом прямо в горло, и он начал биться. Думаю, он столкнул сэра Каллума в колодец – я его больше не видела. Не знаю, что случилось с Парином. На него капала зеленая слизь, и он просто... растворился. Так что нас осталось только двое, и сэр Паллус бредил, ему мерещилось всякое. Нам пришлось повернуть назад».
«Где сэр Паллус?» – спросил один из лейтенантов Толоса.
Серлис указала на другой коридор на карте. «Где-то там он начал кричать, что я эльф-колдун и что он убьет меня. Я побежала. Он погнался за мной. Но там ждали еще линнормы». Она пожала плечами.
Толос склонился над картой. «Покажи мне, как далеко они продвинулись». Разговор перешел на обсуждение взрывчатки, подрывных работ и осадной техники. Ольва проскользнула мимо компании приключенцев и опустилась на колени рядом с Серлис.
«Ты в порядке, дитя?»
Серлис кивнула. Ее зрачки были как булавочные уколы, и она выглядела лихорадочно возбужденной под слоем запекшейся крови. «Альф хорошо меня научил. Продолжать. Завершить задание». Она повысила голос, прерывая совет Толоса. «Где Железная Рука?»
«Не беспокойся об этом». Толос покачал головой. «Хорошо. Попробуем еще раз. Келвар, ты ведешь новую группу по тому же пути. Просто иди как можно прямее, и окажешься под Каменным Драконом. Согласно карте, там должны быть магические столбы, раскаленные, как в кузнице. Найди их...»
«Проходы меняются», – сказала Серлис. «Эти карты ни черта не стоят. Но когда тот линнорм убил Джеррика – в коридоре, из которого он вышел, воздух был отвратительный. Было так жарко, что становилось больно. Отправь меня вниз еще раз, и я найду этого дракона».
«Тогда ты с Келваром», – сказал Толос. «Мне нужно, чтобы вы уничтожили этого дракона, и как можно быстрее. Пока эта тварь изрыгает на нас огонь, мы не сможем как следует взяться за стены».
«Я хочу быть посвященной в рыцари, – напомнила ему Серлис, – Железной Рукой».
«Просто убей этого гребаного дракона».
Авантюристы ушли, чтобы подготовиться. Серлис хромая пошла за ними, оставив Ольву и Толоса одних в палатке.
«Где Железная Рука?»
«У постели своего сына. Он не отходит от ребенка». Дварф начал сворачивать карты, не глядя на Ольву. «Но он не задержится надолго».
«Я могла бы помочь».
«Найди мне путь в Некрад, это поможет. Принеси мне черный меч, это поможет». Он повернулся и ушел. Его небрежность привела Ольву в бешенство. Она чувствовала себя пренебрегаемой, багажом, который тащили по всему миру, а потом признали бесполезным. Это напоминало ей о первых днях в Некраде, когда ей нечего было делать, кроме как сидеть и беспокоиться. Ей казалось, что она умаляется, что все, чего она добивалась в своей жизни, исчезает. Она больше не была Ведьмой из Эрсфеля – и пока носила это проклятое ожерелье из плюща, больше не была Перевертышем. Селемос называл ее Вдовствующей королевой, но его не было, и она давно отказалась от этого титула. Какое-то время они относились к ней как к важной заложнице, но было ясно, что Толос, по крайней мере, оставил всякую надежду на то, что Альф появится с Разрушителем Чар, так что пристальное наблюдение за ней больше не имело значения. Еще один сброшенный облик.
Что скрывалось за всем этим? Испуганная мать? Двадцать лет назад она ковыляла по Дороге, преследуя Дервина, полная решимости защитить его от всего мира. Теперь она беспокоилась о Серлис. Абсурдно, но, учитывая все опасности, которые ее окружали, от жестоких мужчин до отродий Ям и от любой темной магии, которая витала в городе, ее мысли обратились к матери Серлис, Квенне, в Эрсфеле. Она представила, как Квенна стучит в дверь ее дома. Где мой ребенок, вдова Форстер? Где твой братец, забивающий ей голову всякой ерундой? А Томад – он не осмелился бы задавать ей вопросы, но его серьезные, печальные глаза осуждали бы ее. Она беспокоилась о Джоне, о Пердии, далеко за горами, и о Селемосе за стенами.
Была еще одна роль, которую она играла – плачущая скорбящая, держащая на руках тело Галвина. Она молилась, чтобы ей не пришлось возвращаться к этому.
Она бродила по лагерю, ища место, где могла бы пригодиться. Никто за ней не следил. Если кто-то и видел ее, то не узнавал в ней сестру Ламмергейра, Ведьму из Эрсфеля или королеву Некрада, а видел только старую бродяжку, лагерную прихлебательницу.
Она могла сбежать. Никто не остановил бы ее. Но на востоке находилось море, а на западе – опасные земли Кладбища. На юге располагалась дорога, ведущая вдоль побережья, через Дварфхольт и к Ущелью, к Ардену, а затем обратно через столицу, мимо Олбери-Кросс и дальше, дальше, пока она не дошла бы до Эрсфеля в его маленькой долине, и земля не приветствовала бы ее дома. Или на север, на север, к Дикому Лесу, к Даэрох Налу и холму, где Лат учил ее. Если бы не ожерелье из плюща, она, возможно, рискнула бы. Но она была заперта в этой старой коже и не смела уйти.
Спешно собранные припасы из Некрада были сложены на берегу, как будто все склады и кладовые Саммерсвелла были выброшены штормом на берег. Ольва нашла себе там занятие: распаковывала мешки с овощами, ходила за пресной водой. Она терпеть не могла бездельничать.
Флагманский корабль Железной Руки оставался на якоре у берега, последний из флота. Она смотрела на него, чистя заплесневелые морковь и пастернак, а кожура плавала по черному морю, как утонувшие тела.
У постели своего сына, сказал Толос. На смертном одре.
«Ты думаешь, ты первый, кто потерял ребенка?» – обратилась она к далекому кораблю. «Вот что приносит война. Все твои поиски и пророчества, твои видения и амбиции, все твои грандиозные рассказы, – они упускают такие моменты». Она жестко обработала еще одну морковь, нанося по ней удары с бессильной яростью. «Или приукрашивают их. О, они расскажут прекрасную историю о смерти твоего сына. Как он сражался с Ламмергейром на Перевале Ворона, да? Они будут петь о нем песни, воздвигать памятники. Мученик, который вдохновит других». Она указала ножом на лагерь. «Каждый из них – чей-то ребенок. Эльфы тоже. Всегда найдется какая-нибудь мать, рыдающая над телом, какой-нибудь отец, стоящий беспомощно. Или ужас сделает их такими жестокими, что они станут зверями, в которых не останется ни капли сострадания. И я знаю, что так устроен мир. Знаю, что всем нам суждено страдать и умирать. Я живу этим, я чувствую это».
Ожерелье из плюща затянулось, когда она вспомнила свое посвящение под Даэрох Налом, как прикоснулась к силе земли, почувствовала цикл смертности, жизнь и смерть, перетекающие друг в друга. «Ах, дай мне договорить», – пробормотала она.
Она направила нож на корабль Железной Руки. «Альф всегда говорил, что он не лучше и не достойнее других. Что он пережил приключения, потому что ему повезло, потому что Девятеро помогли ему. Он был честен в том, что значит быть героем. Я бы хотела...»
Гром заглушил ее слова.
Бушующий огненный шар осветил небо над Некрадом. Ольва помчалась по дюнам, ее журавлиная нога увязала в черном песке, пока она не добралась до вершины и не увидела...
Каменный дракон разбился.
Каменный дракон умирал.
Дюжина статуй охраняла стены, извергая пламя. Это пламя победило Диких, когда те в последний раз атаковали город, победило лорда Брачана, когда он осаждал город во время войны с лордом Боуном. Драконы делали Некрад неприступным.
Теперь один из них умирал. Первый взрыв разворотил статуе брюхо, разлив лаву по грязи. Сквозь облака зловонного пара Ольва могла видеть, как сломанный дракон корчится, вторичные взрывы разбрасывают обломки высокими дугами, которые с плеском падают в бухту позади нее. Волны жара захлестнули лагерь. Каменный дракон снова содрогнулся, еще один внутренний взрыв, и еще, пока...—
«Я же вам, блядь, говорил!» – закричал Толос.
Взметнулся столб пламени, и на мгновение вспыхнул катаклизм.
Дракон умер, и в своем разрушении обрушил большую часть стен Некрада. Белые стены, украшенные изображениями древних подвигов эльфов, разлетелись на куски и рухнули. За ними пламя осветило Санкцию, и горящие куски статуи дракона дождем посыпались на город.
«Железная Рука!» – закричали солдаты. «Железная Рука! Чудо от Чудо-рыцаря!»
Агония Каменного Дракона вызвала волны на глинистых равнинах, создав ландшафт из полукруглых хребтов и оврагов. Верхний слой запекшейся грязи ломался под ногами Ольвы, когда она бежала ко входу в Ямы. Ей пришлось перелезать через остатки траншей, вырытых саперами Толоса. Взрыв частично разрушил их, оставив лишь неглубокие шрамы на ландшафте. Она шла по ним, пока не дошла до края большой шахты, которую они выкопали, ямы, ведущей в Ямы. Стены более глубокого котлована были укреплены брусьями, снятыми с кораблей, и хотя западная стена шахты опасно прогибалась, она устояла. Внизу из входа в подземелье хлестала горячая, пузырящаяся грязь.
Другие солдаты пробегали мимо нее, спускаясь вниз и вглядываясь в темноту Ям. Они кричали имя Серлис и имена других искателей приключений, которые ушли с ней. Их крики эхом разносились по лабиринту. Ответа не было. Никто из них не осмеливался войти в подземелье.
Медленно, чувствуя, что ее старые конечности болят от усилий, Ольва спустилась к ним. Горячая грязь обмывала ее ноги, обжигая журавлиную. Она вглядывалась в темноту, ощущая знакомую вонь Ям. Дервин умер там, внизу. Там обитали ужасы.
«Дайте мне огонь», – прохрипела она.
Один шаг, потом другой, и еще один, в темноту.
Но вскоре она нашла Серлис. Та лежала посреди прохода, почти в пределах видимости от входа. Она лежала, как труп для погребения, с кинжалом на груди. Ее доспехи рыцаря ужаса были покрыты сажей, грязью и кровью, и разорваны множеством ударов, но она была – что казалось невозможным – жива.
Вокруг нее в грязи виднелись отпечатки ног. Ее принесли сюда.
Ольва наклонилась и понюхала дыхание Серлис.
Целебное снадобье.
Серлис цеплялась за Ольву, когда они возвращались через Кладбище. Она едва осознавала, что происходит вокруг, настолько измученная, что не могла стоять на ногах, но в то же время настолько охваченная боевым безумием, что вздрагивала от каждого звука, каждого движения. Она крепко сжала рукоять своего зачарованного кинжала и не хотела ее выпускать. Лезвие было обожжено. Ольва догадалась, что им был пронзен какой-то жизненно важный орган Каменного Дракона.
«Все в порядке, – прошептала Ольва, – теперь ты в безопасности». Утешительная ложь, но что еще она могла сказать? Серлис непонимающе посмотрела на нее. Губы молодой воительницы шевелились, но она не издала ни звука.
Воспоминание: много лет назад Альф и Остальные Девятеро прибыли в Эрсфель, чтобы найти убежище. Серлис двигалась так же, как и они, словно была мешком с битым стеклом, острым, твердым и хрупким одновременно. Настолько потрясенные тем, что они видели и делали, что забыли, как жить в мире, не наполненном ужасами.
